Часть 5

Глава пятая, в которой Маринетт фотографирует *** Маринетт украдкой наблюдает за Габриэлем. Она не может на него не смотреть, это получается как-то само собой, он притягивает ее взгляд, как и многие другие взгляды, потому что он особенный — самый яркий человек, которого она когда-либо встречала. Даже когда он зол или когда пытается наставлять других, он все равно источает особую магическую энергию, от которой у Маринетт ноги подкашиваются, особенно, когда он смотрит на нее. После того невинного поцелуя она не может не думать о нем. Он занимает все ее мысли, она строит день, ориентируясь исключительно на его желания и просьбы, он пишет ей по вечерам, и она бежит отвечать, даже несмотря на то, что они больше не выходят за рамки рабочих отношений. По вечерам дома она порой пересматривает интервью с ним — ей стыдно, но одновременно очень интересно, каким человеком он был, когда она была еще только в проекте у своих родителей. Последние двадцать лет он дает не так уж много интервью, их можно пересчитать по пальцам, но и это кажется ей сокровищем. Порой она засыпает, слушая его бархатный голос, и это определенно не кажется ей чем-то нормальным, но она просто не может остановиться. Всякий раз, когда он входит в мастерскую, ее сердце начинает биться чаще, а дыхание спирает. Когда он склоняется над ней, просматривает ее идеи, хвалит, делится своими мыслями, Маринетт может думать только о том, что хочет его коснуться, провести рукой по его пальцам. Сначала она старательно отталкивает эти мысли, но через пару десятков смиряется. Маринетт не понимает, что с ней происходит, она не хочет думать о своем интересе, о своем почти помешательстве, но думает все равно — он смотрит на нее, а ей кажется, что весь мир сужается до крошечной точки, до узкой полоски, которая ведет только к нему. Она работает для него столько, сколько никогда в своей жизни не работала, она выполняет любые его указания и с нетерпением ждет каждого вечера, чтобы остаться с ним наедине. Иногда он что-то ей рассказывает, но порой позволяет ей говорить и слушает так, как никто никогда ее в жизни не слушал. Ей кажется, будто ему интересно каждое ее слово, будто каждый раз она говорит что-то очень важное, и даже если он мягко поправляет ее, у нее не появляется ощущения, будто она ни на что не годна. Больше он так не разговаривает ни с кем из мастерской. Это льстит ей, но еще вызывает больше вопросов, чем ответов, таких же непростых, как и все, что его окружает. Маринетт чуть приподнимает голову от выкройки, не способная сосредоточиться как следует, пока Габриэль ходит по мастерской, влезая в каждое дело, которое считает стоящим своего внимания. Она наблюдает за тем, как он склоняется над столом Мишель и в очень саркастической манере что-то ей говорит, и случайно отрезает ненужный кусок, едва не превращая в простой обрез ткани то, над чем работала последние четыре часа. С тихим вздохом отложив ножницы, Маринетт берет в руки замигавший телефон и открывает 49/376 уведомления. Алья: Что делаешь? Маринетт начинает было рассказывать, что у нее не очень-то гладко сегодня идет работа, но почти сразу стирает и мельком смотрит на Габриэля. Он на нее не обращает никакого внимания — стоит, упершись ладонью в стол Мишель, нависнув над сотрудницей, нагло смотрящей ему прямо в глаза, и что-то экспрессивно объясняет, размахивая второй рукой. Не удержавшись, она быстро его фотографирует и сразу же отправляет Алье. А: Как журналист и фотограф могу сказать тебе, что ты влюбилась по уши, девочка, и это я не про само наличие фотки. Маринетт удивленно поднимает брови, чуть поворачиваясь в своем кресле. Не понимаю, о чем ты. А: Ври больше. Поверь, фотография всегда расскажет, если фотограф влюблен в модель. А ты влюблена. — Маринетт? — А?! — она подскакивает, прижимая телефон экраном к своей груди, и резко оборачивается, встречаясь с Габриэлем глазами. Он смотрит на нее как-то странно. Одновременно с насмешкой и лаской, скрытой от привычного взгляда, но Маринетт почему-то видит больше, чем должна. Он опускает взгляд на ее руки, прижимающие к груди телефон, на судорожно сжавшиеся пальцы, и снова смотрит ей в глаза. Маринетт пытается успокоиться и сделать вид, что ничего такого не делала и вообще не видит причин, по которым Габриэль мог подойти к ней, но понимает, что по ее лицу видно все, хочет она этого или нет. — Вы фотографируете? — он чуть склоняется к ней. Она видит за линзами очков его огромные глаза, глядящие в самую душу, и забывает, как дышать. Боже, что, если Алья права? Она влюблена в него. Она резко подскакивает, когда Габриэль протягивает к ней руку, явно прося телефон, и ловко выбирается из кресла. — Нет, я-я даже не знаю, о чем вы, что такое фотография, это такие квадратики на пленке, да? Но ведь у меня нет пленки, и вообще мне срочно надо полить цветок, да, он зовет меня, извините, — Маринетт, ощущая, как позор неминуемо настигает ее, собирается было поспешно сбежать, но Габриэль успевает мягко перехватить ее за плечо. Маринетт замирает, стараясь не дышать. Прикосновение жжет ее кожу через рубашку. — Мы можем пройтись до вашего цветка вдвоем? Габриэль прекрасно знает, что нет никакого цветка. — Зачем? — сипло спрашивает Маринетт, смотря ему прямо в глаза, и Габриэль, сдерживая усмешку, кладет ладонь ей на спину и подталкивает ее чуть вперед, в сторону выхода в коридор. — Вы хотите меня тихонько убить и спрятать в подсобке, чтобы меня никогда не нашли? 50/376 — Кто же раскрывает такие планы, когда вокруг столько свидетелей? — говорит Габриэль таким серьезным тоном, что Маринетт невольно оборачивается, чтобы убедиться, что ей не следует начать кричать. Но глаза его светятся плохо скрываемым весельем. — Как жертва я имею право знать, — говорит Маринетт, позволяя вывести себя в тишину коридора. Его прикосновение пощипывающими мурашками остается между лопаток, когда он все-таки убирает руку. — Считаете меня таким? Неужели вы не ожидаете от меня ничего иного в подсобке, кроме как такого зверства? — Я-я… — Маринетт моментально проглатывает язык, потому что она представляет очень и очень много вещей, которыми они могли бы заняться наедине в темной подсобке. Ноги начинают ее подводить, поэтому она выдавливает из себя улыбку. — Я лучше не буду говорить, о чем я думаю, иначе вы меня уволите. — До увольнения недалеко, если вы фотографируете незаконченные работы, — голос Габриэля становится серьезнее, когда он показывает пальцем на ее телефон, который она до сих пор прижимает к груди. — Разве в договоре не было написано, что это запрещено? Я молчу уже о том, что вас ждет, если вы их кому-то отправляете. — Кто вам сказал, что я фотографировала незаконченные работы? — слабо, но довольно возмущенно сопротивляется Маринетт, понимая, что сама же себя загоняет в ловушку. — В договоре было сказано только про работы, документы и любые другие материалы, обнародование которых нарушит авторские права. Но я что-то не помню, чтобы там говорилось о людях. Или отправлять ваши фотографии теперь тоже нарушение авторских прав? Маринетт закрывает рот слишком поздно. Габриэль удивленно смотрит на нее. — Вы фотографируете меня? — уточняет Габриэль непередаваемым тоном голоса, и Маринетт готова сделать что угодно, чтобы не чувствовать сейчас такого ужасного смущения от его проницательного взгляда. Даже если бы прямо сейчас он прижал ее к стене и поцеловал, она бы не ощущала столько неловкости. От этой мысли ее щеки начинают гореть еще сильнее. — Могли бы попросить, а не делать это исподтишка. — О, это очень интересно звучало бы, просьба века, вы бы, конечно, ни за что мне не отказали, — нервно фыркает Маринетт и запускает руку в волосы, почти в панике понимая, что это переходит всякие границы, но все равно не может остановиться, потому что ее уже несет вперед на крейсерской скорости: — Месье Агрест, я нахожу вас очень красивым и мне нужно похвастаться подруге, что вы в двух метрах от меня, так что не могли бы вы оторваться от своих важных дел и попозировать мне? — Вы еще и подруге хвастались. Маринетт почти готова себя убить, но максимум, который она может себе позволить, это закрыть лицо ладонью и глухо застонать. 51/376 — Господи, ну конечно, — Маринетт не отнимает ладони, замирая в острой надежде, что прямо сейчас, прямо в этот миг в открытое неподалеку окно влетит шаровая молния и ударит прямо в нее. Но, разумеется, этого не происходит. Она ждет еще пару секунд, а затем медленно опускает руку и смотрит на Габриэля с легкой усмешкой, полной обреченности. — Неужели вы не догадываетесь, какие чувства вызываете у людей? Что-то я очень в этом сомневаюсь. Да, я хвастаюсь подруге тем, что работаю с вами и могу вас видеть. Сомневаюсь, что я такая первая. — Вообще-то, да, — фыркает Габриэль, чуть прислонившись плечом к стене и скрестив руки. — Разве не очевидно, что мои работники от меня не в восторге? — спрашивает он таким же тоном, что и она. — С чего бы это? Они вас боготворят, — чуть менее уверенно говорит Маринетт и тоже прислоняется к стене, совсем рядом с ним, только спиной. Она смотрит вперед, в узкую щель вентиляции, и пытается не думать о том, что чувствует на своей коже его взгляд. — Замирают в вашем присутствии, следят взглядами… — Потому что я им не нравлюсь, Маринетт, я пугаю их, — прерывает ее Габриэль. — Мной восхищаются только те, кто меня не знает. — Могу поспорить, что это совсем не так, — произносит Маринетт почти возмущенно и осекается. Габриэль моментально выпрямляется, отстраняясь от стены. — В любом случае, напоминаю о том, что фотографировать все, кроме людей, — выделяет он насмешливо, заставив Маринетт покраснеть, — запрещено по договору. И если вам так хочется похвастаться работой, просто скажите прямо. Чтобы не возникало больше подобных… казусов. — Я честно исполняю условия договора, месье Агрест, — Маринетт упрямо вскидывает голову, даже если больше всего на свете ей хочется спрятаться от его взгляда. — Хотите убедиться, что так и есть? — она протягивает ему телефон с гулким стуком сердца. Если он возьмет его и прочитает переписку… Но Габриэль на телефон даже не смотрит. — Я доверяю вам, — говорит Габриэль, чуть склоняя на бок голову, все еще словно пытаясь понять, о чем она думает, потому что не отводит пристального взгляда. — И верю, что вы не лжете и в другом. Вряд ли вам это выгодно. И вы не такой человек. — Я бы действительно не стала делать ничего подобного, — решается сказать Маринетт, убирая телефон в карман. — Но меня удивляет, что вы так решили, ведь наши суждения о людях довольно часто ошибочны. — Согласен, — отвечает Габриэль спокойно и чуть ей улыбается, будто принял ее слова на свой счет. — Но ничего из моих слов не было обвинением, Маринетт. Вы должны понимать, почему я спрашиваю вас. — Я понимаю, месье Агрест, просто иногда не могу себя остановить, — вырывается у нее прежде, чем она успевает хотя бы подумать. Пару секунд Маринетт кажется, что ей бы стоило походить на какие-нибудь курсы медитации или по сокрытию эмоций, но в следующий миг взгляд Габриэля, полный удивления, вытесняет из ее разума все постороннее. — Это и так непросто. 52/376 — Вы думаете, мне это дается легко? — тихо спрашивает Габриэль с какой-то странной, посторонней интонацией. Маринетт пристально смотрит на него, но не может понять, говорят ли они о разных вещах или об одном и том же. — Порой мне страшно даже попытаться вас понять. — Да, мне тоже, — тихо отвечает Маринетт. Это правда. Ей страшно подумать, что именно испытывает к ней Габриэль, страшно надеяться, делать шаги вперед, пока он стоит и просто смотрит на нее. Она обороняется, потому что не знает, где пролегают его границы, не знает, чего он на самом деле хочет и до какого предела она может дойти, если будет идти вперед с той же скоростью. — Но я говорю вам правду. Поверьте мне, — она делает паузу, чтобы вдохнуть. — Я верю, сказал же, — Габриэль смотрит ей прямо в глаза, снова чуть улыбаясь, и Маринетт стоит огромного труда не отвернуться и выдержать этот взгляд. — Даже когда не понимаю ваши мотивы. — Мои мотивы просты, как дважды два. То, что первое приходит на ум, и есть правда. Они замирают друг напротив друга. Маринетт едва дышит от собственной смелости, от того, что она позволяет себе открыться, сказать то, о чем не позволяет себе даже думать — и это страшно, страшнее, чем просто желать, чем касаться, чем ждать мимолетной близости и понимать, что ждешь. На ее губах горит воспоминание о прикосновении к его щеке. Она приподнимает голову и думает, что если бы он сейчас действительно поцеловал ее, она ни слова не сказала бы против. Но она не понимает, что ему нужно, она не понимает, на каком языке он с ней говорит, на что намекает, и может ли она вообще на что-то надеяться. Он кажется таким потерянным в этот момент, что Маринетт начинает жалеть, что подняла эту тему. — Нам нужно вернуться, Маринетт, — с заминкой произносит Габриэль, хотя явно хочет сказать что-то другое, и делает крошечный шаг в сторону, собираясь вернуться обратно в мастерскую, но замирает и снова переводит на нее взгляд. — Отложим этот разговор, хорошо? — тон Габриэля звучит так, что Маринетт сразу понимает — они никогда об этом не поговорят. — Это очень непростые темы. — Это всегда непросто. Если откладывать, — еле слышно соглашается Маринетт, не зная, как заставить себя на него посмотреть. Габриэль решает эту проблему за нее. Он делает шаг к ней, касается ее волос, и Маринетт поднимает голову. Она ему интересна — Маринетт не знает, почему, но чувствует это в его словах и взглядах, — и сама мысль об этом наполняет ее глубоким чувством, которое она прежде до конца не осознавала. Габриэль убирает выпавшие из ее прически пряди назад и мимолетно гладит ее по шее. — Не знаю, откуда в вас столько смелости, — говорит он, внезапно очень интимно и искренне. Его голос тоже звучит как прикосновение. — Ну, знаете, — Маринетт немного криво улыбается и проводит пальцами там, где он только что ее гладил. Габриэль провожает это движение странным, растерянным, почти неловким взглядом. — У меня нет выбора. Никогда не было. Это ее привычка, идти вперед, даже если страшно, она 53/376 досталась ей вместе с талисманом, вместе с ответственностью, свалившейся на нее в четырнадцать лет. Она была такой маленькой, такой хрупкой, но ей пришлось стать старше и мудрее, ей пришлось научиться стискивать зубы, прыгать с обрыва, спасать людей, беспрерывно думая по ночам о том, что было бы, если бы она просто не успела применить талисман. Много лет ей было невыносимо страшно просыпаться в ожидании новостей о том, что Ледибаг не успела, что она спала, пока происходили ужасные события, и много лет ей приходилось улыбаться и шутить, даже если груз на плечах становился невыносимым. Теперь преодоление себя стоит для нее много меньше, но вовсе не означает, что это не сложно. Что когда он ее касается, ее ноги не подгибаются от страха. Что когда она делает шаг вперед, к нему, ей не кажется, что она совершает ошибку. Маринетт столько раз совершала ошибки в своей личной жизни, что теперь не уверена, что знает, как правильно ею распоряжаться. Она не понимает, что Габриэль на самом деле от нее хочет, о чем и на каком языке они говорят, приходят ли ему в голову похожие мысли или она для него лишь девочка, которую пришлось взять к себе на стажировку. Она вообще ничего не понимает, когда дело касается Габриэля, он для нее — чистый лист, колода карт, из которой какую бы она не выбрала, все равно не поймет значения. Маринетт даже не уверена, что ей вообще это нужно. Она просто на самом деле слишком привыкла идти вперед, чтобы сейчас просто остановиться. — Выбор есть всегда, — мягко качает головой Габриэль, — просто вам он не нравится. Маринетт прикрывает глаза. Она ощущает парфюм Габриэля, сладость и свежесть, причудливо смешанную в одном флаконе, ощущает его присутствие в своем пространстве, его тело, совсем близко, так близко, что она может дотронуться, если захочет открыть эту дверь. Она мысленно берется за ручку и… отступает. Ей хочется спросить, а какой она, по его мнению, человек. Хочется понять, что он думает, что знает о ней. Узнать, что он представляет перед своим внутренним взором, когда слышит ее имя. Она задается этими вопросами, но не может заставить себя спросить, не чувствуя, что имеет на это право, ведь это касается не только ее, но и его эмоций. — Вы, кажется, говорили, что нам нужно вернуться, — слабым голосом говорит Маринетт и решается открыть глаза, чтобы посмотреть на Габриэля. По его лицу нельзя понять, о чем он думает и что чувствует. Но взгляд его кажется отсутствующим. — Да, нужно, — он кивает тверже, соглашаясь то ли с ней, то ли с какими-то своими мыслями. — Мы могли бы сейчас поработать вместе, у вас есть время? Маринетт не знает, стоит ли им это делать, но отказать своему начальнику она не может. Даже когда он спрашивает, это не значит, что у нее есть выбор. Но ей все равно очень нравится, когда он спрашивает — в такие моменты она чувствует себя человеком, а не машиной для рисования. — Конечно, у меня как раз есть несколько новых идей, — говорит Маринетт, направляясь за ним обратно в мастерскую. Она собирает со стола все свои вещи и переносит их в кабинет Габриэля, как они и договаривались. После этого 54/376 разговора Маринетт чувствует себя довольно странно в его обществе и не знает, куда себя деть, и лишь огромным усилием воли заставляет себя сосредотачиваться на работе. В остальном, если не считать какого-то физического напряжения, ей с ним невероятно легко. Они едва не договаривают друг за другом предложения, когда работают, и это окрыляет Маринетт, восхищает больше и сильнее, чем сама возможность работать в знаменитом Модном доме. Может быть, Алья права, и она действительно к нему неравнодушна. Теперь это не кажется ей таким странным. Куда страннее осознавать, что, кажется, и Габриэль не просто так ее выделяет из всех — не только за талант или из-за того, что она лучшая подруга его сына. Они сидят до самого позднего вечера — за большими окнами кабинета уже начинает темнеть, но никто из них не обращает на это внимание. Габриэль, забывшись за рисованием, пока Маринетт пытается начертить выкройку, рассказывает ей истории из своего прошлого опыта. Так, Маринетт узнает о его наставнике, который был ему ближе родителей, о его некоторых школьных друзьях, о том, как Габриэль сбегал с пар в университете и как брал дополнительные часы в мастерской, чтобы смотреть, как его наставник работает в кабинете. Она слушает его, почти не дыша, стараясь даже не показывать, что она существует, лишь бы он не замолчал. Но в какой-то момент он все равно прерывает себя, отворачивается, словно не верит, что ей может быть интересно, и с двойным усердием принимается разглядывать собственный рисунок. Маринетт никак не может набраться смелости и попросить его продолжить, и между ними повисает неловкая пауза. — Вам это, наверное, не слишком интересно, — вдруг говорит Габриэль, не поворачиваясь к ней. — Вы можете меня останавливать, когда я перехожу границы или слишком вас утомляю. Адриан всегда смеется над тем, что я не умею молча работать. — Мне очень приятно вас слушать, — поспешно говорит Маринетт. — У вас красивый голос и интересные истории. Никогда не пробовали озвучивать рекламы? — она улыбается, когда видит его недоуменное лицо, и чуть фыркает, добавляя: — Ну, знаете, те, которые слушаешь и думаешь: «Боже, если бы он заговорил со мной, с меня бы спал лифчик». — Очень интересное сравнение, если учесть, что мы говорим о моем голосе, — осторожно замечает Габриэль, и Маринетт моментально прикусывает язык. Более прямо свое к нему отношение она выдать не могла. Она радуется, что он на нее не смотрит, и быстро опускает голову, начиная разглядывать свои руки. Что она вообще может ему на это ответить? Кроме, пожалуй, правды. Но на правду у нее нет ни сил, ни смелости. — Ну, это гипотетически, не в прямом смысле, — бормочет Маринетт. — Что-то вроде, ну… ну как сказать, что я умру за ореховую пасту — разумеется, вы ведь не будете этого делать, даже если так выражаете свою любовь к ней. — Стараюсь не говорить то, что на самом деле не думаю, — тихо отвечает Габриэль. Маринетт позволяет себе поднять глаза. Она может поклясться, что 55/376 услышала в его голосе разочарование и робость, но внешне он ничем не отличается от себя обычного. — Мне на самом деле нравится ваш голос, — говорит Маринетт и крепко сжимает в пальцах линейку, пытаясь найти хоть какую-то опору, потому что ей кажется, что она летит в пропасть. — И ваши истории… Вы не представляете, как хорошо вы говорите и как интересно вас слушать. Когда вы говорите, мне проще сосредоточиться на работе, — она делает паузу, которая повисает между ними немым вопросом. Он смотрит на нее так, словно хочет что-то сказать, но не думает, что это того стоит. Он смотрит на нее, а ей кажется, что с ее души снимают оболочки, одну за другой, пока не обнажается нечто, что она сама изо всех сил старается не замечать. — Спасибо, — говорит Габриэль и устало опускает планшет. Он поднимается, незаметно расправляет уставшие плечи и неспешно проходит к окну, за которым светятся огни вечернего Парижа. Маринетт неотрывно следит за ним взглядом, тоже откладывая в сторону свою работу. Она не понимает, что будет в следующий миг, что он скажет, прогонит ли ее, попросит на время оставить или напротив поделится чем-то, что ей, наверное, не стоит знать. Не понимает, но это не вызывает в ней тревоги, ей не страшно рядом с ним, ей не хочется спрятаться, даже когда она говорит глупости, потому что по какой-то странной причине раз за разом он просто принимает ее такой, какая она есть и не осуждает. Габриэль устало касается пальцами своего лба. — Вам нужно отдохнуть, — мягко говорит Маринетт прежде, чем успевает себя остановить. Она не видела, чтобы за весь день он сделал хоть один перерыв, за исключением того короткого разговора с ней в коридоре, но ей не кажется, что это помогло ему расслабиться, скорее наоборот. Маринетт тоже чувствует усталость, но она так привыкла к тому, что вся ее жизнь всегда одно сплошное напряжение и череда нескончаемых дел, что это не кажется ей обременительным. И, тем не менее, она чувствует укол беспокойства, когда видит, как Габриэль, который ей совсем небезразличен, загоняет себя до того, что едва может стоять на ногах. — Наверное, нам правда лучше продолжить завтра, — виновато говорит Габриэль, не поворачиваясь к ней. Маринетт поднимается тоже, расправляя ноющие от работы плечи, и подходит к нему ближе. Она встает рядом, всего в нескольких шагах — смотрит туда же, куда и он, позволяя тишине и красоте летней ночи охватить ее уставший разум, и мимолетно думает о том, как невероятно ей повезло. Еще месяц назад она не могла и представить, что будет стоять в мастерской Габриэля Агреста рядом с ним после очень долгого рабочего дня с осознанием того, что делает что-то очень важное впервые с тех пор, как Бражник исчез из Парижа. — Если вам будет интересно. У нее появился шанс. И она ни за что не позволит себе проиграть. Маринетт касается рукава его пиджака. — Будет, — тихо говорит она, улыбается, мимолетно скользя взглядом по его лицу, и снова отворачивается к окну. Внизу словно в замедленной съемке проносятся машины, для которых нет никакой разницы, сияет ли над ними солнце или отражается луна, шагают по бледно освещенным улицам люди — 56/376 жизнь в Париже кипит, несмотря на поздний час, и лишь в их с Габриэлем мире, в этой маленькой комнате, похожей на убежище, царит глубокая тишина. Маринетт не убирает руки, а Габриэль не стремится отодвинуться. В их отношениях столько странного, недосказанного, но правильного, что в этот миг Маринетт рядом с ним спокойнее всего на свете, и она внезапно осознает, что ни на что это не променяет. ***