19 Если вдруг что, я бы героически сдохла под "Господь, храни Королеву", не сомневайся

      Невыносимая легкость бытия       Лондон, Великобритания, 04.21.2019, GMT 8:16 PM       Саймон «Гоуст» Райли       22й полк SAS (administratively dismissed)       MI5, P&S, временный оперативный сотрудник              — Посмотри на меня.              Мерфи жалась к стене затылком, смотрела в потолок, глотала воздух ртом. Плакала. Твою мать.              Он убрал пистолет в кобуру, пересек маленькое помещение перед туалетами и оттащил от нее тело, навалившееся на нее после того, как Гоуст стрелял ему в затылок. Мужик лежал мертвым весом на ней, из правой руки выронил шприц с короткой иглой, и Мерфи избегала его взглядом.              — Грейс, на меня смотри, — Гоуст посмотрел на нее: уколоть не успели. Она его не слушала, он повернул ее к себе лицом за подбородок. Дышала тяжело, паника углубляла дыхание. Гипервентиляция провоцировала панику. Времени на это не было ничерта. — Они мертвы. Ты в безопасности. Нам нужно выйти на улицу.              Она сжала зубы, заставила себя долго выдохнуть: хороший знак, она его услышала. Не собралась с силами ответить, но главное, что услышала. Гоуст потянул ее за руку, она поднялась, уперлась спиной в стенку. Отступила от лужи крови, в которой все равно измазала штанины брюк. Бросила взгляд на шприц. Гоуст поймал этот ее взгляд: соблазнительно для бывшего торчка видеть иглу в доступности вытянутой руки.              Даже кровь на штанах, манжетах рукавов и на ладонях ее не тревожила так, как блядский шприц на полу.              — Ты в порядке? — Она покачала головой отрицательно, заставив себя отвернуться. Выдержка. Гоуст усмехнулся, перезаряжая пистолет. — Ты в порядке. Пошли. Выйдем в пожарный выход.              Стрельба в торговом центре и так распугает народ, а еще если она в кровище на людях покажется, еще и в сеть кадры сольют. Нет, не надо, пусть разведка тут тихонько заметет следы.              Гоуст ногой подтолкнул знак «идет уборка» перед дверями, чтобы гражданские не зашли в туалет с тремя трупами.              Мерфи едва стояла на ногах.              Ну что, он ей всегда говорил, что ей лучше не ходить в туалет одной. Она принимала это за шутку, а это буквально самое уязвимое ее положение, притом без средств аудио и видео фиксации.              Еще и ее отца в городе ничерта нет.              Гоуст подтянул ее за собой к выходу под локоть, вышел вперед нее. Мерфи не сопротивлялась, но ее мелко трясло, Гоуст чувствовал это, придерживая ее предплечье, чтобы она не отставала. Оставить ее, и она сложится на пол.              Гоуст окинул взглядом коридор. Придется пройти по коридору, где ходили люди.              — Слева от меня иди.              Он подтянул ее в сторону, перехватил другое плечо, чтобы ее вид не кошмарил прохожих и оставался увиденным только стеной. А через двадцать метров Гоуст с силой толкнет пожарную дверь, сорвав печать, и там уже будет без разницы.              Пустой тускло освещенный коридор без витринных софитов отдавал эхом шаги. Гоуст опустил пистолет. Здесь должно было быть слышно посторонних издалека, так что не должно быть критично. Позвонил.              — Машину подгоните к северо-западу, — он убрал телефон. Спустились по лестнице. Мерфи цеплялась за перила. Нормально держалась. В машину сядет, дальше он разберется. Пришлось не спешить. — Не задерживайся.              Чтобы выйти на улицу, пришлось сорвать замок. Гоуст отпер двери, вышел первым. Машина уже стояла здесь. Водитель вылез с водительского сиденья, стоял перед дверью, смотрел на выход поверх машины. Гоуст вывел Мерфи под руку. Водила смерил ее взглядом.              — Порядок?              — Нихера, там три трупа, — сказал Гоуст. Открыл дверь перед Мерфи, усадил ее на заднее пассажирское, посмотрел на нее: — Тошнит?              — Нет.              Она соврала, но она начала отвечать ему словами. Гоуст покачал головой, захлопнул дверь, чтобы ей не было слышно, о чем они будут говорить. Водитель машины снимал с уха гарнитуру, чтобы было слышно их обоих. Гоуст негромко произнес:              — Ее чуть не укололи, шприц в женском туалете на втором этаже. Возможно есть другие, мы быстро ушли.              Водитель послушал, что ему сказали, потом передал вопрос:              — Гражданские?              — Пострадавших нет, — скривился Гоуст. Скривился, потому что это вопрос про пострадавших физически. Но если кто-то зайдет в уборную, то навестить мозгоправа придется: там разбитые раковины, разлитая вода, кровища по стенкам от драки, один мужик с разбитой головой, огнестрельные раны и еще наркота по всей комнате. А люди бестолочи, чем больше времени там нет спецслужб, тем выше вероятность, что какой-нибудь слепой идиот зайдет туда, пропустив запрещающий знак.              Парень не дурак, иронию услышал. Передал еще один вопрос:              — В живых кто-то остался?              — Один может дотянуть, если не тряпка.              Водитель послушал еще, потом кивнул Гоусту на переднее пассажирское, возвращая гарнитуру на место. Разговор закончен.              — Будут эвакуировать здание, — передал он новости. Сел за руль, бросил взгляд в зеркало заднего вида на Мерфи в тени на задних сиденьях. Сидела за водительским сиденьем, прятала лицо в ладонях. Гоуст обернулся к ней.              — Сядь нормально. Пристегнись.              Она с усилием выпрямилась и откинулась на спинку сиденья. Не пристегнулась, но это был бы план максимум, черт с ней. Машина тронулась.              Иэн Макмиллан, генерал-майор и по совместительству ее отец, в Херефорде перехватил его на допросе в июле того года. Когда Гоуст уже заебался рассказывать одно и то же Инджу, командованию от министерства обороны, следователям группы и военной прокуратуре. Макмиллан даже особенно не церемонился, он просто вошел в допросную комнату, когда с Гоустом третий час говорили двое от военной прокуратуры. Генерал-майор назвался им, постоял в углу комнаты, в сущности только чтобы прослушать случившееся, покурил, а потом показал ладонь в середине разговора, и ему дали слово.              — Райли, помните операцию «Код «Монако»?              «Код «Монако» — специфический тип операции, когда их дернули мимо процедур в Европу грохнуть подонков и вытащить других подонков живыми в интересах разведки. Было смешно. Он помнил.              — Да, сэр, — ответил он. Не скрылось в голосе ухмылки. Они там довольно кроваво сработали.              — И в Лондоне дебрифинг Мерфи, помните?              Мерфи — это худощавая шлюха под Марти Армасом, которую взяли живой, просто потому что она не сопротивлялась. Виллу штурмовали, гостиную шил перекрестный огонь, а она собирала на пальцах кокаин втереть в десны. Конченная девка. В транспорте до Лондона ловила отходосы, а в Лондоне уже размазывалась по столу и полам, пытаясь выпросить у Гоуста дозу. Опрометчиво. Прайс не дал ее тогда прикончить. Вроде она даже что-то сказала после.              Генерал-майор некорректно выражался. Дебрифингом это не назовешь. Допрос. Это был допрос. Дебрифуют своих. Но лучше не пытаться строить самого умного в комнате, тем более о Макмиллане в Херефорде оставалась хорошая память.              — Помню, сэр.              Генерал-майор покачал головой. Один из следователей стоял, уперевшись двумя руками о стол. Другой подпирал спиной стену. Оба не ждали появления тут такого человека и не понимали, к чему разговор. Положение Макмиллана просто позволяло прервать допрос и задавать любые вопросы, имеющие или не имеющие отношение к делу.              — Видел ваши методы, Райли.              Вот Гоусту связь «дебрифинга» Мерфи с тем, что произошло в июле, тогда показалась довольно очевидной, потому что если детали допроса и, не дай бог, видео будут пришиты к делу, это усугубит его легальное положение, а военная прокуратура и командование ему сейчас пророчили очень нехорошие последствия.              Макмиллан не спешил никуда и стоял в глубокой задумчивости, и Гоуст, конечно, связывал дело Мерфи с тем, что это может быть еще одним гвоздем в крышку его расследования, но Макмиллан окинул взглядом представителей прокуратуры и однозначно кивнул на выход. Последовали неуверенные возражения:              — Генерал-майор…              — Вон, — Макмиллан не поднял голоса и командирского тона не включил: сказал так спокойно, что было без толку спорить. Гоуст ухмыльнулся под маской, когда двое вышли. Макмиллан смотрел на дверь и ждал, пока она закроется. Сейчас записи разговоров не велось: пока не ставили вопрос, что будет суд, так что показаниями формально это все не являлось.              — Мерфи была информатором по Хуго, — сказал он. Гоуст нахмурился.              — Исключено. Она торчала, как собака.              Исключено. Она торчала, как собака, в слюни и в сопли. Она видела то, чего нет, она галлюцинировала мертвым любовником, она нахер не понимала, что уже в Лондоне, у нее шла носом кровь от сожженных кокаином слизистых, она не могла двух слов связать. Исключено.              Макмиллан на это криво улыбнулся и тяжело опустился на стул напротив, отодвинув его от стола подальше. Гоуст сопроводил это взглядом.              Исключено же?              — Информаторов обозначают в начале операции, — сказал Гоуст. Глупо было добавлять еще аргументов, звучит как защита. Макмиллан поднял на него взгляд. Помолчал.              — За четыре месяца она сдала MI6 маршруты Азия-Европа и Европа-США. Она слила поставщиков в Афганистане, Европейские каналы, а в Лондоне назвала контактные лица в аэропортах, в дипломатических кругах и военно-морских силах НАТО. Все это несмотря на то, что провела с вами в одной комнате два часа.              — Она путала английский, португальский и арабский, — сказал Гоуст. Почему его тянуло спорить, была Мерфи информатором или нет? Тупо. Макмиллан должен знать, о чем говорит.              Почему Макмиллан ему что-то рассказывал, не имевшее никакого отношения к делу, а к тому же покрывавшееся статусами конфиденциальности, если было правдой? Генерал-майор прервал ради этого допрос по реально совершенному преступлению. Было бы понятно, используй Макмиллан «Код «Монако», чтобы подтвердить, что он психопат.              Но он выставил прокуратуру. И сел. И не задавал вопросов. Рассказывал.              Блять, рассказывать — это когда строишь хорошего копа. Райли не покидало дурное предчувствие, и он, откинувшись на спинку стула, сложил руки на груди.              — Ее статус спорный в той мере, в какой разведка не планировала эту операцию изначально.              — Что это значит?              — Это значит, — сказал Макмиллан и помолчал несколько секунд. — Да неважно, Райли.              — Зачем вы здесь, генерал-майор? — спросил Райли, наконец. — У меня проблемы посерьезнее, чем 2017 год.              — Забудь, Райли. Детский сад. Угрозы обиженного кабинета никогда не будут проблемой для офицеров SAS, это смешно, — теперь Макмиллан прозвучал раздраженно. Гоуст был удивлен. Ладно. Надо помолчать и дать дяде закончить. Это не то, о чем он думал.              Макмиллан потянулся к карману, достал пачку сигарет, закурил, бросил коробку на стол. Как-то резко сдал свое спокойствие и влияние, и напряжение наполнило его движения и взгляд, которое он попытался унять табачным дымом. Чем его Мерфи так обеспокоила? Бог с ней, даже если она была гением-информатором, то что она безнадежна, было ясно. Она должна была сторчаться на третью неделю после того, как ее оставили спецслужбы.              — Я здесь за тобой, Райли, — ответил Макмиллан на первый его вопрос. Райли поднял на него взгляд, когда он снова поднялся. — Мне нужен человек. Такой «психопат», каким принято тебя считать. Гиперфиксация. Автономность. Снайперские навыки. Диверсия.              Гоуст узнавал формулировки из своего личного дела. Сейчас он еще назовет французский язык, и будет точно.              — Для какой задачи?              — Мерфи убьют в Лондоне в ближайшие две или три недели, — сказал он.              Нет, Гоуст сразу покачал головой отрицательно.              — Я пас, сэр.              Пусть ищет дурака. Макмиллан ищет человека ее защищать, но пусть этим занимается кто угодно, но не он. Блять, даже если она спасла жизнь Королеве, Гоуст не будет с ней работать.              Генерал-майор мерил его взглядом, затягиваясь сигаретой.              — Ее убьют люди Арамаса. Контрразведка отследила, что Хуго знает.              — Она уже все передала? — спросил Гоуст.              — Да.              — Тогда какая разница? — Какая, блять, разница, пусть ее шлепнут. Суку убьют свои, с кем она развлекалась много месяцев и параллельно сливала что-то разведке по чайной ложке. Получит по заслугам. Генерал-майор смотрел на него с той стороны комнаты.              — Есть две причины.              Гоусту было неинтересно. Сука.              Но он невольно предполагал причины: он не умел избавляться от мыслей, которые крутились вокруг заданий. Не зря в дело писали гиперфиксацию. Наверняка будут использовать ее как наживку. Притом такую, которую не нужно обучать. Одна причина вырисовывалась легко, а какая вторая?       Гоусту пришлось усилием воли остановить себя от догадок.              — Я серьезно не намерен этого делать, генерал-майор, — сказал он. Он почти капитулировал. Макмиллан стоял с видом ангельского терпения и не удивился это услышать. — Я лучше в дисмиссал, и на пенсию.              Макмиллан не верил в будущее его дисмиссала и смерил его достаточно насмешливым взглядом. Райли считал разговор законченным.              Но нихера он был не закончен.              — Она моя дочь, Райли.              Нихера он не был законченным, потому что Мерфи была, конечно, торчком со стажем, она выбрала торчать осознанно, она влезла в это говно сама и в миропонимании Райли отвечать за это должна была сама.              Но Мерфи еще была двадцатилетней девочкой из хорошей семьи, у которой отец наблюдал, как ее затягивало в воронку наркотрафика, и нихуя не мог сделать, потому что разведка сочла, что не с руки разбазаривать потенциал на немедленное спасение малолетки, да еще за границей, так что много месяцев морозило ее там, пока она бредила именами союзников Армаса и пока ей кололи все, что проходило через Хуго.              Макмиллан не ставил ультиматумов. Макмиллан, выкурив несколько сигарет, дал несколько причин, не связанных с разведкой и операцией, почему он хочет видеть Гоуста там, в Лондоне, хотя он же видел, как Гоуст ее чуть не прикончил после Монако и хотя Гоуста пытается отстранить прокуратура за привычку (именно привычку, последовательную и многократную) искажать полученные приказы. Макмиллан не очень долго об этом говорил, не повторялся, предоставил Райли решать самому. И вышел из комнаты.              Он согласился в тот же день, не успел Макмиллан покинуть Херефорд, хотя он дал ему двое суток и телефон. А потом все очень быстро решилось, и Гоуст переговорил с Джексон, прежде чем уехать в Лондон. Кажется, она заметила, что его маленько придавило одной мыслью, из-за которой он не смог даже заставить себя размышлять двое суток, согласиться или нет:              Он невольно сравнивал Мерфи с покойной сестрой.              Гоуст поглядывал на Мерфи в зеркало заднего вида, пока они ехали по городу и командование разметило варианты, где укрыться. Проверили их квартиру в Лондоне, выставили людей. Должно быть чисто. Проще, чем скрываться за городом. Гоуст поглядывал на Мерфи в зеркало заднего вида: на то, как она держит руки, плотно обхватив себя, сжав зубы, заставляет себя дышать медленнее, как у нее подсохли слезы на лице, но она, уставившись в одну точку, заставляет себя не думать.              Она даже не стерла кровь. Не сняла замазанную кровью рубаху, не стерла кровь с кожи, не взялась за салфетки, хотя водитель ей предложил, заметив ее вид. Да ей было плевать на трупы, и Гоуст знал, что в Монако она людей стреляла и сама. Она не должна была поймать истерику от тела. Не сходилось.              Гоуст не дал ей выйти из машины сразу, как они подъехали. Сначала вышел сам, поднялся до квартиры и вниз. Переговорил с полицией — подогнали патрульную машину во двор. Потом открыл Мерфи дверь.              — Пошли, — сказал он, уперевшись рукой о крышу машины, чтобы она, поднимаясь, не ударилась головой. Но она не потеряла координации движений.              Мерфи не стала даже пытаться, и когда вошли в квартиру, нырнула в ванную комнату. Тошнило. Вышла через четверть часа еще бледнее, чем была.              — Они хотят говорить? — она спросила, остановившись в дверном проеме так, чтобы не засветиться в окне. Ну умница.              — Пока нет, — сказал Гоуст. Она покачала головой, будто это принесло ей облегчение, но это было не так. Она тяжело вдыхала носом и выдыхала ртом, немного поворачивала голову, не определившись, на что смотреть, чтобы зафиксировать взгляд и успокоиться. — Ничем не отличается от прошлых разов, Грейс.              Прошлые разы были. Без такого, чтобы стрелять, но ее так не колотило даже после того случая, когда ее брали заложником и приставляли пистолет виску, а Гоуст говорил, что пристрелит ее в любом случае. И ничего. Еще отшучивалась, мол, думала, что это в прошлом и они нынче друзья. А тут.              Кривилась.              Кивала головой на дверь, откуда только что вышла, намекая, чем она там занималась. Да, ее раньше не полоскало в приступе паники.              — Отличается, Саймон.              Но она все-таки села на диван, и Гоуст остался стоять перед ней, пока она подтягивает к себе колени, собирает вокруг них руки в замок. Борется с паникой и прикладывает все усилия здравого смысла, чтобы успокоиться, но ее физически мандражит. Трясет руки, она не может заставить себя дышать спокойно, отводит взгляд, сидеть ровно доставляет ей физический дискомфорт, и она усадила себя усилием воли, чтобы не мельтешить перед ним и возможно в иллюзии, что ей это поможет.              Заламывала пальцы.              Или ее ломает? Тогда действительно отличается.              На нее было жалко смотреть.              Гоуст подошел к ней, потянул ее руки за запястья в разные стороны, заставляя разорвать замок.              — Плечи выпрями. Ты нихера дышать не можешь.              — Могу я дышать.              Но она попыталась разогнуть сгорбленную спину, округленные плечи. Райли с нажимом уперся ей ладонью под солнечное сплетение.              — Дыши животом.              — Блять, я так не умею, — раздражалась.              — Грейс, у тебя паничка не пройдет, пока не раздышишься. — Она взяла его двумя руками за запястье, смотрела на него. Да, предположим, его подготовка включает не только убийство людей, но и методы справляться с глубоким стрессом. — На счет четыре вдох, на счет восемь выдох. Давай. Выдох. Раз, — он начал считать для нее.              Она сопротивлялась, судя по тому, что говорила, но выдох-то сделала.              Считать он намерен медленно, потому что иначе в этом не было смысла. Гоуст задержал ладонь у нее над солнышком: чувствовать давление извне помогает сконцентрироваться и действует как инстинкт на чувство безопасности:              — Два, три.              Выдохнула сначала слишком много, на четвертом счету выдыхать было уже нечего. Но Гоуст считал размеренно дальше:              — Пять, шесть.              «Дыхание животом» — это была чушь собачья, дышать можно только легкими, но была в этом другая игра: заставить человека подумать о мышцах торса. А Гоуст держал ладонь у нее под ребрами, и она сидела напряженная, как в вакуумном пакете.              — Семь, восемь.              Вдох ей дался тоже тревожно. Слишком глубоко. Хватанула воздуха, как из-под воды вынырнув. Такая вот она паника. А еще было только два, а она уже раздулась, как парашют. По крайней мере ее это заставит расправить плечи еще немного.              Она опустила голову. Все эти дыхательные схемы приносят дискомфорт. Кажется, что от них еще больше голова кружится. Или не хватает воздуха. Или наоборот. Второй выдох ей давался успешнее. Выкупила фишку не спешить и растягивать воздух.              Потом снова вдох. Потом снова выдох. Прошло с две минуты. У нее заметно убавился пульс и ее перестало тянуть дышать, как собаку в жару. Гоуст опустил руку.              Она заканчивала делать долгий выдох, подняла на него взгляд исподлобья. Надо было быть идиотом, чтобы не видеть, что она все еще напугана, но больше того, она как будто испугалась собственной реакции.              — Я бы застрелилась там нахер, если бы он вколол, блять, Саймон, — это даже не страх, не истерика. Это рационально принятое решение, это коммитмент. Она о нем информирует. — Я бы застрелилась.              Гоуст смотрел на нее сверху вниз. Дышала спокойно, разжала зубы. Только подсевший голос выдавал, что у нее горло першит от рвоты и она прилагает усилия, чтобы звучать уравновешенно.              Вряд ли он ей бы позволил, первая мысль.              Вторая: она словила продолжительную непроходящую панику не из-за трупа, свалившегося на нее полным весом. Она словила панику от мысли, что ей вколют против воли. От мысли, что будет дальше. Гоуст сделал к ней шаг, она отступила.              Она от него отступила, как если указывать ей в ребра пистолетом.              — Это не конец света, — сказал Гоуст. Ей нужно не дать выйти из зала в кухню, там свет горит, и лучше не маячить в освещенных окнах, как на сцене.              Она подняла голос:              — Нет, Райли, для меня все нахер кончено было бы, все было бы кончено, я не слезу второй раз.              — Грейс, — предупредил Гоуст, но она углубилась в то, что поднимало в ней волну паники. Пошли к черту ее попытки держать себя в руках. Плакала. Отступала от него.              — Это блядский ад слезать с тяжелого дерьма, Райли, я не вынесу. В тяжелой шмали кайфа нет, тебя просто наизнанку выворачивает, у тебя мозги не варят, у тебя в голове кисель, и тебя трясет от жара и холода одновременно и ты ни о чем никогда не сможешь думать ни о чем другом. Тебе колют раз — и все, ты мертв, ты нихера больше не будешь прежним, Райли.              Отступая назад, она остановилась у стены: помнила комнату — и Гоуст остановился перед ней. Она подняла на него взгляд, уперевшись спиной и затылком в стенку. Он выше нее на полторы головы, она смотрела на него, как если бы сдалась перед человеком, угрожающим ее жизни. Ее голос вдруг стал тише, она начала говорить быстро, но приглушенно, как если сдавать свои тайны и одновременно как если объяснять самое очевидное, что ей когда-либо было известно:              — Ты будешь для дозы лизать полы и есть песок. Самое смешное знаешь что? Я знаю, где достать в Лондоне. Я знаю всех, кто работает в Лондоне. Мне хватит часа, чтобы ее достать. Мне даже не надо денег, чтобы расплатиться, я женщина, я могу просто унизиться, и мне дадут вмазаться.              Слов у нее не осталась, у нее капали слезы по щекам, собирались на подбородке. Она поджала губы, смотрела на него снизу вверх, ждала ответа на эти маленькие истины ее жизни.              Гоуст почему-то был уверен. Она была в этой ситуации: «тебе колют раз», когда она нихера не хотела в свое время подсесть, в ситуации «тебя наизнанку выворачивает», в ситуации «лизать полы и есть песок». Гоуст стоял над ней с рациональной мыслью, что застрелиться ей нельзя, и иррациональной мыслью, что она не должна этого всего говорить. Это звучало несправедливо и отвратительно.              — Грейс.              — Я застрелюсь, я серьезно тебе говорю, — защищала свои рациональные решения. Райли защищал свои:              — Грейс, я не позволю.              — Я найду способ.              — Ты меня не поняла. — Она стояла, уперевшись лопатками о стенку, смотрела на него снизу вверх. Снова задыхалась от сдерживаемых слез, и Гоуст смотрел на ее заплаканное личико и видел двадцатилетку. Светловолосую, заплаканную девочку, которой ничего из этого не должно было коснуться. Которая могла никогда не вернуться во вменяемое состояние после мрака, который описывала, как не вернулась его сестра.              Ее вернули из Монако едва живую, и ее поимели спецслужбы, ее продолжали использовать как наживку, и дружки ее бывшего поклонника были намерены выудить из нее остатки знаний для восстановления цепочки поставок, поиметь, казнить. Сначала довести ее до полной личностной деградации, уничтожить в ней все то человеческое, что она восстанавливала в себе полтора года на исключительной дисциплине. Это вопрос одной иглы, и она это знает.              Она заперта в собственной квартире с ним, с человеком, который нихера ей не защитник. Его задача — не ее безопасность, а убедиться, что разведка не потеряет приманку раньше времени. Он делает это, потому что это позволит ему вернуться на службу, и генерал-майор не даст военной прокуратуре закончить дело против него. Во всяком случае, Райли должен был так думать, а иначе он не мог с ней работать. Это бы означало личную привязанность, основное и возможно единственное табу в этой задаче.              А думал другое. Она не заслуживала ничерта из этого. Она просто слишком молода для этого, она делает все, чтобы вернуться к нормальной жизни: слезла с дряни, после которой «ты мертв, ты нихера больше не будешь прежним», учится в университете, пишет научные работы, должна выбирать карьеру или искать мужа. Но прошлое преследует ее след в след. Ее преследует разведка собственной страны, она в университет не ходит без группы сопровождения, ее стреляют на блядской короткой вылазке за юбочкой для конференции. Не говоря о том, что у нее кровь на руках и у нее из головы не выходит кокаин, потому что наркоманов бывших не бывает. У нее нет шанса от прошлого избавиться, только игнорировать. Это все ничерта не ее выбор. Но она нашла способ выбирать теперь.              Стояла со слезами на глазах, беспомощно подпирая затылком стену и готовая почти выписать ему медаль за предательство ее минутной слабости там на диване. Поставила его в известность из-за минутной слабости, а теперь принимает его за человека, у которого не будет принципиальных возражений лишить ее любого права на выход.              Светловолосая, заплаканная девочка, которую ничего из этого не должно было коснуться. Взрослый ребенок, слабая женщина.              — Я не позволю причинить тебе вред, Грейс, — сказал Саймон.              У нее дрожали губы, и она хотела ему возразить, но побоялась, что голос дрогнет.              — Посмотри на меня.              Она смотрела на него, но стояла в слезах, и ей пришлось их стереть. Гоуст снял маску. Она не была удивлена видеть его лицо со следами его прошлого — того прошлого, от которого и он хотел бы избавиться: холодных покойников, несладкую месть, звук и запах сыпящейся на крышку гроба земли. Много кто испугается шрамов на его лице, кто никогда не испытывал это чувство жизненной необходимости избавиться от прошлого, хотя бы если застрелиться. Грейс испытывала. Посмотрела в его лицо внимательно, прикусила губу, смолчала. Выбрала услышать, что он скажет.              — Это мои личные счеты. Я не дам причинить тебе вред. Тебя пальцем не тронут, пока я здесь. — Она отвернулась в сторону, кусала губу, плакала. — Ты меня услышала?              — Да, — она произнесла это негромко и пошатнулась на ногах вперед и назад.              Нахер нужно ее успокаивать. Ей это все не поможет. Саймон провел ей по плечу рукой, чтобы она отстранилась от стены, и она поддалась. Прятала глаза. Теперь было неважно.              — Ну тише. — Саймон убрал ей волосы с лица, она стерла слезы, но на нижнем веке быстро накопилась влага. Было без толку. Она отойдет к утру или когда поспит. — Тише.              Она подалась на него, закрыв лицо руками, и он сжал ее плечи.              — Спасибо, Саймон.