17 Моя работает

      Спасибо она тебе за это не скажет       Лондон, Великобритания, 03.15.2024, GMT 07:34 AM       Грейс Сьюзан Мерфи       НАТО, Совет по разведке              Когда она вошла в допросную комнату, Мактавиш стоял справа от дверей в классической позе ублюдка, который на данный момент еще не вышел из себя, но лучше ему не перичить: ноги на ширине плеч, руки за спиной в замке. Джексон сидела, уперевшись локтями о стол — сидеть ей вообще было больно, и она пыталась, опираясь на руки, снять нагрузку с позвоночника и реберной клетки.              Он посмотрел на нее и не успел поздороваться.              — Спасибо, сержант, вы можете быть свободны, — сказала Грейс. Парень по позывному Соуп кивнул головой и покачнулся, чтобы выйти, но она спросила еще: — Вы же в первый раз в здании MI6, сержант? — Мактавиш пришел в отряд Прайса, пока она была в Бельгии, его дела она знала только по бумагам. Он успел покачать головой, но ответ она знала, так что продолжила: — Прайс и Райли задержатся. Вас встретит в коридоре моя коллега, позвольте ей вас проводить.              — Спасибо, мэм.              И он вышел.              Грейс осталась в допросной комнате наедине с Айрис Джексон, которая не поднимала на нее взгляд и упорно сверлила глазами стол. У Грейс не было иллюзии, что ее притащат невредимой, но ее состояние она недооценила. Прайс, обещая, что проблем с Райли не будет, имел в виду, что он ее не убьет, как обещал. Что ж, Джексон была жива, в сознании и вменяема, но ее сознание и вменяемость вызывали соболезнование, потому что означали, что ей больно на трезвый рассудок. Учитывая, что у нее телефон разрывался от союзников, требовавших допрос с информатором, раз они ее вернули, Грейс придется огорчить нескольких очень влиятельных людей, что Джексон не может ни с кем говорить.              По состоянию физического здоровья.              — Джексон, — начала Грейс, но она ее перебила.              — Мэм, я не могу вернуться.              И по состоянию ментального здоровья и когнитивной целостности, видимо.              Грейс положила на стол бумаги — по большей части пустые листы для ее личных записей по ходу нескольких следующих часов — подошла к столу ближе.              Не может вернуться? Это она про что?              Боится возвращаться в Лондон?              — Посмотри на меня, — сказала Грейс, и когда остановилась у стола, уперлась у него руками, чтобы посмотреть на Джексон поближе. Она подняла на нее взгляд. Знакомый тип взгляда, который Грейс был известен в меру того, что Найт проводил операции внедрения такого уровня сложности, что люди, если возвращались живыми, смотрели на это возвращение как на проклятье и на человека, его устроившего, как на палача. Здоровая реакция после долгосрочного цирка с переодевашками — страх продолжения. Она боится, что Грейс вернет ее в регион.              К ее чести будет сказано, Грейс не планировала.              — Объясни.              Грейс могла бы сама кратко описать четыре ключевые причины, почему она не намерена возвращать Айрис обратно — это при всех реалиях ареста компрометация прикрытия, это стоимость, разрозненность сил в регионе, которую не покрыть единственным внедрением и наконец ее личная незаинтересованность в осколках Федерации впредь. Была еще причина четыре с половиной — Грейс Мерфи мало интересовали операции такого рода, а кроме Грейс Мерфи за нее вряд ли кто-то возьмется в британском офисе. Но Айрис преследовала паранойя, хоть и вполне объяснимая, но не поддающаяся доводам извне. Джексон придется самой осознать, что это было бы опрометчиво, засылать ее обратно.              Ну или осознать — это сильно сказано. Допустить. Допустить на первое время. А потом госпиталь, таблетки, мирное время, и ее отпустит.              Джексон должна была ее ненавидеть за это. За то, что Грейс редко прямо отвечала на вопросы, даже на хорошие, за то, что она вынуждала Айрис думать ее, Грейс, мыслями. Смотреть на ситуацию ее глазами. Это манипуляция, притом долговременная, вообще в людях будит агрессию по отношению к манипулятору, и то, что Айрис не попыталась ее застрелить при выходе с вертушки, это уже большой успех ее менталочки — а Грейс видела такие исходы с Найтом. Он, конечно, мазался гелем, как выпускница, но он мог насесть на тебя так, что ты забудешь, кто твоя мать, кто ты сам и как тебя зовут, и спланируешь убийство президента какой-нибудь страны.              А Айрис отличалась последовательностью логики даже в самых стрессовых ситуациях, это отмечали в ее личном профайле по результатам E&E, личных тестов, первых операций в ее карьере. Грейс различила ее и за полтора года в регионе. Джексон держит в голове цели и планы. Даже когда ей очень херово. Вероятно, даже сейчас.              — Мэм, вы хотите, чтобы я вернулась в регион. Чтобы закончить с Федерацией. Такие громоздкие сети не перестают существовать после ликвидации лидера и активов. Больше того, это перевернет весь баланс торговли в регионе, подсветит российские ячейки, там осталась еще куча дел, я все знаю, я говорю по арабски. Вы хотите вернуть меня в регион.              Айрис не была не права насчет последствий ликвидации для региона. Айрис говорила целыми предложениями, хотя в голосе гудела боль, и она иногда смыкала зубы. От этого ее бандитский немного диалект весь звучал как угроза, которую произносят, приставив дуло пистолета к чужому виску.              Но это всего лишь боль.              — А ты в состоянии вернуться?              — Нет.              — Знаешь русский?              — Нет.              — Совсем ни словечка?              — Нет, мэм.              — Как вернуть тебя в регион, если мы брали тебя громко, вообще не скрывая этого от мира?              — Не знаю. Дамми суд или побег.              Ой, если Джексон считает, что кто-то пойдет на этот цирк ради непонятно чего, это нехорошо.              — А вернуть-то куда? Нужен результат.              Джексон смотрела на нее. Всерьез думала, куда. Кто из полсотни подонков, попытающихся занять вакуум в сделках с трафиком, будет влиятелен достаточно, чтобы внедрение было полезным. Не находила ответ. Если бы он был, она бы его назвала, пытаясь убедить Грейс в том, что она не планировала, но Грейс вроде ясно видела картину, чтобы не задавать вопросов, которые не приведут Джексон к нужной Грейс мысли. Она засомневалась. Доля сомнений — этого достаточно. Можно додавить:              — А давно ли русские в периметре внешнеполитической стратегии Великобритании?              — Не знаю, мэм.              Грейс улыбнулась.              — Русские больше интересуют НАТО, но вы-то человек британской разведки.              Трещина сомнений пошла дальше. Айрис уловила противоречие. Наконец, усомнилась в своих предположениях.              — Вы не планируете меня возвращать?              Аллилуйя.              — Нет, Джексон, не планирую, — сказала Грейс.              Она сомневалась в ее словах. Смотрела на нее сверху вниз.              — Тогда что?              — Какие твои варианты?              — Тюрьма или армия.              Грейс бессильно опустилась на стул перед Джексон. В этих двух словах прозвучало такое отчаяние, что Грейс кажется саму проняло. Тюрьма? Она ни разу не давала думать, что Джексон светит суд.              Грейс посмотрела на ее. Джексон смотрела на нее исподлобья.              90% ее деятельности квалифицируется как преступления в международном праве и в праве Великобритании, как и в праве тех стран, в которых она осуществлялась. Это правда. Но чтоб ее.              — Ты какой предпочитаешь? — спросила Грейс.              Она не ответила. Не способна решать. Армия ее сейчас пугает, а тюрьму она не может предпочитать. Тупик выбора заставил ее отвести взгляд.              — Мэм, — она не договорила, но это должна была быть просьба прекратить ее пытать этими вопросами. Грейс выдохнула.              — Послушай меня, Айрис, — сказала Грейс. Она снова поднялась из-за стула. — Давай сейчас не будем об этом. У меня в регионе три дельты, которым нужно бросить кость. Мне от тебя нужны данные.              Джексон пришлось приложить усилия, чтобы взять себя в руки. Настолько существенные, что она помрощилась и напряглась. Когда Грейс бросала тон наводящих вопросов и переходила к делу, значит уже нельзя дать задней. А Айрис слишком хорошо помнила, чего ради это все затевалось.              — Так точно, мэм.              — Начнем вот с чего. Морфин или кетамин?              Джексон подняла на нее взгляд. До нее быстро дошла суть вопроса, особенно когда Грейс поднялась со стула.              — Морфин.              У Грейс не было иллюзий, что она прибудет в хорошем состоянии. Смесь обезболивающих, транквилизирующих и слабых стимуляторов стабилизируют ее на несколько часов, а потом с ней будут разбираться врачи. Грейс никому не скажет, откуда у нее это зелье и почему препарат вводила она, а не бригада медиков. Покроется статусом конфиденциальности.              Она обошла стол, Джексон, уперевшись рукой в спинку стула, аккуратно откинулась на нее, медленно перенеся вес с наклона вперед на наклон назад.              — Буду колоть в вену. Положи руку на стол. — Джексон положила. Сжала кулак. Грейс затянула ей предплечье, обработала сгиб локтя. Руки помнили, как найти вену. Чертово Монако. Но предположим это был полезный навык. Просто полезный навык. — Джексон, это немедицинский препарат. В составе есть стимуляторы, может вштырить сначала. Посиди спокойно, не делай резких движений, ты себе навредишь.              — Поняла.              Грейс надела перчатки, нащупала двумя пальцами вену, сняла колпачок иглы и попала в вену с первого раза. Мастерство не пропьешь.              — Ввожу.              Но Джексон уже сама поняла, что Грейс вводит. Она вцепилась второй рукой в стол, опустила голову, и долгий выдох тянулся, пока Грейс не вытащила шприц. Она согнула за Айрис руку в локте, сняла иглу, убрала шприц в специальный контейнер. Все это будет конфиденциально утилизироваться.              Айрис хныкала на стуле, заставляя себя следовать предупреждению Грейс о том, что нужно удержаться от резкого прилива эйфории и энергии, хотя прилив этот велел подскочить и доломать ей нахрен ребра и все остальные кости наразу. Похоже, никогда не сидела ни на чем крепче дури. Нормальная реакция. Вообще Джексон — набор чрезмерно нормальных реакций на жизнь.              — Как слышно? — поинтересовалась Грейс. Джексон помотала головой. Концентрация еще не стабилизровалась, не полностью прошла реакция препарата с кровью. Еще пара минут. Грейс отошла в другую сторону комнаты, поставила на стол стакан.              Джексон разогнула локоть, обнаружила там ватку, смазала ей точку крови на сгибе. Постепенно нормализуется.              Она сорвалась в несколько коротких смешков — видимо, оценила глубину обезболивания и набор когнитивных эффектов, с этим пришедших. Чистота разума. Распутывание спутанности. Приглушение паранойи. Грейс не то что бы была гением химиком, но ей самой кололи что-то похожее после Монако. При Прайсе дело было, кстати.              — Мне нужно будет от тебя два часа времени.              — Сколько угодно, пока эта дрянь действует, — сказала Джексон. Усмехнулась. Снова медленно наклонилась к столу — помнила боль, связанную с перемещениями в пространстве, не обманывалась обезболиванием, что она в состоянии на резкие движения.              — Начни с процесса, связанного с вооружениями, — сказала Грейс. В общем-то даже вопросов не задала, обозначила только тему. Это не допрос виновного человека, это разговор с информатором. И Джексон ухмылкой обозначила, что процесс непростой и вовлекает любопытные узлы. Грейс села за стол, подтянула к себе бумаги и достала ручку.              — Это янки интересует? — спросила Джексон.              — Янки меня порвут за эти данные.              — Им не понравится, — сказала она. Грейс улыбнулась. Они обе в какой-то момент имели вид Гринча, укравшего рождество. Возвращение Джексон устроит невероятную грязь в кабинетах — вскроется, кто в этом участвовал. Федерация не могла существовать в вакууме и без поддержки западных сил.              — Звучит как их проблемы, — сказала Грейс. Айрис усмехнулась. — Можешь начинать.              Джексон начала. Джексон начала, потому что она думала об этом постоянно последние полгода и она многократно проигрывала в голове, как исчерпывающе и в минимальный срок об этом рассказать. Джексон проигнорировала ощутимый удар по стеклу, похоже, голым кулаком с той стороны, где наблюдателями стояли Прайс и Райли.              Прайс, видно, еще в вертушке догадался. Райли не верил до последнего, а теперь ему пришлось, и Грейс ставила, что он покинул комнату наблюдения, и его капитан вместе с ним.                     Мисс злая британская разведка       Лондон, Великобритания, 03.16.2024, GMT 11:06 AM       Джон Прайс       22й полк SAS, ОТГ-141              — Вы меня не услышали? Я повторю, если вы не услышали.              Она провела ладонью Прайсу по шее, завела ладонь к затылку, Прайс повернул голову к ее запястью: пахло каким-то маслом, по ее словам, откуда-то из Ирака, где она была месяц тому назад. Пахло сладко, но неясно чем, и Прайс потянулся носом за ее ладонью, просто чтобы попробовать разобрать.              — Услышали? Тогда я не понимаю, какие еще могут быть вопросы.              Ее ладонь легла ему на шею под линией роста волос, и Прайсу не удалось больше касаться носом бледного запястья. Он подтянул ее к себе ближе за талию — она стояла перед ним в его рубашке — хотя кто знал, что в его квартире они есть — поцеловал под грудью и потянулся поднять длинную ей рубашку, чтобы целовать голую кожу, а не грубоватый хлопок, но она посмотрела на него сверху вниз и медленно качнула головой. Пришлось бросить и эту затею.              — Напоминаю, Джексон — человек британской разведки. Она была в регионе по распоряжению британской разведки. Операция была спланирована и завершена британской разведкой. То, что я даю вам возможность с ней говорить, — чистой воды благотворительность.              Мисс британская разведка говорила по телефону. Прайс целовал ее ребра через рубаху, пока она пальцами водила ему по затылку по мокрым волосам.              — Это произойдет или на моих условиях, или не произойдет вообще.              Она слушала доводы. Потом ей надоело, и Прайса американцы в этот момент раздражали больше, чем ее. Они у нее отнимали Джексон с переменным успехом, но вот Грейс у него у них отнимать получалось лучше. Ей нужно было, чтобы подкрепить свой тон, дать несколько шагов в сторону — она провела ему по шее и отступила. Прайс посмотрел на нее. Угрожающий вид.              — Послушайте меня внимательно. Оммерсон с вами? Майк, послушайте меня внимательно. Джексон будет говорить с американцами, когда и если я позволю это сделать. Она будет говорить только при мне и ровно до тех пор, пока мне это не надоест. Рискните добраться до нее через мою голову, и я устрою вам ад на земле, я уничтожу весь документальный след операции, а Джексон насочиняет таких небылиц, что США никогда не оклемаются от этого.              Прайс откинулся на спинку кресла и потянулся за кофе. Немного остыло. Наблюдать за ее работой ощущается как подглядывать в папку «строго конфиденциально». Прайс не должен слышать этих разговоров, но слушает. Слышит, как ей несколько человек по очереди сказали, что это незаконно. Она лыбилась в трубку.              — Плевать.              Она умела звучать психопаткой.              Грейс пересекла кухню, говорила, уперевшись двумя рукам о кухонный гарнитур, как о допросный стол. Тон повысила, теперь вместо умилительно снисходительного тона «я права, а вы не правы» янки нарвались на:              — Я больше, чем серьезно. Я угрожаю.              Прайс усмехнулся.              Мерфи не опускалась до вот этого «я не угрожаю, я предупреждаю». У нее еще из любимых фраз было «я еще не угрожаю, а когда я буду угрожать, я так и скажу».              — Не раньше, чем через две недели.              Американцы не понимали, что спорят с полураздетой женщиной на чужой кухне.              — Нет, это значит, не раньше, чем через две недели. Может, через две с половиной. Может, через полгода.              Ее перебили. Но не надолго. Она повысила голос:              — Или непосредственно тогда, когда я пересплю с твоей матерью. Майк, убери это недоразумение к чертовой матери от телефона, он меня раздражает.              Эта женщина ему что-то говорила про грязный язык, а потом говорила про чью-то мать в таком ключе.              Оммерсон вообще, насколько Прайс знал, большая шишка. С тем же успехом она могла говорить с замминистра обороны.              — Американцам никто не выписывал монополии на нефть, воздушные силы и шутки про мать.              Она сказала это, потому что ее одернул сам Оммерсон. Приняла тон спокойнее, тем более что ее выходки мисс злой британской разведки сработали. Она вернулась к Прайсу, посмотрела на него сверху вниз, забрала у него чашку кофе. Она любит вот это все — чтобы целовать ей ребра, гладить ей поясницу, касаться ее руками, дышать на кожу.              — Я позвоню через две недели, Майк. Надеюсь, за столом будут только взрослые на этот раз.              Любила вот это все, а сама кошмарила шестерых человек на конференц звонке или, как любят говорит янки, на таунхолле.              Начала еще сутки назад, когда вышла с допроса Джексон. Хотя это и допросом считать было нельзя. Мерфи дала Джексон десять минут на истерику, вколола ей какую-то дрянь на базе обезбола. Прайс не сразу заметил, что стоит, изогнув бровь, наблюдая, как она вводит ей в вену иглу. Райли матерился:              — Если это не блядская сыворотка правды, я ее убью нахер.              — Джексон?              — Обеих.              И Мерфи последовательно спрашивала про источники, поставщиков, клиентов, сбыт, финансы, контактные лица, порядки, расчеты, стороны. Джексон отвечала. Райли давно догадался, просто до поры до времени не верил собственному здравому смыслу. Безвозвратность его осознания обозначил нанесением урона кулаком по стеклу и вышел. Прайс вышел за ним. Надо было успокоить Райли и найти Мактавиша — в здании MI6 им было разрешено находиться не везде. Какая-то девочка из ППА, которую Прайс не знал, встретила их в холле. Шарахнулась Гоуста, вылетевшего на нее из-за угла. Передала распоряжения командования. Райли и Мактавиш должны были вернуться в Херефорд. Прайс оставался здесь для содействия закрытия оперативных вопросов по Homecoming. Это дало ему повод вернуться и дослушать милый разговор Джексон и Мерфи.              Не прошло и часа, как произошло еще кое-что, несвойственное допросу. Мерфи давала Джексон прикурить. Прайс наблюдал, как она достала сигареты — они при ней были с самого начала — вложила сигарету Джексон между зубов, зажгла огонь на зажигалке — Прайс раньше считал, прикуривает она только ему — убедилась, что табак схватился. И пододвинула Джексон стакан для пепла. Они остановили разговор на несколько минут, пока Джексон курила.              Аттракцион затянулся не на пару часов, как обещала Мерфи, а почти до вечера. Джексон забирала группа медиков, она потеряла сознание, когда Мерфи вышла из кабинета, на руках у крупного медбрата, который помогал ей подняться. Похоже, боль от резкого движения на фоне привычки к действию той смеси, которую ей ввели, оказалась нестерпима — ее вырубило.              Прайс вышел из комнаты наблюдения, и Грейс увидела его, конечно, и улыбнулась ему, но ей звонили.              — Пять минут, Прайс.              Прайс показал жестом, мол, да, пожалуйста, и ее переговоры с янки начались. Ну или вероятнее продолжились. Она взяла трубку, удерживая ее между ухом и плечом, прошла за уходящей мед бригадой. Пока они ждали лифт, она сказала им несколько фраз, потом шла по коридору последовательно отвечая следующее:              — Нет. В Лондоне. Нет. Никакой дельты. Никакой дельты. Только кабинет. Нет, без фиксации. Нет, я буду присутствовать. — Она на этом моменте подошла к нему. Говорить в коридоре ее не устраивало, она кивнула Прайсу на дверь, он открыл ей допросную. Она вошла внутрь, села на стул, закинув ногу на ногу. — На этом настаивает премьер-министр. — Прайс запер дверь, оставшись с ней в допросной. — Нет, не завтра. Нет, я не полечу в Брюссель. Нет, съемки не было. Дельте передам данные. Да. Да. Да, я одна, черт возьми. Нет, не могу обсуждать. Меня расстреляют у стенки. SAS. ОТГ. Да. Нет. Поговорим завтра.              И она откинулась на спинку допросного стула — чрезмерно неудобные, насколько Прайс знал, но она вытянула руки кверху, растянув назад позвоночник в груди, и кажется Прайс видел на ее лице удовлетворение.              — Давно ты эти игры вела?              — Полтора года.              — С Шехри?              — Чуть позднее.              — Домой?              — Домой? — насмешливо повторила она. — Прайс, я безвылазно в Брюсселе. У меня в Лондоне нет ни водителя, ни телохранителя, ни служебной квартиры, ни паршивой карточки подземки. Я здесь даже не работаю, и у меня гостевой пропуск заблокируют в шесть вечера.              Вообще-то она прилетела в Лондон, должно быть, часов двадцать назад — примерно когда они летели над заливом.              — У меня квартира в Лондоне, Грейс, ты отлично это знаешь.              Она это отлично знала, она там уже была. Единственный раз. Лежала на его диване в гостиной, закнув свои ножки в туфлях на подлокотник и показывая ему лодыжки при своем начальнике и телохранителе и при нем планируя побег в Брюссель.              Грейс улыбнулась. Хитренько.              — Ваша квартира.              — Да.              — Мне нужно договориться о водителе.              — Пожалуйста.              Она набрала еще по телефону. Пока ждала ответа, сказала:              — Дай бог памяти вспомнить как синяя ветка называется.              — Пикадилли.              — Точно.              Ей ответили. Она запросила водителя. Спросили, когда. Она посмотрела на часики на запястье.              — Через полчаса.              Ей назвали номер машины и имя водителя, она опустила телефон.              — Полчаса, — резюмировала она. — Раньше совсем никак.              Прайс усмехнулся. Полчаса. Раньше совсем никак.              — Видеонаблюдение?              — Нет, конечно.              И она прямо со стула перебралась на стол. Прайс убрал стул в сторону, задрал ее юбку до бедер — узкая плотная ткань юбки собралась непослушно, открыла капроновые колготки, незаметное под ними черное белье. На церемонии времени не особенно оставалось. Прайс обычно этого не делал и давал ей раздеться самой, чтобы без вот этого пошлого клише, но ей не пришло в голову ничего лучше, чем полчаса.              — Полчаса? Ты чем думала?              Недостаточно много, чтобы поиметь ее как следует. Недостаточно мало, чтобы ничего не сделать вообще и просто спуститься вниз к машине.              — Через сорок минут закончится мой гостевой пропуск. Вы меня вообще слушаете?              — Когда ты говоришь в гарнитуре, — сказал Прайс.              Она выругалась только губами, потому что капрон разошелся легче, чем Прайс думал. Он надавил пальцами ей на промежность. На пол упала одна из ее туфель, она уперлась о стол пяткой, Прайс отвел ее коленку в сторону.              — Ну там я бывает что-то полезное могу сказать.              — Время от времени.              Она уперлась руками о стол позади себя. Прайс потянул ее колготки дальше по месту разрыва. Они разошлись до самых пяток. Он снял с нее трусы. Они повисли на ее левой лодыжке.              — А больше никогда?              — Вижу тебя в лицо и забываю, что ты такая умная.              — Да?              — Из-за твоего милого личика.              — Прайс.              — Да?              — У нас двадцать семь минут, давай ты что-нибудь со мной сделаешь?              — Что?              — Можешь начать со своего грязного языка.              — А потом?              — По дальнейшим шагам я вас скоординирую, не теряйте времени, капитан.              Она недвусмысенно взглядом указала ему на то, что она сидит перед ними с раздвинутыми ногами, и у него в штанах упирается в ширинку член. Ну и где она была неправа?              — Есть, мэм.              Началось все прямо там.              Потом Прайс надевал на нее обратно трусы, пока она держала себя за бедра и пыталась стоять ровно на каблуках. Вполне уверенно пересекла офис с его спермой между ног. Отчитала охрану, которая не выпускала ее, потому что пропуск истек шесть минут назад. В машине сидела нога на ногу, говорила по телефону — на этот раз по-французски, и Прайс мало что разобрал, кроме высокомерного французского «non», которое она повторила несколько раз за двадцать минут в ответ на разные реплики — и давала Прайсу водить рукой по ее ноге.              Потом она вышла из машины, поблагодарила водителя.              Прайс придержал ей двери. Прижал ее еще в лифте, но это старые их повадки, так давно повелось. Впустил ее в квартиру. Она прошла сразу к гостиной — к чертовому дивану, на котором провела ночь перед Брюсселем — Прайс видел, что она была намерена снять юбку прямо на ходу, переступив ее в туфлях. Звук каблука по паркету приглушил тонкий плетеный ковер, и она натурально у себя за спиной расстегивала молнию юбки, но догадалась обернуться. Прайс провожал ее взглядом от двери, доставал сигарету из пачки.              — Ты издеваешься?              — Возможно.              Она долго мерила его взглядом через проходную гостиную, серьезно смотрела на то, как Прайс опустил руку к карману. Прайс не достал своей зажигалки. Она обошла диван сзади, вернулась к нему. Достала из кармана блядскую зажигалку и прикурила ему. Прайс раскурил сигару с ее рук с усмешкой. Злится.              Прайс опустил ладонь ей на поясницу, они ушли к кухне. Прайс достал пепельницу со шкафа. В квартире стоял немного застоявшийся воздух. Она открыла окно, они вышли обратно в гостиную. Прайс с пепельницей. Грейс — с намерением его придушить.              — Прайс.              — М?              — Если ты не возьмешь меня прямо сейчас…              Очень претенциозный тон.              — То что?              — Я сама начну, — сказала она. Прайс усмехнулся. Затянулся сигаретой. Она сняла юбку, переступила ее, подняла, убрала на подушу дивана.              — Ты мне угрожаешь? — спросил он. Она села на диван перед ним. Прайс выдохнул дым.              — Нет. Когда я начну угрожать, Прайс, я так и скажу.              — Начнешь сама? — напомнил он.              — Да.              — Я посмотрю.              Она покачала головой. Не спускала с него взгляда. Спустила белье с бедер, опустилась на диван. Уронила на пол одну из туфель. Она демонстративно подняла босую ногу на диван, влажно облизала два пальца и, посмотрев на Прайса исподлобья, провела пальцами вдоль половых губ и круговыми движениями начала массировать клитор.              Прайс затянулся глубоко с ухмылкой, сбросил пепел в пепельницу, потянувшись к столику перед диваном. Грейс потянулась левой рукой к груди, обвела ее ладонью. Она не сняла атласной маечки на тонких бретелях, и она нащупала сосок указательным пальцем, потревожив его, пока второй рукой ввела два пальца во влагалище. Прайс чуть не выругался — она была слишком готовенькая для своих двух тонких пальчиков, но она хорошо себя знала, и кажется ей доставляло удовольствие просто смотреть на него, как на порно, и выводить из себя. Она откинула затылок на подушку, сама съехала ниже по дивану и продолжила смотреть на него.              Ее совершенно не беспокоило смотреть на него в упор и, доставая влажные от его же спермы в ее влагалище пальцы, мерно растирать клитор и обводить пальцами пульсирующую промежность. Медленное контролируемое дыхание поднимало вверх и вниз ее грудь от того, как ее пальцы скользили по скользкой влаге.              Прайс затянулся, встал над ней, наблюдал как Грейс, размазавшись по подушкам, мастурбирует просто на его присутствие в комнате. Он убрал сигару на пепельницу, в конце концов, вечно это длиться не может. Подошел к ней, уперся рукой в спинку дивана над ее плечом, накрыл ее ладонь между ляжек своей и средним пальцем вошел в ее влагалище вместе с ее двумя. От давления на переднюю стенку у нее сорвался стон. Она подняла подбородок, чтобы потянуться к его лицу, и Прайс поцеловал ее в губы. Ее слабый стон утонул в поцелуе, дыхание выровнялось с движениями их рук. Она отвлеклась от того, как пальцами щекотала через ткань майки сосок, скоро Прайс почувствовал, как ее холодные пальцы коснулись его шеи, сжали плечо, когда он вытащил пальцы и, обведя клитор, вошел снова двумя. Грейс, подавшись на него, смяла его рукав. Целовала его, потом отворачивалась то ли со смешками, то ли со стонами, опускала глаза смотреть за движениями его рук. Тогда Прайс наклонялся целовать ей плечи и шею, когда она сжала его запястье. Ее потянуло свести ноги, и Прайс с усмешкой опустил колено ей между бедер. Удержать ее, когда у нее начинается вот эта вот паника прежде чем кончить, это обычно несложная задача.              — Джон.              Каждое его движение рукой сопровождалось влажным хлюпающим звуком, и она запрокинув голову, простонала, выдохнула сквозь зубы, и когда Прайс снова не дал ей свести коленки, оставила его его плечах ощутимый след ногтей. Процедила еще сквозь зубы:              — Прайс, — и он пальцами размазал по ее половым губам, клитору и лобку влагу. Влагалище пульсировало, на ягодицы текло, и Прайс спросил, конечно:              — Ты в порядке?              — Да, — но она сидела на влажном месте сама, дышала тяжело и растирала ладонью верхнюю поверхность бедра — дрожали. Прайс расстегивал ремень.              — Поднимайся, — сказал он. Грейс посмотрела на него, опустив подбородок и выглядывая исподлобья: сколько нрава в этом взгляде. Она перевела взгляд на то, как он отпустил бляжку ремня, расстегнул ширинку. И послушалась. С усилием поднялась, уперевшись руками в подушки, села на колени на край дивана. Прайс, стоя над ней, наклонился поцеловать ее в губы. — Поворачивайся.              Грейс усмехнулась.              — Я отвыкла, — прозвучало то ли как оправдание, то ли как заблаговременное извинение. — Тебя видеть, — это она закончила свою фразу после того, как Прайс провел по ее губам пальцем.              Это не затянется на всю ночь, ее просто не хватит на всю ночь. Грейс все еще толком не отдышалась. Она смотрела на него снизу вверх — девочка, раздавшая указания дельтам в Брюсселе, спокойно выслушавшая гнев Райли, от которого и его командиры могли шарахнуться, и завершившая вероятно одну из самых значимых разведывательных операций десятилетия, оправдывалась перед ним, почему ее сегодня так легко удовлетворить.              Прайс с усмешкой провел ей по щеке. Он тоже отвык ее видеть. Это чувство ебать женщину, которую прилюдно зовешь мэм, совершенно не испытывать в этом противоречий. То, как она позволяет ему собой помыкать. Сука.              Два года, пока она была в Брюсселе и их не связывали операции, Прайс думал о ней слишком часто. Конкретно в таком ключе.              Член упирался в штаны. Прайс ей напомнил.              — Развернись, пожалуйста.              И она повернулась. Прайс снял с нее верх, поцеловал ей под лопаткой над крючками лифчика, пока спускал штаны, и когда она уперлась руками о спинку дивана и, прогнув поясницу, подалась на него бедрами, Прайс потянул ее на себя, чтобы член вошел в ее влажное, уже готовое к нему и вожделеющее его тесное теплое нутро.              Грейс смяла подушку, опустила голову, выдохнула со стоном, и Прайс провел ей по пояснице, вынуждая прогнуться сильнее и догоняя ладонью волну мурашек, пошедших по ее спине от прикосновений к ней или от того, что она действительно отвыкла быть с мужчиной или от того, как он целует ее, пока начинает с каждым толчком неторопливо входить глубже.              Ладони легко скользили по ее коже, и от того, как она встала коленки вместе и лодыжками в замке внутри было тесно и плотно. Напряжение в паху от ее тесноты и скользкой влажности росло, тянуло выкрутить ей руку за спину и перестать сдерживаться, но Прайс пока держал себя в руках. Толчки стали глубже, каждое проникновение оканчивалось шлепком о ее ягодицы, и она мяла покрывало, но уже в ее дыхании то и дело срывались стоны, и Прайс не мог это слушать без ухмылки.              Грейс потянулась рукой к его руке, и Прайс поймал ее за запястье, потянул к себе. Она разогнулась, и прижалась к нему спиной, потянув его руку к своей груди. Прайс, не сбавляя темпа, смял в ладони ее мягкую грудь, пальцами сжал сосок, пока она не зашипела сквозь зубы и не накрыла его руки своими. Болезненный стон прервался, когда Прайс накрыл ее шею ладонью — тонкая. Прайс сжал пальцы по бокам, не надавливая сверху, и она запрокинула голову: ей не будет тяжело дышать, но даст ощутить себя в западне. Цеплялась за его руку, которой он прижимал ее к себе за ребра. Кажется она больше не могла стоять ровно, и она рукой искала, как коснуться его позади себя. Тогда Прайс все-таки перехватил ее тонкое запястье, прижав к ее спине на уровне поясницы, а саму ее поддержал за талию, притянув к себе ближе.              — Больно, — она абсолютно не владела голосом и выдохнула это на самом беспомощном тоне, который Прайсу приходилась от нее слышать, и он опомнился, немного ослабив хватку ее руки. — Пожалуйста, Прайс, — дрожь в голосе выдавала в ней предел, и Прайс отпустил ее руку, взяв двумя руками только ее бедра, чтобы закончить.              — Скажи еще раз.              — Пожалуйста, Прайс.              — Сука, — хрипел он, и она снова согнулась, уперевшись руками перед собой и оглянулась на него. В паху напряжение ощущалось как мышечный спазм, почти непроизвольное бесконтрольное напряжение, отдававшее пульсацией в член и ощущением давления изнутри от готового выйти семени. Прайс вошел глубже, чтобы кончить, и Грейс, почувствовав, как ее влагалище наполняется его спермой, подалась на него бедрами, ее ягодицы коснулись его кожи. Прайс ударил ей по ягодице — несильно, но с шлепком, растер ее кожу. Когда он вытащил член, его семя капало каплями из ее промежности.              Прайс провел двумя пальцами ей между половыми губами, наклонился над ней, поцеловал снова под лопатками, оставил несколько поцелуев вдоль позвоночника, пока пальцами неторопливо играл с ее клитором, и наконец ему на ладонь потекло ее соками. Она отвернулась, смеялась в подушку. Прайс размазал смесь соков между пальцами. Грейс отсранилась от его рук.              — Дай мне лечь.              — Устала?              — Хочу чтобы осталось внутри, — сказала она.              Прайс дал ей перевернуться. Она упала на спину на диван. Вытащила подушку от спинки, бросила на пол — освободилось больше места, и она потянулась к нему руками. Прайс снял с себя верх и лег к ней рядом аккурат чтобы целовать ей грудь, пока она массирует ему кожу головы и щекочет шею под затылком.              — Ты не залетишь? — невероятное стремление оставить сперму внутри могло иметь свои последствия. В офисе она прямым текстом просила его о кримпае. Она спокойно сказала:              — Не должна. Я принимаю таблетки, — и продолжила выводить круговые движения пальцами у него в волосах, и Прайс в то утро в принципе больше ничем не озадачился, кроме того, чтобы донести ее до постели.              И после этого она поспала всю ночь сном младенца, проснулась раньше него, и Прайс обнаружил ее в его рубашке явно после душа и уже с горячим кофе и телефоном в руках. Кошмарила шестерых человек на конференц звонке или как любят говорит янки, на таунхолле. Давала Прайсу ее целовать. Наконец, бросила трубку.              — Разрешите вопрос.              — Да.              — Ты в белье?              — Прайс, а у вас в квартире есть женское белье? — спросила она. Вопросы на вопрос. Она не менялась. Прайс усмехнулся. Отрицательно покачал головой.              — Нет.              — Вы думаете, я ношу одни трусы два дня?              — Нет.              — Так я в белье? — она предложила ему самому ответить на свой вопрос.              — Нет?              — Нет.              Она покачала головой в подтверждение и открыла его холодильник, который должен был быть пустым, но там были продукты — она успела заказать доставку. Все-таки сон после секса сильно крепче того сна, к которому Прайс привык.              — Что янки от тебя хотят?              — Да на самом деле ничего такого, чего я им не обещала, — сказала Грейс. Достала два яйца — для себя. Потом достала еще два. Прайс посмотрел на это с очень скептическим видом. Она достала еще два.              — Джексон знает все про регион, из того что я слышал.              — И даже больше. Янки нужны данные. Вероятно я даже вопросов не смогу про это задать, вся полнота того, что знает Джексон, выходит за пределы моей специализации.              Грейс бросила на сковородку бекон без масла. Сковорода, нагревшаяся за время ее разговора по телефону, начала топить жир. Запахло мясом. Прайс понял, что голоден. Грейс достала из холодильника овощи.              — Она в состоянии?              — Сейчас — нет, — спокойно отрезала Грейс. Крупно резала салат, потом вытащила бекон и методично разбила в сковородку яйца.              — Думаешь, она вернется?              — В регион — нет.              — В SAS.              — Не знаю. Надо с ней говорить.              — Ты говорила с ней всю ночь.              Грейс неопределенно покачала головой.              — Я бы не сказала, что я говорила *с ней*, учитывая, что я ей вколола.              — Не хочу знать, — сдался Прайс. Она колола препарат сама, потому что его использование в медицинских целях запрещено. Откуда она его достала — вопрос. Задавать его Прайс не будет и постарается забыть.              — Глазунья? Или пожарить с двух сторон. — Прайс посмотрел на нее возможно слишком выразительно — она смеется спрашивать, как он предпочитает утреннюю (хотя вообще-то был уже почти полдень) яичницу? — Я задолбалась завтракать в Брюсселе кофе и сигаретами.              — Ты не куришь.              — Сигаретным дымом коллег.              — Глазунья.              — Определенно. Я всегда говорила, ты чертовски хорош.              Ей снова позвонили. Она выключила газ, закрыла крышкой сковородку и она ответила. При этом включила громкую связь.              — Ты в Лондоне, Мерфи.              — Да. Аарон, — сказала она. Прайс не помнил, кто это такой. Кто-то из ее жизни в Лондоне до Брюсселя. Не спрашивал, утверждал.              — Надолго?              — На несколько недель. — Этот срок вероятно определяется тем, сколько времени Мерфи будет разбираться с Джексон и янки.              — Почему до тебя не дозвониться?              — Я спала.              — До обеда?              — Вы мне больше не начальник.              Прайс посмотрел на нее, вопросительно дернул головой. Она произнесла одними губами: Хауэлс. Прайс вспомнил — ее бывший босс в MI6.              — Ладно, я звонил вообще вот по какому поводу. Ты одна? Можешь говорить?              — Да.              Прайс удержался, чтобы не усмехнуться.              — Две вещи, которые тебе нужно знать. Первая — MI6 намерены тебя вернуть в Лондон, они тебя очень хотят назад.              — Удачи.              — И вторая — тебя не хотят оставлять без охраны в Лондоне. GGSE пришлет к тебе компаньона.              — А Холланд?              — У него теперь другая цель.              — И что, нет никакого способа?..              — Ой, Мерфи, не начинай, опять за свое.              — Ну с кем он сейчас? Не говорите, что вы не знаете. Вы же знали что я буду просить Холланда. С кем?              — Председатель Палаты Общин, Мюррей.              — В GGSE все еще Аркер?              — Да.              — Ну с ним я договорюсь.              — Удали этот звонок из телефонной книги, — сказал Хауэлс. Грейс с усмешкой сбросила трубку. Потом чинно вернулась к глазунье, разложила завтрак и села за стол с другого угла стола, чтобы им с Прайсом не сидеть друг напротив друга.              Между тем Прайс даже не в увольнении. Он содействует завершению Homecoming. Различными методами.              — Если Джексон вернется в SAS, вы бы хотели видеть ее в своем отряде, капитан? — спросила Мерфи, снова вернувшись к теме Айрис Джексон, в чьей вменяемости она только что выражала сомнения. Прайс усмехнулся. Почему он разговаривает о таких серьезных вещах с женщиной без белья, сидящей босой за его столом на его кухне?              — Да.              — Учту.              — Ты за ней присмотришь?              — Не военные же. Надо поехать в больницу сегодня, посмотреть, как она там. После Райли.              — Могло быть хуже, — сказал Прайс. Грейс пожала плечами. — Когда поедешь?              — Когда трусы высохнут, — сказала она совершенно серьезно и обыденно. Сидела с прямой спиной за столом с приборами, но не принялась за еду. Выдавалась пауза. — Еще вопросы?              — Выйдешь за меня?              Она опустила вилку и нож на стол, сопроводив это действие таким вниманием, будто усомнилась в наличии стола, а потом перевела на него взгляд, не подняв головы. Из-за этого выглядело, что смотрит исподлобья. Прайс не стал пояснять. Если ей нужны пояснения для этого, то дело того не стоит. Она помолчала. Посмотрела на экран телефона, нашла глазами дату и время. Подумала.              — Да.