Часть 11

Если ад все-таки существует, то он наступил в утро четверга. Голова болит так, что хочется сдохнуть вот прямо сейчас на месте, в этой теплой кровати, с одеялом в обнимку. Будильник, предатель, не дает передышки: колошматит по нервам гудящим звонком, возвещая о том, что день наступил и пора собираться в участок. Сегодня так-то важный день: по сути, последний подготовительный перед «Пташкой». Всем участникам должны выдавать полный боевой комплект, новую форму с вшитыми пластинами для защиты и всю дополнительную экипировку к ней, включая бронежилеты и шлемы с забралом. Курой в бытность ведения дел с Йоширо Сато приходилось примерять на себя старую версию подобного облачения, и воспоминания после такого опыта остались не из лучших: тяжело, жарко и бегать неудобно. Совсем скоро придется познать все эти ощущения вновь с полной силой. Главное, чтобы завтра голова не трещала так, как сегодня. Иначе, надев на себя форму, она свалится и будет просто лежать, плюнув на все. От мыслей становится смешно, а после грустно: вставать сейчас все-таки чертовски не хочется.  Провалявшись еще какое-то время в полудреме, девушка вскакивает и тут же обращается к часам на экране мобильника. Не проспала, но близко. Собираться приходится в ускоренном режиме, подгоняя себя, кота, завтрак и многое другое, что, оказавшись под рукой, магическим образом замедляется и задерживает торопящуюся Ханами. В участок она все же опаздывает. Коллеги, обреченные лица которых явственно дают понять, что утро страданий пережила не одна лишь Курой, разбредшиеся каждый в свой угол, сидят тихо и подают слабые признаки жизни — кто-то неразборчиво бурчит под нос, другой звучно зевает, заражая третьего, четвертый вновь тянется отхлебнуть кофе, слабо надеясь на бодрящий эффект напитка. Девушка здоровается с командой жестом, получает понимающие кивки и местами ответно поднятые ладони. Рабочее пространство первого отряда центрального отдела Токийского департамента полиции утопает в тишине. Непривычно слышать ее после вчерашнего гула. Тачибана, появляющийся перед подчиненными не сразу, тоже выглядит помятым. Одежда идеально выглажена, волосы тоже уложены идеально — не придерешься, но глаза тусклые, а круги под ними, напротив, акцентируют на себе внимание определенно больше, чем того хочет сам Наото. Начальник напоминает про выдачу комплектов к завтрашнему дню, после поручает каждому дело, так или иначе связанное с операцией. Осмотрев напоследок вялых сотрудников, тяжело вздыхает и уходит к себе в кабинет.  Время течет невероятно медленно. Курой прожигает часы на стене подгоняющим взглядом каждые пять минут — убыстрить ход стрелок никак не получается. Не помогает и помощь Ханекавы, которая занимается тем же. Бывшая именинница выглядит не хуже всех — на Фудо вот после попойки без сочувствия вообще не взглянешь, — но былого запала веселья и живости в ней нет. Мирай ведет себя едва ли не тише всех, и это удивляет. Даже в столовую она бежит далеко не первая — про обед квелая девушка вспоминает только после предложения соседствующей с ней Ханами подкрепиться. Кайто, которого Наото поставил сегодня на обзвон, разговаривает по телефону. Заметив вопрошающий взгляд в свою сторону, машет девушкам рукой, чтобы они его не ждали. Ватабэ смотрит исключительно на Курой, игнорируя Ханекаву рядом с ней. Та тоже старается не бросать на парня лишний взгляд. Совместная игра в «я тебя не вижу» выглядит до абсурда палевно и вызывает лишь недоумение. На лестнице Ханами пытается узнать, не в ссоре ли они, на что получает невнятный бубнеж, в котором есть что-то про вечер и усталость. Мирай кажется в разы немногословнее, чем обычно. И это тоже вызывает вопросы. За обедом напарница все же немного разбалтывается и говорит, что совершила много всего странного за вчерашний вечер, поэтому сейчас ей хочется как можно меньше контактировать с Ватабэ. Ханами догадывается, о чем идет речь, но не дает понять об этом самой Мирай. Захочет — расскажет сама, думает девушка и не ошибается. Перед тем как подняться обратно на этаж, Ханекава зовет ее курить, и недалеко от крыльца участка ее прорывает: — Я его поцеловала. Боже, какая я дура! Я больше не буду пить, Ханами. Обещаю. Просто… А-а-а! Как мне теперь ему в глаза смотреть? Черт, надо было пить еще больше, чтобы хотя бы не помнить об этом. Но я все прекрасно помню! И он тоже! Я уверена, что он тоже! Это так тупо. Это все вы с Асой! «Кайто хороший», «смотри какой Кайто». Ну вот и насмотрелась! Курой флегматично наблюдает за полуистерикой напарницы и, мерно выдохнув дым в сторону, голосит: — Не думаешь, что ему могло понравиться? Реакция Мирай выглядит забавно. Она смотрит в ответ широко распахнутыми глазами, будто видит перед собой невиданное чудо света, после раскрывает рот и уже хочет проронить зародившийся на языке поток ропота, но вдруг останавливается, приобретая черты безмолвной рыбы. Девушка погружается в пучину взбаламученных мыслей. — Он со мной не говорит. Вчера говорил, сегодня нет. — А ты?  — А что я? — Ты ведь тоже с ним не говоришь. — Это другое! — возмущается главная страдалица. — Мирай, — смеются ей в ответ, — неужели он тебе совсем не нравится?  — Нет, — резко заявляет та. Спустя мгновение разбавляет категоричный ответ менее остроносыми формулировками, вызывая новую порцию смешков сбоку от себя: — Если только немного. Ну, целоваться с ним было приятно. Я даже не против повторить. — Вот видишь? Он к тебе неровно дышит, так что дерзай. Вы будете хорошей парой. — С чего такая уверенность? — хмыкает Мирай, растирая руки, чтобы согреться. — Интуиция, — пожимает плечами Ханами и кивает ей в сторону двери.  Остатки дня проходят в том же тягуче-сонно-ненавистном режиме, что и утро. Исключение — поход к завхозу за экипировкой. Мини-путешествие на соседний этаж разбавляет скуку серой бытности. Вернувшись с раздачи, Курой крутит в руках новый шлем, вглядываясь в свое искаженное отражение на защитном стекле. У Мирай в руках такой же, она смотрит на него и шутит что-то про «Звездные войны», но Ханами не слушает, поэтому смеется только сама юмористка и сидящий позади Мисаки, оценивший отсылку. Кажется, эти двое вовсе не тревожатся о завтрашнем дне. Остальные тоже выглядят спокойными. Курой, напротив, чувствует нервозность, и то, как холодеют руки, ей не нравится. Отвратительное чувство. Холод поднимается выше кистей, быстро окружает все тело, мнимым барьером отделяя Ханами от людей вокруг. Она будто здесь и с ними, но в то же время нет. Девушка смотрит в собственное отражение и не узнает в нем себя. Кто она сейчас и кем она будет завтра? Офицер полиции? Бравый ловец бандитов? Это ведь правильная роль, сыграй ее — все будут рады. Тогда почему же внутренности сковывает спазм от одной лишь мысли, что Харучие Санзу, преступник, тоже может быть пойман? Значит ли это, что она на стороне «Бонтена»? Конечно же нет! Нет, нет и нет, но парень должен быть свободен, даже если его свобода сделает ее врагом полиции. Так кто она? И где ее место? Здесь или там? Отражение не дает ответа. Оно лишь путает, искажая форму лица и видение себя. Когда в шлеме начинает отражаться новое лицо, флер мыслительного оцепенения спадает и Курой оборачивается к подошедшему Тачибане. Начальник стоит ближе всего к ней. Пару секунд он смотрит на экипировку в ее руке, после по головам считает участников тухлого отряда и, бросив короткий взгляд на часы, неожиданно для всех дает команду отбоя. Наото так лихо сокращает часы рабочего времени, что даже Ханекава вместо ожидаемой для нее радости испытывает растерянность и удивление, уточняя причины великодушного решения руководителя отряда.  — Завтра непростой день. Все должны быть максимально бодрые. Не исключено, что придется задержаться и работать в ночь и в выходной тоже, так что хорошо отдохните сегодня, — объясняет Тачибана, а после добавляет, глядя в упор на Одзаву: — Отоспитесь после вчерашнего. Мне нужна свежая кровь. Позади Курой слышится звучный смех Реджи, который замечает, что его окружили кровопийцы со всех сторон: на работе — начальник, дома — теща, приехавшая погостить и проведать внучку на несколько дней. Наото улыбается и приносит извинения за то, что приходится разлучать Мисаки с «любимой» родственницей, на что ловит быстрый взмах рукой, мол, все в порядке, а после отвлекается на Мирай, которая, услышав про возможные задержки, предупреждает, что не сможет присоединиться к дежурству в субботу, поскольку летит на выходные к родителям — обещала отметить вместе прошедший день рождения. Парень понимающе кивает, после желает всем хорошего вечера и удаляется прочь, перед этим напомнив время утреннего сбора. Команда медленно разбредается кто куда. Попрощавшись со всеми, Курой без сил плетется домой. Кое-как доходит до порога, кидает рюкзак с формой в угол и, не раздеваясь, под аккомпанемент редкого мяуканья бредет в сторону дивана. Со стоном неудовольствия валится лицом вниз и тут же расслабляется, встречаясь носом с мягкой поверхностью. Опускает руку и, машинально поглаживая подбежавшего к ней мистера Царапку, мыслено благодарит Тачибану за то, что позволил им всем получить сегодня столь желанный и необходимый дополнительный отдых. Она наконец-то выспится, утром проснется самым бодрым человеком на земном шаре, чтобы в полной готовности встретить долгожданный день. Какими событиями он будет наполнен, Курой думать не желает. Справляться с проблемами она решает по мере их поступления. Такая мысль помогает усмирить волнение и в полной мере насладиться последними спокойными часами свободного вечера. Мистер Царапка, который перед сном неожиданно начинает выказывать чрезвычайно сильную степень дружелюбия, активно ластится к хозяйке, тычась мокрым носом ей в ноги, а после, взятый на руки, в ладони и шею. Своим чутким кошачьим нутром он будто предчувствует, что совсем скоро девушка столкнется с тем, что резко изменит мирный быт двоих жителей укромной обители. Ночь проходит спокойно. Утро в целом тоже. От усталости не остается ни следа, и удивительно, что никакого напряжения тоже не ощущается. Вполне обычное утро обычного дня, думает Курой, принимая контрастный душ. За завтраком девушка думает, что делать с котом — она вполне может задержаться и оставить мистера Царапку без ужина. В конце концов решает положить огромную пачку корма на столешницу. Если вдруг черному обормоту станет мало и без того увеличенной порции в чашке, то найти дополнительное пропитание себе ему не составит труда. Погладив напоследок кота, идет примерять новую форму. Одежда сидит как влитая, дополнительные вставки на груди не жмут и не натирают, хотя зачем они нужны, девушка искренне не понимает, ведь сверху будет еще бронежилет и накладки. Похоже, над защитой участников «Пташки» командование откровенно заморочилось. Опасения понятны: члены «Бонтена» вызывают беспокойство и в период установленного с полицией перемирия, что уж говорить о времени, когда этим спасительным договоренностям очевидно придет конец. На что способны члены «Бонтена», прижатые к стенке, не знает никто в участке. И сегодня им всем придется познать это на своей шкуре. Особенно не повезло ударной группе, которая, согласно намеченному плану, займется захватом главы и верхушки. Курой не входит в их число, но, вспоминая результаты ранее случившихся разборок в резиденции «Дзюнкецу-кай», девушка шумно сглатывает и на всякий случай проверяет нашивки: дополнительная защита не помешает даже ей. Холод на улице заставляет сильнее кутаться в форменную куртку. Погода сегодня не радует. До общего сбора время еще есть — Курой тратит его на перекур в отдалении от центрального входа. На парковке мерещатся знакомые голоса и какое-то оживление, но прежде чем девушка решает проверить, в чем дело, в поле зрения появляется Тачибана, который заворачивает как раз оттуда. На нем тоже надета новая форма, и она определенно ему идет. Он машет рукой, одновременно с этим сухо здоровается, а после говорит следовать за ним. Парень серьезен и несколько холоден — погружен в собственные размышления. Ханами весь путь до этажа молчит, стараясь не отвлекать начальника с хода мыслей. Лишь подходя к двери своего кабинета, он сам прерывает тишину: говорит забрать несколько бумаг со стола и следовать в большую переговорную, где через несколько минут состоится повторный инструктаж, после чего ожидается сигнал разъезжаться на предстартовые позиции. Точное время встречи гостей в «Акане Таэур» неизвестно, поэтому с раннего утра вблизи здания дежурит парочка засланных сотрудников полиции — работая под прикрытием, они оценивают происходящее на месте и при возникновении подозрительного оживления должны тут же сообщить о нем группе командования, которая, в свою очередь, отдаст приказ о скоростном оцеплении района и подготовке к развертыванию основного этапа «Пташки».  Инструктаж, оказывается, уже идет. На нем свою пламенную речь толкает глава центрального отдела — здоровенный усатый дядька, чье имя мигом вылетает из головы, как только Ханами видит его суровый взгляд, которым он в качестве наставления устрашает опоздавшую. Девушка робко кланяется и встает к ближайшей стенке, глазами пытается высмотреть знакомые макушки. Не сразу, но находит своих: Мирай, сидящая рядом с Кайто кивает ей с третьего ряда, одновременно с этим пихая в бок коллегу. Они выглядят и ведут себя так, как обычно. Похоже, все-таки поговорили или решили просто забыть о случившемся. Надо узнать об этом у Ханекавы, как только этот нудный дядька — гораздо старше и Макото Кэтсу, и Йоширо Сато, причем не исключено, что вместе взятых, — прекратит воодушевлять народ на «подвиги во имя благого дела для всей Японии». Патетическая речь консерватора заканчивается, но задуманный план присоединиться к своей могучей кучке осуществить не удается: как только Курой думает, что собрание подошло к концу, в помещение тут же входит Наото. Он сменяет выступающего и проводит уже гораздо более вменяемый инструктаж. Парень говорит четко и по делу. В начале речи удивительно быстро выуживает из забитого людьми пространства подчиненную и просит ее передать бумаги, которая девушка с самого начала держит в руках. Объяснения не содержат новой информации. По сути, парень сжато повторяет основные тезисы операции, а в конце запальчиво ударяет рукой по доске с закрепленной на ней фотографией Майки и говорит всем хорошо постараться сегодня. Хором звучит громкий утвердительный ответ. Тачибана, продолжая держать серьезное лицо, объявляет о старте операции и отдает приказ распределиться по командам для подготовки к выезду в группах. Курой провожает печальным взглядом стремительно удаляющихся коллег, успевая лишь обменяться с ними взмахом руки на прощание. Сама же идет к освободившемуся начальнику — сегодня ей предстоит работать в паре с ним.  — Готова? — слышит Курой и тут же кивает. — Едем сейчас. Лучше подождем на позиции, чтобы не терять потом время на дорогу.  Машина не патрульная, без обосновательных знаков идеально подходит для слежки. Наото водит намного более уверенно, чем Кайто. По крайне мере никакими картами он не пользуется. Во время пути он просит Курой следить за оповещениями на мобильном, полностью отдавая гаджет в руки девушки, но сигналов не звучит. Они тормозят в начале улицы — «Акане Тауэр» мигает им бликами зеркальных окон, отражая лучи лениво выглядывающего из-за туч ноябрьского солнца. Машина парня стоит достаточно далеко, чтобы не вызвать подозрения, и в то же время близко, чтобы лестница главного входа оставалась в зоне видимости следящих. Наступает томительное время ожидания. Ханами чувствует, как с каждой проходящей минутой внутри нее растет волнение. Она поглядывает на водителя — он выглядит спокойным, но ритмичное постукивание пальцев по рулю, тоже выдает в нем нарастающую нервозность. — Они ведь могут не приехать. Или приехать, но не сюда. Не думали, что подрыв «Акане Тауэр» спугнет «Бонтен»? — говорит девушка, прерывая гнетущую тишину. Тело ноет от продолжительного сидения, и хочется размяться после нескольких часов кукования в машине, но выходить раньше времени нельзя — приходится торчать внутри, ощущая, как неприятно преет тело, закованное в латы современной полицейской защиты. — Думал. Все или ничего, Курой. Мы слишком много ждали хоть какого-то шанса, чтобы упустить такую возможность. Худшее, что может произойти, — половина штата центра посидит денек в машинах. Лучшее — мы раз и навсегда покончим с «Бонтеном». Ради второго я готов рискнуть всем. Время стремительно тянется к вечеру. Смеркается, когда экран мобильника внезапно загорается. Ханами, пьющая в этот момент воду, едва не выплевывает ее обратно, понимая, что это и есть знак. Тачибана ставит на громкую: — С заднего двора подъехало три машины. Нет, больше. Выходит Коконой, он с сопровождением. Двое мужчин… Майки! Они заходят в здание! Повторяю: глава «Бонтена» в здании! У них полный сбор! Тачибана, мгновенно оживившийся из-за услышанного, говорит о прекращении слежки и дает команду к перекрытию улиц. Нарастающий восторг начальника обратно пропорционален состоянию Ханами, настроение которой стремительно портится от мысли, разом пронзившей разум: «общий сбор» означает, что он тоже там. Санзу Харучие в «Акане Тауэр»! Твою мать! Ситуация обретает скверные обороты, и наблюдать радостный запал начальника при таких отвратительных для нее вводных данных становится больно на физическом уровне. Ноет шов, ноет сердце — боль колет грудь, перехватывая дыхание.  — Мы посадим их всех, Курой! — с запалом выдает Тачибана, трогаясь с места. Поглощенный движением на дороге, он не замечает, как в ответ на его слова девушка явственно начинает бледнеть. Проходит менее четверти часа, когда здание окружают патрульные. Наото выходит из машины и идет к другим членам контрольного пункта. Они обсуждают оцепление улиц, но Курой не слушает, она лишь обреченно смотрит на башню и ловит ухом шипение заработавшей рации, закрепленной в кармане на груди — кажется, наконец-то включили общую связь. Звучат слова о готовности к наступлению, после чего Наото дает сигнал к началу штурма.  Что делать? Курой стискивает челюсть и кулаки. Она вглядывается в лица вокруг и не узнает никого — одна среди чужаков. Стоя в отдалении от разворачивающихся событий, она чувствует себя их центром. Никчемным и ни на что не способным центром, прибитым к асфальту невидимым штырем. Что ей делать?  — На верхних этажах замечено движение. Плохо видно, но, похоже, к нам спускается… Санзу. Повторяю: Санзу Харучие движется к первому этажу… Он не один. У него заложник! Внимание: у него заложник! Курой и Тачибана, стоящие рядом, одновременно реагирует на сказанное в рацию, хотя причины для вспыхнувшего беспокойства у них разные. Главный командующий «Пташки» хмурится и, поддерживая контакт со связистом, пытается выяснить больше деталей о пленнике. Ему не отвечают так долго, что он нетерпеливо переспрашивает и ловит в ответ изумленное: — Тачибана, я не уверен, но… Да нет, и правда он. У него Симидзу, Акира Симидзу. Да что вообще происходит?.. — Премьер? — неверяще уточняет Наото. Позади него оборачиваются люди, будто спрашивая друг у друга, не послышалось ли им. — Ты ошибся. Это не может быть он. — Я не слепой. Его кто угодно в лицо узнает. Как бы то ни было, они точно направляются вниз. Санзу вооружен: я видел пистолет. Наото прерывает связь, тут же говорит команде проверить информацию о нахождении «настоящего Симидзу», а сам стремительно идет к машине: захватывает шлем, на ходу надевает на себя и уверенно направляется к центральному входу. Курой провожает его удаляющуюся спину взглядом. «Я готов рискнуть всем».   Хах. Как, оказывается, они похожи. Даже жаль, что сейчас она выбирает быть не на его стороне.  Когда начальник скрывается за массивной дверью, Ханами дергается в сторону заднего сидения и тоже достает свой шлем. Как только надевает его, опускает забрало, чтобы ее личность как можно дольше оставалась неизвестной. Она знает, что парни, которые стояли вместе с Наото, оставили оружие в своей машине — девушка незаметно забирает один ствол, после чего стартует в сторону второго входа, ошарашивая своим появлением закрепленную у этого места команду. На вопросы не отвечает, врываясь внутрь здания под вопли об отсутствии приказа. Рация на груди шумит, передавая информацию о мятежнике в строю, Курой злится и вырубает ее полностью.  Если поспешить, то, возможно, удастся перехватить Санзу на этажах повыше. И что тогда? Что она вообще творит, подгоняемая боем горящего сердца? Рушит все ради чего? Ради кого?.. — Еще хоть шаг, и он труп, — внезапно доносится сквозь захватившие ум размышления. Знакомый голос звучит откуда-то сверху. Курой резко останавливается, вскидывает голову на звук и машинально направляет оружие в сторону говорящего, разом отмечая, что, похоже, она свернула не туда и вылетела на лестничный пролет, соединяющий главный вестибюль со вторым этажом. Сбоку внизу на нее смотрят удивленные взгляды сослуживцев, среди которых, вероятно, стоит и Наото тоже. Вот это она влипла, конечно! Хотела пройти незаметно, а тут… Тут он. Собственной персоной.  Санзу Харучие, в парадном костюме темно-лилового оттенка, стоит почти что в начале лестницы, возвышаясь над всеми вокруг и стискивая предплечьем шею низкорослого мужчины. Во второй руке у него знакомая беретта, которая однажды находилась так же близко к ее шее, как к шее нынешнего заложника. Как же давно это было… Тогда его взгляд тоже был таким: полным яда и ненависти, закономерной неприязни к полиции в целом и к ней в частности как к ее непосредственному представителю. Она сама считала его врагом когда-то, но ведь подобное отношение осталось далеко в прошлом, тогда почему он вновь ведет себя с ней по-старому… Неужели все действительно зря? Как же чертовски нечестно: за тягостное время долгих невстреч ее наградили тонной презрения и, судя по его недовольному лицу, стольким же количеством бессловесных оскорблений. — Санзу… — слетает оклик с губ, которые однажды целовали его взахлеб. Она едва не называет его по имени, вовремя подменяя обращение. Парень хмурится, вглядываясь в бликующее на свету забрало. И Ханами внезапно осознает простую истину: он не узнал ее. Ну конечно! Она же в этом чертовом облачении, еще и шлем нацепила — да при таком параде она сама себя в зеркале не узнает. К черту шлем, плевать на конспирацию, когда на кону стоит нечто большее, чем попытка сохранить пригретое место в участке. Она дергает рукой экипировку, одним лихим движением снимая грузную вещь с головы. Защита падает с глухим стуком на пол и катится-катится-катится вниз по лестнице к ногам пораженных наблюдателей. И вот теперь он узнает ее. О да, она видит, что узнает. От былого безразличного взгляда не остается ни следа: на лице поселяются удивление и растерянность. Покачнувшись, парень делает шаг назад, часто моргает, будто пытается избавиться от мутящего сознания миража, одновременно с этим размыкает губы — хочет сказать что-то, но отвлекается на движение внизу. У них отвратительные позиции: стоят у всех на виду, как на возвышающейся сцене, и играют не то трагедию узнавания, не то комичный водевиль — вперед, носитель главной роли, пустись в пляс на потеху публики, обнажи перед случайными обывателями то, что плещется взволнованным морем внутри. Санзу стискивает челюсть и буквально заставляет себя оторваться от изучения неожиданно объявившейся особы. Он говорит громко в сторону и вниз, снабжая голос желчью и злобой: — Я знал, что центр давно прогнил, но что бы настолько… Выпихнуть вперед какую-то соплячку! Да за кого вы меня принимаете? — риторический вопрос отлетает эхом от стен. Парень выискивает взглядом командующего, но в этой чертовой форме и шлемах все на одно лицо, и это бесит. — Я грохну и ее, и его, если от здания не отведут людей! Так и передайте главарю! Советую поспешить, времени у вас не то чтобы много. — Санзу, отпусти его, — просит девушка, выступая мнимым парламентером. — «Бонтен» не трогает гражданских. — Молчать! Тебе слова не давали, — злится парень, а после вдруг выдает с едкой усмешкой:  — Что, подстрелить меня решила? Кишка тонка, Курой, — она замечает, как он бросает косые взгляды на пистолет в ее руке. Прицел оружия определенно сбит, но оно все еще направлено в сторону парня. Ханами, недолго думая, тут же опускает ствол под зазвучавшие с партера перешептывания. Шум усиливается, когда она медленно кладет пистолет на пол и поднимает руки, показывая Харучие, что безоружна. Снизу кто-то кричит, чтобы «убрали девчонку сейчас же». Тачибана, наблюдающий за сценой со стороны, хаотично соображает, что лучше всего предпринять в очевидно незапланированной ситуации, чтобы выйти с минимальными потерями. Он все еще сбит с толку недавно подтвержденной информацией об отсутствии премьер-министра в концертном-холле, где тот должен быть сейчас. Организаторы культурного мероприятия заявили, что прибытие Акиры Симидзу по установленному расписанию ожидается в ближайшие полчаса. Как бы то ни было, его нет на месте. Значит, тот мужчина, который ведет безмолвный разговор с дулом у лица, направленным на него рукой Санзу, вполне может быть им. Нет, это и есть он. Слишком высокая доля схожести с оригиналом заставляет отмести идею о подставном актере. Но тогда возникает закономерный вопрос: как премьер оказался здесь? И что вообще происходит? Парень не успевает отойти от новости о Симидзу, как на него разом обрушивается новая проблема. Имя ей — Ханами Курой. Какого черта она вытворяет? Зачем лезет в самое пекло? Откуда у нее вообще оружие и почему она его убирает теперь? Она ведь должна отсиживаться в машине, быть в безопасности, но вместо этого он слышит сбоку от себя тихий шепот сослуживца: — Тачибана, девчонку нужно вытаскивать. Иначе ее застрелят, — и понимает, что ему все это не мерещится; что Ханами Курой действительно стоит в паре десятков метров от него, находясь в опасной близости к члену преступной группировки.  — Предлагаю обмен, — внезапно выдает девушка. — Ты отпускаешь его, с тобой иду я. Гражданское лицо не должно пострадать. Что она несет? С чего бы вдруг преступнику соглашаться на очевидно невыгодную сделку? Она спятила? У него в руках премьер-министр Японии! На что она надеется, говоря такое в лицо карателю «Бонтена»? Пора вмешаться и закончить балаган, пока разгневанный бандит не прикончил ее на месте. Так думают люди вокруг Наото, и сам он тоже так думает, прежде чем вдруг замечает очередную удивительную за вечер картину: каратель «Бонтена» колеблется. Санзу Харучие, прикрываясь тучным телом Симидзу, действительно размышляет над абсурдным предложением девушки. Тачибана кажется, что все сошли с ума и он не исключение, когда на разумную рекомендацию помощника сбоку, советующего прямо сейчас принять меры, внезапно выставляет руку вперед, демонстрируя запрет вмешиваться. Ханами Курой. Кто ты такая, что так решительно заявляешь свое право диктовать условия перед одним из верховных членов «Бонтена»? Это просто дурость? Геройство безумца?  Или же четко выверенный план? Ответов нет. Жизнь как рулетка — никогда не знаешь, что выпадет в конце. Лишь крутится-крутится бой колеса под рокот и шум ослепительной мишуры вокруг. Перед тем, как кто-то крикнет с азартом, а другой запричитает, обвиняя всех подряд в своем проигрыше, летят ставки. Он не игрок — ему бы отойти от стола, но он чувствует азарт и тягу сорвать большой куш. Красное или черное?  Тачибана ставит все фишки на Курой и молит: не подведи. Девушка делает шаг вперед и второй, приближаясь к Санзу. Тот дергается, его лицо внезапно кривит злоба. Он бросает команду сквозь плотно стиснутые зубы: — Стой на месте, — и видя, что она не слушает, повторяет с рыком недовольства вновь: — Стой, блять, на месте, Курой! — запальчивым движением отрывает беретту от шеи премьера и направляет в сторону девушки. Выплевывает с насмешкой, утверждающей собственное превосходство:  — Думаешь, не выстрелю? Ханами поднимает руки по сторонам на уровне груди и делает еще один шаг вперед. Черное око пистолета смотрит ей в лицо, угрожая. Оно ее не страшит. Свою ставку она уже сделала, осталось ждать исход и решение того, кто крутит барабан. Все остальное, в общем-то неважно, думает Курой. Чем ближе она ступает, тем отчетливее видит тревогу на лице парня, который стремится скрыть беспокойство за броней ярости. Он едва заметно качает головой, — это сигнал или ей чудится? — вглядываясь в знакомые черты. Он столько раз видел ее чертов безмолвный силуэт во снах-трипах, что теперь, когда она — настоящая? — совсем рядом, он не верит собственным глазам. Почему она здесь? Спецотдел ведь не занимается делом «Бонтена». Что изменилось? Зачем она влезла? Она угроза? Любую угрозу «Бонтена» нужно устранить. Он ведь предупреждал. Идиотка! — Ты либо отчаянно тупая, либо отчаянно смелая, — выдает парень со смешком, понимая, что еще тогда знал, что с ней не будет просто. Она мешает, она помеха, а «Бонтен» умеет избавляться от помех. Он умеет. Он знает как. Один выстрел — с такого малого расстояния, которое разделяет их, попадет даже слепой. Да чего же просто оборвать жизнь того, кого держишь на мушке.  Раз — и нет ее.  От мысли накрывает холод. Санзу чувствует уязвимость и проживает логический вывод: в нем есть ненужная брешь — рудимент чувств, требующий удаления во благо организации. Размышления сбивает с толку шум рации, звук которой внезапно доносится на периферии. Чей-то громогласный голос яростно кричит, прерываемый внешним шумом: — Какого черта у вас происходит?! Тачибана! Они открыли огонь на станции! Раненые… десятки! Отводи людей, живо! Все силы… на защиту мирных жителей! В рядах разгорается сумятица, а Санзу, наконец-то услышав долгожданную новость, тянет довольный оскал и начинает лающе смеяться. Он бросает навеселе в сторону: — А я говорил: у вас мало времени! — затем переводит взгляд на потрясенную Ханами и жестко поучает: — Когда я говорю, меня надо слушать, — после резко вскидывает ствол вверх. Звучит выстрел, следом звон стекла — одна из поврежденных ламп сыпет с потолка осколками прямо на стоящих вблизи лестницы людей. В тот же миг в пространстве холла разверзается настоящий хаос. Освещение частично гаснет, срабатывает сигнализация. Вдали стрекочут выстрелы — кто стреляет и где, непонятно. Тачибана кричит прекратить огонь, в то же время в его рацию продолжают орать о новых жертвах на улице. Курой наконец-то узнает требовательный голос — команды об отводе полицейских групп от «Акане Тауэр» отдает глава центра. В этой какофонии звуков разобрать его точные слова и приказы трудно, половина фраз заглушается, их невозможно услышать вообще, но вездесущий шум не мешает видеть: и она видит, как Санзу живо отпихивает от себя мужчину — тот с жалобным воплем падает под ноги Курой, после чего парень вновь наводит на нее пистолет. Видит его взгляд исподлобья. Тяжелый, волчий взгляд. С таким взглядом принимают недобрые решения.  Раз — и нет ее. Ну же. Если бы ей дали заранее понять, что он будет смотреть на нее так, решая в эту минуту, будет ли она жить или нет, поступила бы она иначе? Стала бы рисковать ради него? Один выстрел. И все, конец! У нее ведь под ногами ствол. Стоит ему отвернуться — он сам получит пулю в спину. Очевидно: ставки сделаны, ставок нет.  — Целься выше шва, — звучит так громко, чтобы различил только Харучие. Он слышит в ее спокойном голосе тотальное смирение и принятие. Ханами Курой добровольно вручает ему свою жизнь. Глаза в глаза. Все фишки на зеро. Замирает барабан. Заминка — и сначала кажется: сломалось что-то.  С губ Санзу слетает запальчивая ругань. Он судорожно хватается одной рукой за голову, а вторую, со стволом, обреченно клонит вниз. Прежде чем спешно скрыться за лестничным пролетом, бросает на партнера последний быстрый взгляд — оттиск себе, а ей предупреждение. Нет: все цело.  Она жива — не выстрелил. Здесь выиграла Курой. Поздравления не звучат, лишь крики вокруг вместо оваций и приказы немедленно задержать сбежавшего. Ханами ближе всех к месту побега, и, по-хорошему, ей бы взять пистолет и первой отправиться в погоню, но она не делает этого, позволяя Харучие скрыться. Сама девушка присаживается к мужчине и участливо спрашивает о его состоянии — звучит какой-то долгий ответ, в который она не вслушивается. Вопрос все равно был задан больше для проформы, поскольку заложник не выглядит раненым или сильно пострадавшим. Крови нет. Возможно, отделался испугом и парочкой ушибов. Впрочем, он выглядит не таким уж и испуганным, как можно было бы ожидать при пережитой ситуации. Скорее, недовольным и сердитым. Она помогает ему встать, отвлекаясь на голос начальника — Наото приказывает ударной группе разделиться: часть уже отправлена за Санзу, другой поручена проверка здания, но основной костяк людей собирается на срочный выезд в сторону места стрельбы — Тачибана, раздосадованный случившимся, отдает команду неохотно: ему нужны люди здесь. Майки вполне может все еще прятаться в башне, поэтому «Пташку» стоит продолжить, по крайней мере до тех пор, пока они не выяснят, где сейчас находится глава «Бонтена». Стрельба на станции и прозвучавший там же взрыв, о котором ему впоследствии сообщают связисты, — очевидная попытка перевести фокус внимания с «Акане Тауэр» на другую точку. Методы выбраны радикальные. По сути, речь идет о тотальном нарушении договоренностей о ненападении на гражданских. И это значит лишь одно: «Бонтен» в западне. Прижатые к стенке злодеи кусаются вдвойне больнее. Их бы дожать и в конце концов скрутить, отправив за решетку, но для этого нужны люди. А что он может сделать с малой командой оставшихся?  — Проклятье, — бормочет на выдохе Наото, взбираясь вверх по лестнице. На том конце стоит Курой, поддерживая премьер-министра — у того что-то с ногой; он, кажется, хромает. Первым парень обращается к нему, тут же подзывает людей, чтобы Симидзу помогли спуститься. Сам остается стоять с подчиненной, оглядывает ее пытливо: вроде невредима. Его зовут внизу, он кивает говорящему и наспех бросает девушке, перед тем как отлучиться: — Нас ждет долгий разговор, Курой. Я очень надеюсь, что ты объяснишь мне, что все это значит.  Проходит немного времени после приказа об отъезде первой группы участников «Пташки», а затем и второй. Пришлось сократить количество людей, следящих за выходами. Это скверно, поскольку информации о Майки все еще нет, и Тачибана знает: вопрос времени, когда члены «Бонтена» попытаются прорваться и покинуть высотку. Какой выход решит выбрать глава? Куда сосредоточить оставшиеся крохи сил? Если они схватят Манджиро Сано, то жертвы, «Пташка» — все будет не напрасно. Он оглядывает холл, погрязший в осколках. Те неприятно хрустят под ногами при каждом шаге, как бисквитная крошка или лед, что крошится и вот-вот приведет к коллапсу.  Рация внезапно оживает. Женский голос пронзает слух. Он узнает Ханекаву: — Замечено движение. Машины… Тачибана, я вижу Майки! Он здесь!.. — сигнал прерывается, на фоне звучит плохо разборчивый шум. — Глава «Бонтена» на прицеле, нужен приказ на выстрел! Наото, он уйдет!.. — Стреляй! — звучит ярая команда. Следом все тихнет. Командующий стискивает рацию в руках и ждет ответа затаив дыхание. Не он один: Курой и остальные вокруг тоже не издают ни звука — вслушиваются в гнетущую тишину до рези в ушах.  Секунда и вторая следом за ней кажутся вечностью. Вдруг раздается понурый голос: — Я попала, но не в Майки. Его прикрыли в последний момент. Простите. Они ушли. Парень не отвечает. Всего на мгновение его лицо кривится от гнева, поражая уровнем злобы стоящих рядом с ним коллег. Он с такой силой стискивает рацию, что, кажется, та треснет под напором. Но запал быстро тухнет, подавляемый волей обладателя. Он скрывается с глаз, направляясь в сторону позиции, закрепленной за Мирай.  Ступая несмелыми шагами по расколотому стеклу, Ханами думает, какими острыми бывают хрупкие вещи. И какими хрупкими могут быть самые острые куски. Когда она медленно выходит из здания, то замечает заметно поредевшие ряды полиции: половины машин нет, многие направлены разбираться с патовой ситуацией на станции метро. Вдали ей чудится Ханекава — девушка без шлема сидит на ступеньках в окружении Ватабэ, который поддерживает ее плечи, гладя по ним ободряющим жестом. У нее понуро склоненная голова и утопленные в лице руки — скрюченная фигурка сквозит болью. Ханами хочет идти к ней, успокоить. Она ведь не виновата. И никто не виноват. Но ее зовут в другой стороне: сотрудник в той же форме, что и она, уточняет имя, а после говорит: — Прошу пройти за мной. Вас велено доставить в участок с сопровождением. — Да, хорошо. Сейчас я только скажу Тачибане, что… — Это приказ командующего. Хах. Вот как? Впрочем, было бы странно предположить, что ее действия не будут иметь последствий. Наручники ей не надевают — и то хорошо. Сажают в машину, везут по знакомому пути. Все время дороги девушка смотрит в окно, наблюдая за черным небосводом, окрашенным рукой ночи — та неосторожным движением разлила по куполу мироздания кляксу, да так и не вытерла, а теперь всем страдать до утра. В участке ее ведут в комнату для допроса. Стол, стул, вон камера висит. Она садится и наблюдает, как к ней присматривается ее наблюдатель. Тот сидит в углу, кидает долгий взгляд, следом пару коротких и пишет что-то. И снова ожидание. Как много его в этом длинном дне. Или уже в следующем? Сколько времени? Как долго она здесь?  Курой, погруженная в легкую дрему, вздрагивает, когда сбоку слышит резкий звук — дверь открывается. Входит Наото. Он кивает сослуживцу, тот поднимается и уходит, в то время как Тачибана занимает место по другую сторону стола. Парень кладет сцепленные в замок руки на жесткую поверхность и поддается вперед. Не говорит ни слова — просто смотрит. Ханами хочется откинуться назад, увеличить между ними дистанцию, заняв у пространства спасительные сантиметры расстояния, но она не делает этого. Лишь смотрит на него в ответ. Он первый прерывает молчание: — Тебя знает Санзу Харучие, — звучит не вопрос, а утверждение. — Откуда? — Мы виделись единожды, когда я была стажером в спецотделе. Случайно встретила его в участке и произвела необдуманную попытку задержания. — Ты что?.. — хмурится парень, силясь выстроить картину события.  — Скрутила, повалила на стол, — буднично выдает Курой. Наото зависает на несколько секунд: пытается понять, шутит девушка или нет. Так и не находит повода для потехи, но, позабавленный, все равно пускает пару несдержанных смешков. Говорит очевидный факт, слабо тая улыбку:  — Этого не было в твоем досье. О, знал бы он, как много разных других интересных вещей в нем нет. — Макото Кэтсу может подтвердить. И не только он.  — Хорошо, допустим, — кивает парень. — Что за самонадеянность в «Акане Тауэр»? Присвоила чужое оружие, действовала без приказа, вела переговоры с преступником, не имея на то полномочий. Ты подставила под удар ход операции. Курой, у него в руках был премьер-министр Японии! Ты представляешь, к каким последствиям могли привести твои выходки? Да что на тебя нашло? Девушка отвечает не сразу, думая, что сказать и как: — Как только я услышала, кого Санзу держит в заложниках, вспомнила слова главы центра. На инструктаже он говорил, что страна ждет своих героев и пришло время совершать новые подвиги во благо будущего Японии. Очевидно недовольный ответом, Тачибана угрюмится, прикладывая пальцы к переносице, а после устало трет глаза. Он произносит с ощутимой досадой в голосе: — Что за сказки? Ты казалась мне разумнее всего этого. — Я не могла просто стоять и смотреть, вы ведь понимаете меня. Думала, что своими действиями помогу «Пташке», что смогу… — Почему не сказала мне? — Вы ушли тогда.  — Стоит оставить тебя на минуту, как ты вносишь беспорядок в весь строй. Ворвалась в здание через черный ход, испугала закрепленную там группу, — сердито перечисляет парень «заслуги» подчиненной. — Ты вообще в курсе, что тебя приняли за мятежника? Почему пошла в обход? Курой не врет, когда говорит: — Санзу не тот, кого можно схватить, действуя в лоб. Он знал, что его ждут внизу. Я думала застать его врасплох, поэтому выбрала другой путь. Правильные слова звучат в ответ на правильные вопросы с правильной интонацией, но оставляют после себя далеко не правильное послевкусие. В правильности иногда нет правды, а в правде — правильности. Тачибана ищет правду, жаждет ее получить с рук или раздобыть сам, если никто не принесет на блюдце — он всегда был таким: смышленый младший брат любимой старшей сестры, мертвой сестры. Ханами Курой сейчас тоже могла бы не жить. Но вместо этого она сидит перед ним — цела и невредима — и говорит много-много правильных вещей, которые не вызывают сомнения в достоверности, однако что-то все равно не дает ему покоя. Возможно, как раз тот факт, что она все еще сидит перед ним.  Тишину комнаты прерывает легкая вибрация — Наото отвлекается на телефон, звучащий в кармане. Читает что-то неприятное, судя по померкнувшему выражению лица. Поднимает взгляд на проявляющую интерес подчиненную, объясняет: — Пришли данные о пострадавших. Из наших трое в реанимации, а гражданских… — Наших?! — резво восклицает девушка. Перед глазами фантомом предстает силуэт Мирай и остальных. Тревога накрывает лавиной, стискивая разум удушающими объятиями беспокойства за состояние друзей. Когда они успели попасть в беду? Она же видела, что с ними все в порядке. Тачибана, удивленный порыву, тут же спешит сбавить градус волнения: — Не из нашего отряда. Конкретно у нас потерь нет, — и сразу наблюдает скользнувшее по чужому лицу облегчение. Сам он расслабиться не может, поскольку осознает, насколько тяжелыми для него окажутся ближайшие дни и ночи. — Ханекаву я отпустил, она заранее просила. Одзава сегодня остался на станции, Мисаки — у «Акане Тауэр». Ватабэ поможет сейчас в участке, но всего на пару часов, а потом… — Я подменю, если позволите, — вступает девушка. — Уверена? Курой, мне нужны будут свободные руки уже совсем скоро. Сомневаюсь, что ты успеешь выспаться за это время или хотя бы добраться до дома. — Значит, сегодня мистеру Царапке придется ночевать одному, — пожимает плечами Ханами. — Он мальчик умный. Думаю, справится. Вяло улыбнувшись, Тачибана зовет ее к себе в кабинет, там выдает плед и рекомендует вздремнуть немного на диванчике в углу, говоря, что разбудит ее, когда придет время. Сам почти сразу уходит, закрывая за собой дверь. Курой думает, что все это ни к чему и вряд ли она сможет заснуть сейчас, но, спустя пару минут после того как тяжелая голова касается мягкой боковины, она проваливается в сон.