18 Пожалуйста, что?

      Время посещений       Лондон, Великобритания, 03.17.2024, GMT 5:21 PM       Мишель Р. Найтингейл       Исследовательский центр и госпиталь Харли Стрит, Медсестра пятой группы              Женщину по фамилии Джексон привезли на машине Харли Стрит. Она была без сознания. Экстренность ситуации определили еще в машине скорой помощи, и Мишель с двумя другими медсестрами встречали карету у выхода, чтобы немедленно провезти девушку на рентген и КТ. Медбрат, шедший рядом с машиной, перечислял повреждения.              — Ребра сломаны, как минимум три. Продолжительное, но не обширное внутреннее кровотечение. Сотрясение головного мозга, ушибы. Интоксикация.              — Чем?              — Мы не определили.              Мишель не успела удивиться. Еще из машины скорой помощи вышли трое: водитель, но с ним все было понятно, и двое мужчин в костюмах. Оба последовали на рецеп, но узнать, что там происходило, у Мишель не получилось. Подтвердились переломы, КТ показало кровь между органами, готовили операционную. Анестезиолог ждал накротестов, пока не поговорил с теми людьми, приехавшими с ней. Похоже, ему сказали, что за препараты были введены прежде. Джексон быстро определили в реанимационную. Мишель не участвовала в операции, потому что не имела специализации и работала только третий год после университета, так что наблюдала за тем, как в больнице за время анамнеза, стабилизации и диагностики собрался небольшой отряд очень специфических людей. С главврачом, доктором Вонг, говорил мужчина в костюме, они негромко обсуждали что-то в стороне от рецепа. Мисс Вонг кого-то ждала. Бумаги не заполняли. Были люди в военной форме. Двое из них и еще один мужчина в гражданском проследовали в одну из палат реанимации — туда, где Джексон будет после операции — и долго там что-то осматривали. Один из военных остался стоять у входа. Потом Джексон выкатили из операционной, но люди эти не разъехались. У Мишель кончилась ночная смена.              Следующие рабочие сутки у нее были через два дня. С тех пор небольшое столпотворение неясного происхождения осталось в больнице. В сестринской говорили, что Джексон военная. Но Мишель-то ее раздевала перед диагностикой, на ней была не военная форма. Еще в сестринской говорили, что машина с ней приехала из MI6. Это было совсем из ряда вон, потому что Харли — частная клиника.              И вообще, какое MI6?              По словам сестер, у палаты Джексон все еще стоял то ли охранник, то ли конвоир. Мишель прочитала ее историю болезни, записанной в новой книжке, там значились назначения по уровню анальгезирования и поддерживающих препаратов. Требуется серьезное обезболивание, контроль над дозой, мониторинг возвращения в сознание и обычные сестринские дела. Ничего такого, чего Мишель бы раньше не делала. На ее ответственности несколько пациентов, и она последовательно обошла палаты, оставив Джексон напоследок, потому что сестра, которую она сменила, сказала, что она была в ее палате буквально час назад.              Мишель закончила обход и остановилась у палаты Джексон, потому что засмотрелась на постороннего человека в коридоре реанимационного отделения. Та говорила с главврачом, которая редко уходила с рабочего места позднее восьми вечера, так что Мишель решила не вмешиваться. Она открыла дверь палаты.              И не сразу вошла внутрь.              В палате был еще один человек. Когда она вошла, он, казалось, только что сел на стул, отступив от постели Джексон, и повернул к ней голову, как если услышал, что она войдет. По неясной для Мишель причине она не сразу набралась сил ступить вперед, и вид этого посетителя внушил какое-то иррациональное беспокойство: огромный по телосложению, и если он встанет рядом с Мишель, она ему до плеча макушкой не достанет. Компрессионная футболка с длинным рукавом плотно обтягивала большие руки, и на поясе была кобура. Пистолета. Благо, оружия там не было. Глаза в полуосвещенной палате реанимации казались темными, смотрели из-под бровей на Мишель так, как будто это ей здесь не позволено находиться. Он держал руки в замке. Что-то подсказало, что это военный. Как и еще полсотни человек, прошедших через Харли за эти пару дней. Военный. Не просто военный, возможно, немного хуже.              Мишель отшатнулась к двери, но мужик ничего ей не сказал. Зато другое привлекло ее внимание, что заставило ее взять себя в руки.              Джексон была в сознании.              Джексон была в сознании. У нее была приподнята верхняя часть постели, что она не лежала, а полусидела. Это было неплохо, такое при переломах ребер помогало облегчить дыхание и снизить нагрузку на сломанные кости. И у Джексон в сознании стояла капельница без обезболивающего, и трубку пережали. Это могла сделать только Джексон, потому что сестра, которую Мишель сменила, сказала, что бутылек был почти полон.              — Я сейчас сменю пакет, — сказала Мишель. Посмотрела на мужчину. Он все это молчаливо сопровождал взглядом. Смотрел на нее в упор, и у Мишель возникало ощущение, что он сейчас встанет, оттащит ее нахер из палаты, и одному богу известно, что там произойдет.              Джексон криво ухмылялась: без обезбола ей просто больно.              — А вам нельзя здесь быть, пациенту нужен покой, — сказала она, набравшись сил. Мужик смерил ее взглядом. Неспеша поднял руку, и Мишель напряглась. Но он указал на пустой пакет.              — Меняй, — произнес он.              — Это реанимационная палата, — сказала Мишель. Здесь никого не должно быть. Но он не послушал. Показал пальцем на капельницу снова и не повторил. Мишель испугалась, хотя сама не поняла, чего именно. В итоге она посмотрела на Джексон, которой должно быть просто чертовски больно, и та ухмылялась. Ее должна была беспокоить боль, а она ухмылялась тому, как ведет себя этот «посетитель».              Мишель покачала головой, сняла с капельницы пакет, унесла. В коридоре стояла мисс Вонг, и она сейчас все скажет ей. Доктор Оливия Л. Вонг — потрясающая женщина, сделавшая себя сама, и она-то притащит сюда охрану, если потребуется. Она умела быть убедительной. Мишель знала, что доктор Вонг не оставит камня на камне, и для нее статус и характеристики всех этих людей будут малозначимы перед порядком, установленным в ее больнице для блага пациентов. Но когда Мишель вернулась со сменной упаковкой препарата для инъекции, то ни мисс Вонг, ни той женщины уже не было в коридоре. Мишель вернулась в палату. Мужик встретил ее взглядом, провожал ее движения, пока она меняла капельницу и пускала Джексон препарат.              Она хотела собраться с силами и сказать ему снова, что ему нужно покинуть палату, особенно учитывая, что при такой дозе, как у Джексон, она все равно вероятнее всего провалится в сон, но в дверь в палату открылась.              — Райли, — к мужчине у постели Джексон обратилась женщина которую она видела в коридоре. Мужик поднял на нее взгляд. — Вам позволено оставаться в палате, но я вас призываю не нарушать покоя пациентов, — она здесь сделала паузу. Потом подняла взгляд на Мишель. Мишель переглянулась с ней. Женщина говорила офциозным языком, уверенным, поставленным голосом. Райли, кто бы он ни был, смотрел на нее, полный внимания. Не как когда провожал Мишель взглядами, как будто она тут преступление совершает. — И сотрудников, — закончила она.              — Спасибо, мэм.              Она покачала головой, посмотрела на Мишель.              — Грейс Мерфи, Совет по разведке НАТО, MI6, — это она представилась. Мишель хотела назваться по имени, но не успела. — Я говорила с Доктором Вонг. Спасибо за вашу работу. Райли останется здесь. — Грейс Мерфи еще посмотрела на Джексон. — С тобой поговорим позднее.              Джексон, которой морфин стал поступать в вену уже как с полминуты, теперь скривилась невесело. Откинулась головой на подушку, но Мишель что-то подсказало, что обезболивание еще не могло оказать такого влияния, чтобы она не смогла ответить. Мерфи смерила ее взглядом, но не стала требовать ответа. Райли, кто бы он ни был, покачал головой и проводил взглядом то, как Мерфи вышла из палаты. Молчал.              — Я закончу и буду заходить каждые два часа.              Райли перевел взгляд на нее, и ей показалось, что он снова промолчит, но похоже слова этой женщины из «Совета по разведке НАТО» и «MI6» не беспокоить сотрудников принял всерьез.              — Хорошо, — негромко отозвался он.              Мишель еще раз обвела взглядом показатели на капельнице и аппаратах, оправила у Джексон постель, приоткрыла жалюзи на стекле, ведущем в коридор, чтобы ей было видно происходящее снаружи, и потом покинула палату.              317       Лондон, Великобритания, 03.17.2024, GMT 10:21 PM       Саймон «Гоуст» Райли       22й полк SAS, 141-я ОТГ              Начать надо было с того, что у Райли не было права здесь находиться.              Или не с этого.              Начать надо было с того, что Прайс знал.              — Ты блять знал.              Прайс вышел за ним, когда Гоуст, насмотревшись на то, как Мерфи чуть не лижет Джексон в допросной комнате, съебался к чертям собачьим из комнаты наблюдения, чтобы не смотреть на то, как Джексон последовательно сдает абсолютно инсайдерские вещи, которые могла знать, только если была человеком разведки. И Прайс знал. Прайс знал, потому что не дал Райли кончить ее на вилле, но сука не сказал ему ни слова.              Капитан вышел за ним — и возможно правильно сделал, потому что Райли за себя не отвечал. Гнев — абсолютно бесконтрольное умопомрачение, и видел бог, Райли был очень хорошо и тесно знаком с гневом, и если бы не здание чертовой британской разведки, он бы на разу и с Прайсом подрался бы. Но в каждом углу коридора стояло по камере, и Райли, обернувшись на капитана, не стал этого делать.              — Я не знал, — сказал Прайс усиленно спокойным голосом. — Никто не знал.              — Ты не мог не знать. Не знай ты, что она своя, ты бы застрелил ее первый, Прайс, ты всегда так делал.              Прайс игнорировал приказы только живым многократно, взять тот же блядский Шехри, когда он кончил аль-Шира на глазах у группы и потом еще в гарнитуру прямо это и сказал. Прайс только выглядит уравновешенным, он тоже псих. И если он не знал, то Джексон была бы мертва.              Гоуст вытолкнул двери коридора и чуть не влетел в какую-то местную малышку-клерка. Та шарахнулась от него, и Прайс придержал ее, чтобы не налетела на угол. Пропустил ее в коридор, они разминулись. Заминка дала капитану остановить Гоуста.              — Я не знал, Райли, меня Мерфи лично просила.              — Схера ли?              — У нас долгие профессиональные отношения.              Они остановились в безлюдном холле. В здании MI6 особенно никуда не сунешься, и хотя Райли вынесло с припадком злости, деться-то было некуда.              — Когда ты понял? — спросил Райли. Этот вопрос было ошибкой задавать, потому что он указал на то, что Райли идиот. Прайс ответил:              — Когда она начала умолять.              Райли после этого постоял с полминуты в молчании. Точно. Джексон умоляла его не убивать. Джексон, которую выдавали за психопатку и фанатичную сволочь с большими яйцами, начала умолять его не убивать.              «Пожалуйста, Райли».              И он счел, что так и должно было быть. Он был идиот. Прайс дал ему отмолчаться в ответ на это.              — Главное, что она жива, у разведки вопросов не будет, — сказал Прайс. Райли скривился. Его вообще не это беспокоило. Прайс хлопнул его по плечу. Они вышли на улицу перекурить. Мактавиш курил. Прайс курил. Соуп спрашивал, кто Мерфи такая. Прайс уклончиво отвечал, что она вела операции в 2022 году с ними так же тесно, как Ласвелл сейчас. Или возможно еще теснее.              — Джексон — человек разведки, да? — спрашивал Мактавиш. Прайс цедил дым и бросал:              — Ну.              Мактавиш качал головой.              Блять, Джексон даже Митчела не убила. Гоуст счел это высшей степенью высокомерия или трусости, но Джексон натаскивали в SAS на трезвую рациональную эффективность в бою. Если бы она хотела уйти, убила бы. Это дало бы ей несколько минут форы, и он бы ее даже не увидел на втором этаже. Ебаный рот. Все было понятно.              — Так и понял.              Гоуст стоял и думал, что догадаться следовало еще раньше. Еще на брифинге. Операция такого масштаба не могла быть устроена без информатора.              — А Джексон заряженная, — комментировал Соуп с усмешкой.              — Она была умница, — сказал Прайс, видимо, про ее прошлое в SAS.              — «Лысый», — припомнил Соуп, как она к нему обращалась. — «Попадос». Ну золото.              Мактавиш посмеивался, Прайс поддерживал.              Начать, в общем, следовало с того, что Райли идиот. А потом уже про то, что ему «здесь» нельзя было находиться.              Здесь — в больнице Харли Стрит.              Ему нельзя было здесь находиться, о чем ему и сообщили на рецепе, но технически и людей убивать нельзя, и все же вот он, Саймон Райли, собственной персоной: некоторые «нельзя» не такие уж и строгие. Он усмехнулся администраторше в лицо, оттолкнулся руками от стойки и проследовал к дверям, ведущим в реанимационное отделение. Пока нависал над стойкой, увидел на бумагах, в какой Джексон палате, а формальное разрешение — это наивно. Что она ему сделает? Подерется с ним? Смешно.              Харли принадлежала к той категории частных заведений, где если кто-то слишком громко чихнет, это уже вызовет потрясение от низкого сервиса, а тут в последние два дня в коридорах пестрили чиновники, военные и, если Райли не ошибся, американцы. Добавление к этому бардаку скандала на рецепе не сочетается с престижностью оливкового цвета стен, мрамором полов и краснотой дерева стойки администрации. Райли вошел в реанимационное отделение. У дверей стоял мужик — из двадцать первого полка, видимо, — но он пропустил Гоуста без вопросов. Слава Гоуста бежала вперед него. Оно и к лучшему.              Палата Джексон выходила окнами во внутренний двор больницы (Гоуст не был удивлен, что не на город, и это вряд ли было совпадение, учитывая, что разведка привлекла спецназ к охране, и парни стояли на въезде в ворота, на входе в широкий холл больницы, ограничили количество дверей на вход до двух, распределились по этажу, маячили у дверей в отделение и у дверей в палату), была расположена в одной двери от сестринской, но на противоположном углу от комнаты для посетителей, значилась номером 317. Гоуст пересек безлюдный коридор. Парень у палаты не знал его в лицо, так что когда Гоуст подходил, он выставил вперед руки, чтобы остановить его в грудь.              — Лейтенант Райли, — назвался Гоуст.              — Сержант Эдвардс, — назвался он. Таков был протокол. — Не могу пропустить, лейтенант, приказ такой.              Парень отреагировал спокойно и уравновешено, твердо стоял на ногах, распределяя вес и складывая за спиной руки. Гоуст смерил его долгим взглядом. Это было не то же самое, что кошмарить администратора в беленьком халатике, которая на каблучках за ним даже пойти не сможет. Гоуст качнулся в сторону, чтобы посмотреть в широкое окно, в которое персонал может заглядывать в палаты. Джексон лежала без сознания на кушетке. Эдвардс дал ему смотреть, но пустить внутрь его не был намерен.              — Схера ли спецназа как на учениях?              — Официально — обеспечить безопасность экс-агента в связи с завершением операции.              Это было тупо. В большей степени ее безопасность обеспечивала дельта, которая прямо сейчас переворачивала вверх дном регион.              — А по факту?              — Разное говорят, — ухмыльнулся Эдвардс. Гоуст перевел на него тяжелый взгляд. — Чтобы не говорил с ней никто.              — Кто?              — Не знаю, lt.              Райли нахмурился, но ничего не сказал. Игры ебучей разведки. Окей. Пусть играют.              Айрис лежала неподвижно под капельницей, подключенная к аппаратам. Экраны мерили сердцебиение, давление и сатурацию. На электронных показателях была зафиксирована доза обезболивающего и поддерживающих препаратов. Райли сейчас подумал, что не знал, зачем пришел. Посмотреть на нее.              По коридору разносился стук каблуков.              Пожалуй, больше ничего.              — И ты здесь, Саймон, — донесся голос Мерфи по пустому коридору. Говорила она не громко, но знала, что эхо донесет слова. Обращалась к нему прежде по имени: у них была долгая история довольно личного и частично конфиденциального характера. Райли даже не припомнил, чтобы Прайс обращался к ней, кроме как мэм.              Это всегда было немного забавно.              Райли обернулся от стекла.              — Мэм, — поздоровался Эдвардс. Значит, она сюда притащила SAS? Точно игры разведки. Мерфи улыбнулась ему, но подошла к Райли. Посмотрела в стекло. Прайс говорил, что у Мерфи не будет вопросов к нему. Да она и у вертушки была не особенно удивлена. Она в курсе всех их методов, и она сама провоцировала их на брифинге. Райли и это следовало заметить сразу, тем более, что он считал, что хорошо ее знает.              — А что не зайдешь? — спросила Мерфи. Райли покачал головой отрицательно. Зайти внутрь, чтобы что? Чтобы стоять над ее постелью, как над ее пустым гробом в 2021 году? Попрощаться с ней в бессознанке, как с покойником, в очередной раз? Райли через это уже прошел. У него ушло много времени, чтобы примириться. А тут все по-новой? Ну нет. Он смерил Мерфи взглядом, но она слишком много работала с военными и разнообразными подонками, и чтобы ее заткнуть, нужно немного больше, чем просто скрывать лицо. — Я договорюсь, чтобы тебя пускали. Эдвардс, ну вы поняли. Идите покурите, что ли.              Эдвардс усмехнулся.              — Мне это не нужно, — сказал Райли.              — Тогда бы тебя здесь не было, — сказала она.              Эдвардс действительно покинул свою позицию, оттянувшись к дверям в отделение. Мерфи постояла у стекла, а потом в коридоре показалась другая женщина: немолодая, высокая для азиатского типажа, в белом халате, с длинными черными волосами и тоже на каблуке, и они с Мерфи ушли в сторону лестницы подняться в офис главврача. Райли постоял в коридоре еще несколько минут, прежде чем войти в палату 317.              Реанимационные палаты ощущаются примерно как морг. Близко к этому. В них не гасят свет на ночь, он цедит из лампы белым неестественным светом и почти ощутимо гудит. Ни штор, ни жалюзи, чтобы упрощать уборку и дезинфекцию. Вокруг постели столько места, что можно устроить небольшой спарринг — чтобы могла стоять рота врачей или небольшая эскадра медицинского оборудования. Все это натерто до блеска, просматривается в стекло. Мониторы пикают, и ощущается нутром звук бегущего электричества в оборудовании. В углу раковина и стойка с расходниками. Гудит холодильник с остужаемыми препаратами. На изножье постели закреплен планшет с показаниями и отметками от врача или сестер.              На постели с регулятором верхней части Айрис лежала неподвижно. Может, отходила от операции, может, была без сознания из-за тяжести своего состояния, а может, просто спала. Гоуст остановился перед ее постелью и уперся руками о стойки изножья.              Он бы убил ее. Чуть больше трех суток назад он бы убил ее. Уродливо, жестоко. За предательство. За то, что он полгода мирился с ее смертью, прежде чем перестал говорить с ней, как с живой, в пустой комнате. Мерфи на брифинге болтала про убийство капитана и участие в терроризме и трафике — это все ужасно, но Гоуст таких видит каждый месяц по два раза. Гоуст может говорить с ними ровным голосом и Гоуст может притащить их живыми, если прикажут, Гоуст может стрелять им в затылок беспристрастным, четким выстрелом. С Джексон было другое. Ее Гоуст хотел убить голыми руками. За личное предательство, прикрытое международными преступлениями.              Теперь он не знал, куда себя деть в стерильной палате.              Электронные часы на белом столе в том углу палаты, возле окна и стоек с оборудованием, сменили цифры с одиннадцати на ноль. С нуля на единицу. Минуты крутились, падали на циферблат, пока Гоуст стоял сначала перед ее постелью, потом возле окна, ведущего в коридор, пока наконец не опустился на крутящийся круглый табурет — в палате не было другой мебели, кроме необходимой для того, чтобы сесть на две минуты и написать неразборчиво умные слова в бумагах. Невыносимо ублюдский табурет. Надо использовать на допросах. В конечном счете стоять над ее постелью, как над пустым гробом в 2021 году, проще.              — Я думала, вечно будешь стоять за стеклом.              Гоуст поднял взгляд. Внутренний бунт принять этот тихий, слабый голос за голос незатыкающейся и неудержимой Айрис Джексон разбился о ясную картину, как она потянулась подбородком вверх и назад, глубже в подушку, чтобы подняться повыше. Различить слова было тяжело, потому что Айрис едва открывала рот, пока говорила: слова смазывались в неразборчивую попытку промямлить набор согласных, венчавшийся сдавленным стоном. Джексон попыталась упереться позади себя рукой и подняться, но проиграла. Больно.              — Лежи, — сказал Гоуст.              Она не послушала. В тусклом голубоватом свете палаты было видно, как она нахмурилась, собралась с силами и все-таки поставила руку позади себя. Подняла корпус и хотела сесть. Райли был вынужден встать, подойти к ней и уложить ее обратно в постель.              — Сука, ты меня не слушаешь.              Она простонала, когда легла. Зажмурилась. Сдалась, вытянула руки вдоль тела. Посмотрела только на левую: на катетер, на трубку с инъекцией. Гоуст отпустил ее, уперся руками о постель. Постель была высокая, но даже так приходилось наклоняться над ней. Она лежала, зажмурившись, пока боль не отступила на задний план. Потом открыла глаза и долго смотрела на него снизу вверх. Ничего не сказала, пока Гоуст сам не сказал:              — Нам не сообщили.              — Я знаю.              Эти ее слова прозвучали тверже. Четче. Хотя все еще слабо, как будто устало, как если повторять очевидное.              — Так стояла задача.              — Я знаю.              Райли почувствовал, что наступает опять это чувство злости, которую сложно описать, волной поднимается где-то у горла, застывает в ушах, заполняет голову, как звон колокола. Злость, блядская злость. Она знает. Райли делает долгий выдох, опускает голову, выпрямляется над ее постелью. Она смотрит на него.              От того, как крупные красные цифры электронных часов в темном углу комнаты сменялись в очередной раз, Гоуст обращал на них внимание: дергали периферийное зрение, чувствительное к изменениям на фоне специализации. Минута, две, три. Семь, восемь, девять. Считать количество сменившихся цифр как если считать минуту передышки. Сука.              Она тянет к нему руку. Гоуст стоит слишком далеко, чтобы она его достала.              — Саймон.              Не "лейтенант", как если насмехаться над его положением. Не "Райли", как если быть той занозой в жопе, какой она была в своем состоянии по умолчанию. По имени.              — Я тебя не виню за это, — произнесла она, и ее ладонь снова потянулась к нему и вот-вот бы коснулась пальцами, но Райли не заметил, как вспыхнул. Он резко выпрямился, и она не достала его.              — Сука, я себя виню за это, — он сказал это громче, чем стоило. Так громко, что его самого одернул его же голос. От неуместности крика в реанимационной палате он отошел от ее постели, несколько шагов до стекла и осмотреть коридор, потом развернуться, еще пару шагов обратно до постели, но в стороне, а не так, чтобы снова оказаться сбоку от нее.              Его же собственный голос обратил злость в другое чувство. Он как будто сам себя услышал. Под шелухой из злости оказалось это:              — Я себя виню за это, — повторил он негромко, снова наклоняясь над постелью, чтобы опереться о матрас кулаками. Это не злость, это чувство вины. За гнев, из-за которого Гоуст не увидел очевидного. За жестокость. За неуемные личные мотивы. За то, что он думал, что убьет ее. За то, что это вообще пришло ему в голову: она буквально могла бы быть мертва сейчас.              Айрис смотрела на него. Снова подняла ладонь, но в этот раз потянулась не к его запястью, а выше. Не дотянулась, но Гоуст перехватил ее руку: попытка достать его маску.              — Покажи лицо, — сказала она. Тихо. Он отрицательно покачал головой. — Сними ее.              — Айрис, — предупредил Гоуст. Нет смысла его просить.              — Посмотри на меня.              Гоуст посмотрел. Попался. Она все-таки достала до него рукой. Выправила низ маски из-под воротника, потянула вверх, но не доставала. Он стянул маску сам. Ее пальцы тогда коснулись голой щеки. Саймон посмотрел на нее. Что она ожидала тут увидеть, кроме этого лица?              Она долго смотрела ему в лицо, касалась пальцами щеки, и Саймон поддерживал ее руку под локоть, чтобы ей не приходилось держать ее на весу. Повернулся к ней, чтобы ей было проще коснуться его ладонью, а не кончиками пальцев.              — Прости, — сказал он. Это было бессмысленно.              — Ты не виноват. Я буду в порядке.              Ложью было и то, и другое. Саймон был виноват — он позволил личному затуманить разум и едва не убил невиновного. Она никогда не будет в порядке — даже когда ее кости срастутся и раны затянутся, глубокая разведка оставляет людей покалеченными. Их пути никогда больше не пересекутся. Вот и все.              Он выдохнул, оторвался от нее. Отступил от койки снова. Он пришел сюда не за этим, и вообще теперь как будто становилось ясно, за чем на самом деле. Попрощаться. Вот и все. Попрощаться.              — Побудь здесь, — он слышал, как она это сказала, пока смотрел в окно. Там ходила сестра, и Мерфи стояла с врачом в дальнем углу коридора. Айрис было не видно ни того, ни другого.              — Хорошо, — сказал он.              Потом объявилась медсестра. Сменила препарат, увеличила дозу. Мерфи сказала, что все уладила — Мерфи всегда все улаживает. Айрис, увидев ее, напряглась, но на фоне коктейля, который ей вводили, быстро забылась.              Медсестра через пятнадцать минут принесла человеческий стул. Сказала, что посетителей в палатах не бывает и поэтому такой мебели нет, но стул нашелся в сестринской.              Саймон сидел возле постели Айрис, пока новая дозировка обезболивающего постепенно вытесняла ее из сознания. Поглаживал ей бедро через одеяло. Она чувствовала, что отключается. Нашла его руки. Ничего не сказала, потому что не смогла в связную речь. Что-то двусложное, слившееся в один слабый звук, и потом она закрыла глаза, и ее пальцы стали мягкими и безвольными. Уснула. Саймон опустил взгляд.              — Прощай.