Часть 15

Лестница под ногами вьется ядовитой змеей с красными чешуйками — стоит лишь раз оступиться, зацепившись шпильками за ковролин, и та цапнет за ногу, оставляя болезненный след на коленке или где-то еще. Санзу рядом; он ведет ее вниз по этой бесконечной дороге и не дает упасть. Белый парадный костюм с черной рубашкой, уложенные будто бы на торжество волосы — все это идет ему, служа эффектным украшением. И ее ладонь в его руке тоже ему идет. Они оба спускаются, но он опережает ее на несколько ступеней, в полуобороте открывая спину и бок, с которого свисает закрепленная на поясе катана. С конца оружия капает красная мутная жидкость, чудом не пачкая мужчине брюки. Капли быстро впитываются в ворс ковролина и полностью исчезают из поля зрения. На красном не видно крови. Может, поэтому на ее теле полыхает платье цвета огненной зари? Она оборачивается, ведя взглядом по струящемуся подолу — кажется, шлейф смазывает змее чешую: та блистает на свету красным, красным, красным. Не только Санзу — они оба оставляют за собой невидимый след. Позади не различимо его начало, спереди не видно ему конца. Кругом слышится гул голосов, среди которых самый громкий кажется невероятно знакомым. Она ведь знает его, точно знает, но все никак не может разобрать, кто же кричит, подначивая толпу. Шум тем временем усиливается, подхватывая окрик: — Да здравствует Курой! — и вторит вновь: — Да здравствует Курой! Она сжимает ведущую ее руку сильнее и продолжает спускаться все ниже и ниже, все ниже и ниже к концу лестницы. Добраться до конечной точки не успевает: просыпается на половине пути, ощущая, как пелена сна нехотя спадает с тела. За окном темно, на часах раннее утро. Курой встает с кровати и идет готовиться к новому дню.  Сообщение от Хайтани приходит за полчаса до назначенного времени. Он пишет, что задержится, поэтому машина приедет позже установленного срока. Ханами, успевшая переделать все запланированные и незапланированные дела по дому, включает ноутбук и изучает новостные сводки. Пишут про концерт и про открытие нового молла, про какую-то собаку, ставшую звездой соцсетей, про расставшегося с невестой айдола, про стрельбу в центре и… Стоп. Стрельба? Новостная заметка, судя по дате публикации, свежая. Подробностей немного: говорится о выстрелах вблизи Роппонги минувшей ночью. После оповещения в тексте следует стандартная памятка безопасности для жителей и туристов города. Увлеченная изучением произошедшего, Курой едва не пропускает момент прибытия машины. Спускаясь к водителю, она вспоминает, что в Роппонги находится «Парадайз». Значит, Хайтани наверняка уже должны знать о случившемся на их территории. Стоит расспросить об этой стрельбе Рана. Может, ей повезет, и он расскажет больше подробностей. Тот, к удивлению девушки, ждет ее на заднем сиденье, и она даже вздрагивает, не ожидая его увидеть: она полагала, что, как и в прошлый раз, до места встречи ей придется долго ехать одной. Риндо в салоне нет, а его брат выглядит заметно менее бодрым, чем обычно. На носу у него белая полоска пластыря, в глазах — дикая усталость. Он смотрит на нее с ленцой, укладывая тяжелую голову на пальцы руки, что приложена локтем к окну. Парень вяло здоровается, попутно надевая привычную улыбку, которая выходит не такой задорной, как в их прежние встречи. Когда он шутливо произносит: — Ну что, Курой, да здравствует новый день? — девушка пораженно выдыхает, вперив в него взор растерянного провидца. «Да здравствует Курой». Этот голос. Он был в ее сне. Ей что, снился Хайтани?.. Вероятно, Ханами так долго и неотрывно смотрит в лицо парня, что тот, заметив чужое внимание, и сам начинает испытывать интерес. Он спрашивает: — Что-то не так, крошка? — и притрагивается пальцем к едва заметной царапине у глаза, полагая, что дело в ней. — Нет, ничего. Прости, — будто очнувшись, твердит девушка. — Просто чудной сон приснился, еще не отошла.  — Хотел бы и я сегодня видеть сны, — тянет Ран, зевая. Он проводит пальцами по глазам, трет их, а затем снова укладывает голову на руку, прикрывая веки. — Тяжелая ночь? — доносится до него сбоку.  — Не то слово. Кое-кто решил устроить разборки. Пришлось срочно выезжать и решать конфликт. В итоге сегодня удалось поспать всего пару часов, — жалуется парень, печально вздыхая. После недовольно заключает: — Ненавижу бессонные ночи. — Кто-то напал на «Бонтен»? — уточняет Ханами. Ран тихо смеется: — Хотел бы я посмотреть на того, кто сейчас решится напасть на «Бонтен», — следом объясняет, ни на секунду ни убирая с лица горделивую улыбку: — Нет, крошка. Никто не посмеет пойти в открытую против Майки. Давно прошла пора, когда приходилось отстаивать лидерство группировки. Речь о разборках шестерок между собой. По сути, одна шайка каким-то загадочным образом раздобыла оружие и решила показать другой, кто тут главный на районе. Только вот не просчитала, что бездумной стрельбой может побеспокоить тех, кому принадлежит уже не район, а город. Пришлось напомнить, кто здесь босс и что бывает за несоблюдение тишины по ночам.  — «Бонтен» — покровители ночи? — иронично хмыкнув, бурчит себе под нос девушка. — Ну-ну… Старший Хайтани ее слышит. Снова зевнув, он поворачивает голову к окну и, выискивая что-то на улице, говорит: — По ночам всем следует спать, Курой. Если не уснуть вовремя, можно не проснуться, — в его словах чудится угроза, но направлена она не лично девушке, а всем тем, кто его сейчас, к несчастью для себя, не слышит. Ханами окидывает взглядом изящный профиль и думает, что если бы не вездесущая улыбка на устах, то лицо этого парня было бы поистине жутким. Он, безусловно, красив — идеально-безукоризненный облик даже с запечатленной на нем сильной усталостью не дает поводов усомниться в этом факте, но его глаза… в них нет ни капли доброты, ни капли тепла: лишь цинизм, беззастенчивое самодовольство и местами такая дикая скука, что, кажется, ничто в мире не способно ее утолить. Ей приходит в голову, что, будь она Риндо, она бы боялась оставаться с братом один на один. Особенно когда тот вдруг оказывается не в духе. Скинув с себя морок ненужных размышлений, девушка начинает ковырять резьбу на трости и задумчиво тянет:  — «Бонтен» курирует каждую разборку в городе? Я не понимаю, в чем смысл. Какая от этого выгода? Парень, довольно усмехнувшись и скосив взгляд на Курой, наконец-то оперирующую приемлемыми для него категориями, терпеливо объясняет: — Дело не совсем в разборках. Стрельба. Все дело в ней. Понимаешь ли, драки, поножовщина и тому  подобное — всегда пожалуйста. Есть много разных способов утвердить свою крутость, и не нам их запрещать. Но стрельба — другое дело. Нелегальное оружие в городе находится под учетом «Бонтена». Стрелять разрешено только руководителям и тем, кому был отдан приказ. Разборки со стрельбой означают, что кто-то где-то добыл пушку и открыл огонь без ведома Майки. В этом случае приходится выяснять, где взяли оружие. Его вполне могли перепродать со склада, а это значит, что в ряду мельтешит предатель, которого неминуемо ждет наказание.  — Смерть? — вопрос звучит сухо. Ран кивает: — В конечном итоге — да. Изменники «Бонтену» не нужны. Но, поверь, смерть еще нужно вымолить у того, кто ее несет.  — Что делают с предателями? — хмурится Ханами. Ран улыбается, окидывая взглядом напряженное лицо. Он не спешит отвечать, будто наслаждаясь зрелищем. Парню определенно нравится ощущать свое привилегированное положение спокойного наблюдателя, сея вокруг семена тревоги и замечая проявление несдержанных эмоций в других. Это выгодно отличает его на любом фоне, а старшему Хайтани всегда хочется выделяться, даже когда происходящее не благоволит для позерства собственными пороками. Насупившаяся девчонка в простецкой блузке, выглядывающей из-под невзрачной куртки, с убранными в хвост черными волосами, выжидательно смотрит на него, и он вдруг понимает, как несуразно она выглядит в кругу верхушки «Бонтена», и даже думает ввести дресс-код. Ничего, решает он, это все поправимо. Он готов за нее поручиться, лишь бы его покровительство не оказалось одной большой ошибкой и порожденное им веселье не иссякло, принося себе на смену проблемы с полицией. Противно признавать, но Санзу прав: девчонка в прошлом коп. И взгляд у этой хлипкой на вид крошки иногда бывает кусачий. Вот как сейчас.  Опасных псов выгодно воспитывать пряниками — они, приученные, не уйдут, но кнут тоже не следует исключать из методов дрессировки, поэтому, когда машина останавливается, Ран кивает в сторону двери и наконец отвечает с многозначительной улыбкой, не предвещающей Курой ничего хорошего: — Скоро увидишь. Парень покидает автомобиль, тоже самое делает его спутница, тут же принимаясь оглядываться вокруг. Они приехали в западную часть города — почти на отшибе. Место похоже на пустырь. Рядом есть пара низеньких домов, но они выглядят так, будто в них уже давно никто жил. Ран уверенно идет к одному из невзрачных строений, девушка следует за ним. И как только она оказывается внутри, дивится виду: за дверью заброшка выглядит вполне себе прилично. Нет ни хлама, ни валяющихся балок, как изначально предполагала Курой. Сверху ничего не грозит упасть ей на голову, а внизу есть лестница, и она ведет к толстенной двери, которая открывается с диким скрипом. Старший Хайтани ведет ее по массивному коридору, и Ханами понимает, что они находятся глубоко под землей. Что-то вроде отреставрированного бункера. Зачем они здесь? Спереди виднеется еще одна дверь, Ран открывает и ее тоже, после чего Ханами пронзает удушающий запах железа и чего-то тошнотворно-сладкого. Она затыкает нос, заглядывая внутрь, и вдруг чувствует будто ее пронзили штыком насквозь. Пара ступенек вниз отделяют ее от большой площадки, заляпанной алыми и бурыми пятнами. Там, почти посередине помещения, стоит Санзу в огромном шуршащем черном фартуке и в таких же огромных перчатках, закрывающих его руки по локоть. Рядом с ним виднеется передвижная этажерка с несчитанным количеством различных предметов: клещи, ножи, зубила, пилы, кусачки, молотки, плоскогубцы, отвертки, тиски… Большинство из них грязные, с них капает кровь — Курой едва не вскрикивает, когда видит, кому она принадлежит. Мужчина или парень — лица не разобрать, оно все в крови — связан на стуле неподалеку от Санзу. Его голова свешена вниз, как у сломанной куклы. На нем есть одежда, и местами она разорвана в клочья, раскрывая обзор на взбухшую от порезов кожу. Когда ступор проходит, девушка спешно спускается по лестнице и, игнорируя Харучие, идет прямиком к жертве. Он вообще жив? Его еще можно спасти?  — Ее-то сюда нахера приволок? — слышит недовольный голос сбоку. — Не будет лишним ознакомиться с последствиями предательства, — коротко отвечает Ран, все еще стоя у двери. Приближаться к Санзу он не спешит. — Где Риндо?  — Сожрал я твоего Риндо, — отвечает тот серьезно, а после начинает смеяться, да так неожиданно и громко, что на него оборачивается даже Курой, которая все еще не может отойти от шока. Вблизи картина, поразившая ее на лестнице, кажется еще более ужасающей. Пленник разворошен от и до, частями выпотрошен, частями лишен кусочков плоти. На месте, где должны быть уши, их нет. Пальцы на левой руке тоже отсутствуют. На правой — сняты ногти. И скальп, о боже, он что, пытался снять ему скальп? Ханами неверяще смотрит на Санзу, подергивающегося от смеха. Тот взирает на Рана, а когда парень уходит на поиски брата, переводит шарящий взгляд на Курой. Она видит синеву мутных морей и почти не видит зрачков — это, а также все его движения — такие плавные, но на излом в конце — говорят, что он под чем-то. Его фартук забрызган засохшей кровью. С этой безумной улыбкой в нем он похож на маньяка. Жутко, очень жутко. Она через силу сглатывает, уводит взгляд. Натыкается им на мученика на стуле и не может решить, какое из представленных зрелищ пугает ее больше. Изо рта на вдохе выходит бесконтрольный всхлип — хочется вдохнуть свежий воздух, которого здесь нет, вопреки торчащей в потолке вытяжке. Курой затыкает ладонью рот и разом ощущает холод помещения, который окутывает ее со всех сторон.  — Только не наблюй здесь. Мне еще этого для полноты картины не хватало, — доносится еле разборчивый голос сбоку, а следом какой-то шорох. Похоже, истязатель снимает с себя перчатки.    Курой стоит на месте без движения, но всю ее слабо потряхивает. Дрожь рождается изнутри. Девушка сипло спрашивает: — Как ты… вообще можешь здесь находиться? — А что не так? Просторно, тихо, свежо, — расслаблено выдает парень и начинает тихо посмеиваться. — Ну, пока не начнется основная работа. — Это твоя работа? — выдавливает из себя Ханами. Вопрос риторический. Оба понимают, что ответ может быть только один. — Что теперь будет с ним? Санзу отворачивается и, перебирая инструменты, безучастно выдает:  — Понятия не имею. Вызову чистильщиков. Разбираться с трупами — их морока. — И все? Так просто? — вскидывается девушка. — И это в порядке вещей? Серьезно?! — А что тебе еще надо? — хмурятся в ответ. — Панихиду по нему устроить? Как и предполагалось, этот хмырь оказался предателем. Слил инфу, которая вообще не должна была попасть в его руки, оружие стащил…  Перечисление «заслуг» жертвы резко перебивает удивленный голос: — «Предполагалось»? То есть в теории он мог быть не виновен?  — Мог или не мог — какая разница? От демагогии мало толку, — цыкнув, выдает Санзу. Курой смотрит на парня, который ведет себя вполне буднично и даже почти адекватно, вопреки действию веществ в крови, и не может понять, кто из них двоих сошел с ума. — Ты вообще себя слышишь? Ты человека мог убить просто так! И ладно, если просто убить, но это… — теряется девушка. — Это… — Я выполняю приказ. «Бонтену» не нужны проблемы с предателями. Майки, он…  — Майки?! Какое мне дело до твоего Майки? Меня не волнует Майки! Это, — дергает кистью в сторону трупа Ханами, — твоих рук дело! Меня волнуешь ты! Гневный выкрик эхом отскакивает от стен. Санзу морщится, задетый и громкостью слов, и величиной укора, вложенного в них. Он шмыгает носом, не вовремя замечая, как все здесь пропахло кровью, потом и мочой. Как она, стоящая рядом с ним, едва ли воспринимается реальной; скорее миражом, в очередной раз выдуманным работой бредового сознания. И хочется прикоснуться к ней, проверить, не распадется ли девушка на куски, не уйдет ли, не оставит гнить одного в этой вони и холоде, но вдруг решает, что сам весь прогнил изнутри и стоит ее тронуть — трупные пятна покроют чистую белесую кожу. Картина в затуманенной башке выглядит слишком реалистично, он прикладывает руку к голове и с силой давит на висок, жмурясь от острой попытки изгнать противное наваждение. Когда открывает глаза, девушка все еще стоит перед ним, и он тянется что-то сказать ей, но замечает движение в углу, после чего весь его вид резко меняется. Санзу внезапно гаркает, вздергивая на лице опасно раскаленную усмешку: — Хайтани, а ты чего там крысишь на пороге? Нос починили? Отсюда вижу — косит. Так ты спускайся: бесплатно вправлю!  Ран долго молчит и все смотрит с высоты, улыбаясь. В конце концов довольно произносит: — Решил не прерывать ваш очень деликатный разговор, — бросает хитрый взгляд то на одного собеседника, то на другого, затем утрированно печально выдыхает: — Курой, мне жаль, но нам пора. Риндо уже заждался в машине. Поехали в башню, а тут… Тут справятся и без нас. Ритмичный стук трости о пол прерывается, когда в спину летит хриплое: — Стой, — обернувшись, Ханами наблюдает, как Санзу, покачиваясь, идет к этажерке, берет со второй полки какие-то листы и возвращается к ней, на ходу протягивая. На обычной белой бумаге неровным почерком накорябаны неизвестные ей имена. Местами возле букв виднеются крупные кровавые кляксы. Девушка невольно поворачивает голову обратно к человеку на стуле и, оглядывая его искореженную руку, попутно слушает: — Отдашь в руки Коко. А этому гондону, — дергает вверх подбородком парень, — смотреть не давай. — Что за детский сад? — посмеивается Хайтани. — Риндо в любом случае уже передал мне записи. — А этих в них нет, — торжественно заявляют в ответ. — Пацан разговорился под конец. Добавил пачкой еще имен. Пусть Коко пробьет, там все бывшие «Дзюнкецу-кай». Озадаченный новостями, старший Хайтани едва заметно хмурится. Если этот угашенный не врет, то известие крайне обнадеживающее. Он не был в восторге от идеи Майки присоединить к «Бонтену» остатки людей Ичиро. Знал ведь, что с ними будут проблемы, как были и раньше, когда они еще входили в состав клана якудза и, набравшись откуда-то смелости для пагубной самостоятельности, пытались откусить не предназначенные им куски токийских кварталов, нехотя поделенных главарями. Худой мир лучше доброй ссоры? Как бы не так. Но мир бывает выгоден: он несет отсрочку на подумать и подготовиться к серьезной битве: нарастить броню, запастись оружием на складе, найти союзников — кто будет исправно и по расписанию подавать в руку патрон. Такеоми, который посоветовал Майки присмотреться к идеи организации совместных поставок с главарем «Дзюнкецу-кай», прекрасно это понимал. А тут Кисаки со своим планом объединения — прихвостень влез очень вовремя, он вообще довольно пронырлив, и обоим сторонам временно был на руку предложенный им худой мир, но то, что случилось позже — этого никто не мог предугадать. Новый советник «Дзюнкецу-кай» начал выказывать явный интерес к Манджиро Сано, он настаивал на проведении совместных встреч. И встречи действительно были: сначала за общим переговорным столом вместе с Ичиро и всей верхушкой «Бонтена», следом — в кулуарах, тет-а-тет. Можно только догадываться, о чем Кисаки толковал с Майки, но если верить его не в меру болтливому подельнику, то Тетта настроен на масштабное объединение преступного мира Японии в единый синдикат, представители которого будут сидеть в том числе в правительстве. Хочет ли он видеть Майки во главе или сам стремится к власти? То, что парень тяготеет к политике, очевидно. Равно как и его неравнодушие к насильственным способам достижения собственных целей. Террор — предвестник пустоты, потерь и пепла, не хаоса. Турбелентность, хорошо знакомая и заводная, будет лишь в начале, а вот потом будет совсем невесело. Совсем. Лучше не довести. Лучше отпихнуть Кисаки Тетту подальше от Майки до того, как он начнет бесповоротно влиять на главу, меняя курс группировки. Для этого на руках должны быть бесспорные доказательства, что парень несет не пользу, а вред; что он, к примеру, не справляется с возложенными на него обязательствами контролировать бывших шестерок «Дзюнкецу-кай», ныне — «Бонтена». И Санзу, торжествующий со своим списком возможных предателей, очевидно тоже думает так. С этим бешеным псом его объединяет искренняя, незыблимая, смертельная нелюбовь к Кисаки. Старший Хайтани кивает самому себе: пожалуй, взаимная и совместная ненависть — единственное, что когда-либо может их объединить.  Размеренный стук трости, громкость которого нарастает с каждым новым шагом приближающейся девушки, в конце концов выводит Рана из глубинных размышлений. Курой, заметно более бледная, чем обычно, стискивает в своих тонких ручках пару бумажек, даже не осознавая реальную ценность находящихся у нее в ладонях вещей. Она останавливается перед ним, надеясь, что парень сдвинется в сторону, освободив путь к выходу. Чего он вообще застыл тут, на пороге? Разве не говорил сам, что им уже пора? Хайтани тем временем отрешенно косится на листы, и девушка подмечает отсутствие фирменной улыбки на его лице. Без привычной детали вид парня кажется каким-то неправильным, идеально дополняющим своей неправильностью это неправильное место, в котором ей пришлось столкнуться с неправильным Санзу, совершающим далеко не правильные действия. Курой злится, чувствуя неудовлетворение и тошноту в качестве вполне закономерной реакции на увиденную картину. Лучше бы она ничего не видела, лучше бы она ничего не знала, лучше бы… Лучше бы он ее сюда не привез. Она смотрит в глаза Рану Хайтани так, будто он один виноват и в случившейся накануне перестрелке, и в последующей за ней пытке одного из предателей, и в назначении Харучие на роль главного истязателя. Пропорционально ее нарастающему гневу растет чужое блаженство: парень вновь катает по лицу лукавую улыбку и всматривается сначала в лицо перед собой, а потом в то, что находится там, внизу. Оба пронзают его удивительно похожим взглядом. Ран смеется, по-свойски треплет по щеке девчонку и, схватив недовольную за плечо, уводит под лязг и скрежет металла, раздающегося со стороны разгневанного Санзу.  Улица встречает мертвым декабрьским солнцем. Курой глядит на него, щурясь, и хочет сейчас же направиться к машине, но ее останавливает оклик. Старший Хайтани достает пачку сигарет, дает ей — какие-то с ментолом — и с тоном знатока тянет: — Там, внизу, не розами пахло. Перебей запах дымом, а потом уже садись, — сам он тоже стоит у входа, затягиваясь. Она ожидает его вопросов, подначиваний и острот из-за перебранки с Харучие, свидетелем которой он стал, но парень молчит, предпочитая думать о чем-то своем. Отлично, пусть так будет и дальше. Пусть он просто забудет о случившейся ситуации или проигнорирует ее. Вот только сама она вычеркнуть из головы увиденное внизу вряд ли сможет. Отвратительная картина с искореженным телом вгрызается в память и заполоняет собой все мысли. Тот человек на стуле, даже будь он опасным предателем, не должен переживать подобную пытку. Никто не заслуживает такой участи, и ни у кого нет права вершить судьбу другого жуткой казнью, выступая самовольным обрезателем чужого фетиля-жизни. Ни Хайтани, ни Санзу… Ни она. Человек на стуле внезапно кажется знакомым. Курой поражается озарению, тут же распахивает закрытые глаза и видит сигарету в красной руке, видит дом сбоку тоже весь красного цвета, как и вся промерзшая земля вокруг. Кровь повсюду. Девушка разом стекленеет и невольно задерживает дыхание — выдохнуть воздух никак не получается. На мгновение она, будто полностью омертвев, перестает различать любые звуки, как вдруг до нее доносится звучный щелчок, а после громкий голос: — Вы долго там? Я жрать хочу безмерно. Поехали уже. Кровавый мираж мигом спадает. Как только вакуум перестает окутывать с ног до головы, Ханами с наслаждением внезапно помилованного перед казнью вслушивается в окружающий шум всего живого, с удивлением обнаруживая, как, оказывается, различимо дует ветер, когда начинаешь его замечать. Она даже начинает радоваться Хайтани, потому что они оба, тоже живые, сидят по бокам от нее, своим присутствием в машине напоминая, что она, похоже, тоже еще жива. На предложение Рана заехать в какое-то там кафе она вяло кивает и даже не вслушивается в его последующие пререкания с братом. Звук перманентно включается то слева, то справа от нее. Игнорируя значения слов, Курой просто наслаждается тем, что вновь может их слышать. Думать о чем-либо она намеренно отказывается, обеспокоенная возможным повторением жуткого видения.  Выбранное место оказывается уютным кофе-баром с витиеватым названием на французский лад. В то время как младший Хайтани заказывает стандартный ланч, старший просит миловидную официантку принести десерт и, с осуждением покосившись на отнекивающуюся Курой, дублирует заказ. В заведении журчит легкий инструментал, который приводит в восторг Рана. Тот начинает рассуждать о музыкальных жанрах, Риндо, закатив глаза, его поправляет, проявляя непонятно откуда взявшуюся снисходительность эксперта. Девушка сначала просто молчит, после, извинившись, идет в уборную. За закрытой дверью выдыхает, откладывая в сторону трость. Она долго стоит, нависнув над раковиной, и всматривается в белую керамику, по которой тонкой струйкой бежит чистая — не красная — вода. Это просто наваждение. Перенервничала — увидела не то. Такое бывает. Орочи Манабу мертв. И тот человек в бункере тоже. Какой толк размышлять о мертвых, когда есть живые, невольно требующие найти ответы к незаданным вопросам о себе? Почему Харучие занимается этим? Да кто в здравом уме вообще будет творить такое с человеком? Все из-за Майки? Из-за приказа главы, который отправляет других пачкать руки, а сам в это время отсиживается в кабинетах? Защита «Бонтена» держится на крови, крепнет на трупах предателей, врагов и изменников.  Курой поднимает взгляд на зеркало — в отражении бледное лицо, как у больной. Она глубоко вдыхает и выдыхает, а после еще и еще. «Бонтен» — большая кровавая яма. И ей, и Санзу нужно выбираться отсюда. Иначе рано или поздно они оба сойдут здесь с ума. Ополоснув лицо прохладной водой, девушка неспешно ковыляет обратно к столику. Наблюдает, как Ран с галантной улыбкой щебечет что-то юной официантке — та вся пунцовая торопливо кивает, прижимая к груди поднос. Риндо тем временем уплетает сэндвич, безразлично поглядывая на снующих за окном прохожих. Девушку дожидается на тарелке небольшое, но аппетитное пирожное, верхняя часть которого обильно покрыта коричневым муссом на манер пирамидки. — Попробуй. «Монблан» здесь подают роскошный, — освободившись, твердит довольный старший Хайтани, который принимается активно разбираться со своей порцией. Девушка нехотя притрагивается к кондитерскому изделию, и не успевает пройти пары секунд, как за столом разносится ее восторженное мычание. Сладковато-терпкий вкус каштановой пасты дразнит вкусовые рецепторы, оставляя приятное послевкусие. Под плутовскую улыбку Рана Ханами с удовольствием расправляется с десертом, не понимая, почему раньше всегда выбирала в кафе иные варианты. После перекуса троица направляется в «Акане Тауэр». Оказавшись на верхнем этаже, Курой вдруг узнает пространство перед собой: она была здесь в то утро после взрыва. На месте ничего не поменялось, разве что теперь за столом на диване раскинуты какие-то цветастые папки с листами. Листы… Точно, Санзу ведь сказал передать бумаги Коко. Ран, похоже, тоже вспоминает о ноше девушки, как только слышит шорох спрятанных в кармане вещей. Он протягивает к ним руку, но встречает непонимающий взгляд и активное сопротивление — упрямая девчонка уводит в сторону ладонь, из которой, впрочем, тут же вырывает листы стоящий позади нее Риндо.  Под шумные возмущения Курой парень, бегло изучает написанное, после чего, нахмурив брови, спрашивает: — Это еще что? — Эй, верни! Это для Коко! — верещат ему в ответ.  Ран тянется что-то ответить, но не успевает сказать ни слова, поскольку дверь в кабинет гендиректора «Коко Корпорейшн» открывается и оттуда выходит разгневанный Хаджиме Коконой. Парень с собранными волосами и красном костюме с золотой вышивкой на китайский манер оглядывает всех собравшихся колким полуприщуром, а следом ядовито молвит: — Хайтани, что за крики в середине рабочего дня? Поорать можно и на этаже пониже, — массируя виски, он идет к углу, беспардонно отпихивая в сторону Риндо, закрывающего ему путь. Пока тот оскорбленно бурчит что-то в спину финансиста, Ханами выдергивает из его рук бумаги и настолько проворно, насколько позволяет больная нога, нагоняет интересующее ее лицо.  — Санзу сказал передать лично в руки, — объясняет девушка, смотря в глаза удивленному парню.  — Санзу? — с недоверием уточняет парень, после с не меньшей осмотрительностью в голосе спрашивает у подошедших Хайтани: — И что все это значит? — А значит это, дорогой наш Коко, что бешеный пес нарыл нечто крайне полезное по бывшим шестеркам Ичиро. Пусть твои ребятки чекнут по ним инфу, — объясняет Ран, который следом за финансистом тянется к кофемашине на столе. — Делать им больше нечего. У меня все проектники заняты, — отрезает тот. — И вообще, разбираться с остатками «Дзюнкецу-кай» должен Кисаки. Это его зона ответственности, — говорит парень, одновременно с этим хмуро покосившись на подчиненную Хайтани, снующую рядом. Обсуждать краеугольные дела группировки в окружении новенькой кажется ему отвратительной идеей. Ран, уловив мнительность счетовода, просит Риндо ознакомить Курой с документацией «Парадайза», а сам удаляется с Коко в его кабинет. Младший Хайтани зовет ее за собой, устало плюхается на диван, с тяжелым вздохом тянет на себя одну из папок со стола, следом с не менее тяжелым вздохом начинает вытаскивать из нее листы, сортируя. Объяснения касаются структуры и порядка отчетов. Периодически зевая, парень рассказывает про правила заполнения полей и прочие нюансы бюрократической системы, действующей в клубе. Поскольку Курой в первое время будет заниматься поставками, ей дают пачку старых накладных для ознакомления. Сам Риндо после этого принимается сравнить записи из распечатанных таблиц, готовясь к пополнению склада перед готовящимся праздником. Рана долго нет, а когда он появляется, то выглядит еще более уставшим, чем утром. Похоже, разговор с Коко его изрядно вымотал. Он размышляет о чем-то в кухонном уголке наедине с собой, наслаждаясь кофе и поглядывая через стеклянную перегородку за устроившимися на диване людьми. Вероятно, понурый вид утомленного брата быстро ему наскучивает, поэтому он идет к нему и, выдернув документы из рук сонного парня, ударяет ими же по затылку слабо возмущающегося Риндо, а после отправляет того в комнату отдыха, с улыбкой заявляя, что сам все доделает. Жертва сдается без боя. Почти.  Ран действительно принимается копаться в бумагах за ушедшего брата, но работать сегодня выходит у него из рук вон плохо: он постоянно отвлекается то на вид из панорамного окна, то на телефон, то на сосредоточенную девушку, которая сидит рядом и выглядит бодрее обоих Хайтани, вместе взятых.  — Курой, — обращается он, привлекая внимание. — Будь другом, проверь тут таблички. Если попадутся несовпадения, выдели карандашом или ручкой — неважно чем. Когда закончишь с этими, глянь в папке еще одну такую же стопку. Вот тебе и работка на сегодня. А я, — вновь отвлекается он на экран смартфона, — все-таки вздремну пару-тройку часов внизу. И да, Риндо о нашей маленькой хитрости не говори, — подмигивает он, удаляясь к лифту. Проходя мимо кабинета гендиректора, открывает дверь и на ходу бросает: — Коко, раз уж ты тут, пригляди за новенькой. Я быстро, — и совершенно не вслушиваясь в возражения, которые летят из глубин кабинета, стремительно покидает этаж. Ханами остается одна. Но длится это недолго. До нее доносится высокий мужской голос: — Эй, ты там. Сюда иди. У меня нет суперзрения, чтобы наблюдать за тобой сквозь стены. Ехидный тон нервирует, но спорить с острым на язык Коконоем девушка не намерена. Она все еще помнит их первую встречу, в рамках которой эта сплошная ходячая язва отлично продемонстрировала свои способности бесить окружающих людей, в том числе ее. Благо внимание Коко направлено далеко не на Курой. Указав на место перед собой, он вновь утыкается в ноутбук, сосредоточенно высматривая что-то на экране. Он не мешает ей. Она не мешает ему. Ну и отлично. Так даже можно работать, думает Ханами, пока спустя несколько листов проверенных бланков не слышит недовольное шипение: — Прекрати. — Что?.. — Шуметь, — неожиданно выдает парень. Курой озадачено смотрит на него, не понимая, чем вызвано чужое раздражение. Все это время она просто молча делала свою работу. Даже ногой не дергала и колпачком ручки не щелкала, хотя очень хотелось. В конце концов девушка уточняет, вскидывая бровь: — Шуметь? — Ты думаешь. И делаешь это отвратительно громко, — цыкнув, бормочет Коко. Затем спрашивает, уже повышая голос: — Почему ты здесь? — Потому что Хайтани сказали разобраться с документами, — медленно тянет девушка, которая все еще не может отойти от неоднозначной претензии странного оппонента. — Я не про бумажки. Почему ты здесь, в «Бонтене»? — откидываясь на кресле, интересуется парень. Похоже, он решил сделать перерыв в работе. А лучше бы он этого не делал, решает Курой, которая вдруг чувствует на себе прицел колких глаз не самого благожелательного «коллеги». Девушка размеренно выдыхает, откладывая в сторону очередной лист. Тихо произносит: — Из-за денег. Мне нужны деньги.  — Зачем? — щурится Коко. Решив настаивать на выбранной в общении с Хайтани позиции, Ханами выдает: — Помогаю брату получить образование. Слышит смешок, а следом: — И только? Ты полная дура, если решила связаться с «Бонтеном» из-за такого пустяка. Считай, променяла спокойную жизнь на пачку банкнот. Ха! Курой не отвечает оскорблением на оскорбление, но сжимает руки и еле слышно выдыхает сквозь плотно сомкнутые зубы: — Легко размышлять о том, нужны деньги или нет, сидя на золотой куче. Свою выгоду я уж как-нибудь просчитаю сама. — Выгоду? — откровенно смеется парень, — Знакомые словечки. Ран натаскал? Он любитель потрещать о выгоде, особенно если она затрагивает исключительно его интересы да Риндо. Если начнешь, как и он, клянчить деньги на «Парадайз», долго я тебя терпеть не стану, — высунув кончик языка, предупреждает язвительный финансист.  — Ну, Хайтани ведь ты как-то терпишь, — парируют в ответ. — Не беспокойся. Вторым Раном я быть не собираюсь.  — Тебе и не светит, — ухмыляется Коко. — Языком мелешь складно, но до обоих Хайтани тебе как до небес. Они дерьмовые партнеры, но хорошие управленцы.  — Я думала, это ты здесь главный спец по ведению бизнеса, — искренне удивляется девушка.  — Я хорошо умею структурировать хаос, Хайтани — в этом хаосе жить. Пока я постигал азы по книжкам, они уже держали под собой Роппонги, — выдает гендиректор «Коко Корпорейшн». Он встает с кресла и подходит ближе к панорамному окну, выглядывая высотки квартала специального района Минато. Ханами, не чувствуя робости, подходит к бизнесмену и тоже начинает всматриваться в раскинутый перед глазами город. Спустя несколько минут затянувшегося молчание ей вновь начинают объяснять: — Братья давно курируют теневой бизнес. Знаешь, почему их боятся? Потому что у них идеальный тандем: старший отвечает за переговоры, младший — за грубую силу. Это всегда выигрышная комбинация. По раздельности — они пшик, ничто, но вместе они обладают такими привилегиями в Токио, что тебе и не снились. — Пряник и кнут, — задумчиво тянет девушка и замечает многозначительный кивок.  — Именно. На твоем месте я бы не стал их недооценивать. Впитывай то, что мелет Ран, раз уж он взялся тебя натаскивать. Останешься жива — пригодится, — буднично выдает Коко. Курой напрягается. В каком смысле «жива»? Ее ведь не собираются прикончить в ближайшем будущем, верно? — Это угроза? — с опаской уточняет Ханами, нервно стискивая трость. Не исключено, что Коконой что-то узнал о ее связи с исчезновением бумаг «Меморис Интернешнл». Тот охранник, который едва ее не поймал в то утро после взрыва, ведь мог рассказать начальнику о случившемся. Что с ним вообще? А если она случайно встретит его в башне, возможно ли, что он тогда узнает ее и сдаст? Коконой удивленно всматривается сначала в лицо побледневшей девушки, после переводит взгляд на ее ногу и возражает: — «Бонтен» угрожает по-другому. Странно, что, каким-то чудом пережив допрос Санзу, ты этого еще не поняла. Ну да, ну да. «Допрос». Девушка молчит, пребывая в воспоминаниях о случившемся. Хаджиме тоже ничего не говорит. Постояв еще немного и потянув спину, он идет обратно к рабочему месту. Не успев сесть, слышит тихий голос: — Я за кофе отлучусь. Что будешь? — Раф. И сахара сыпани побольше, — заявляет сладкоежка, вновь погружаясь в экран ноутбука.  По возвращении каждый занимается своим делом. После разговора Курой больше не обвиняют в создании лишнего шума. Напротив, сам шум создает Хаджиме, который пару раз витиевато ругается, возмущенный неприятными итогами очевидно важной для него переписки. Братья залетают на этаж ближе к вечеру и то лишь на мгновение. Пока Риндо вытаскивает у Коко из шкафа какую-то пухлую папку, Ран туманно объясняет, что «по непредвиденным обстоятельствам им придется срочно отлучиться».  — Хайтани! — звучит оклик, когда те уже находятся в дверях. Голову поворачивают оба. С неудовольствием от того, что Курой вынуждена перейти в общении с этими двумя на имена исключительно для того, чтобы не столкнуться с путаницей, она обреченно выдыхает: — Ран. А что, ну… — косится на его брата. — С бумагами?  Старший Хайтани сначала не понимает, о чем речь, но спустя короткую заминку все же вспоминает об их маленькой договоренности и наконец выдает с улыбкой: — Оставь пока здесь, завтра доделаешь. А сейчас поезжай домой. Сегодня уже точно не увидимся, — он уходит, так и не узнав, что все порученные документы готовы и почти полтора часа дожидаются его прихода.  Пожав плечами, девушка начинает собираться, поглядывая на Хаджиме — тот все еще сосредоточенно сидит за ноутбуком, игнорируя происходящий вокруг кипиш. А когда уже хочет попрощаться с ним, внезапно слышит: — Ты вниз? Передай замглавы вот эту флешку. Пусть посмотрит сегодня же. — Замглавы?.. — переспрашивает Ханами, понятия не имея, о ком идет речь. — Ну, Санзу. Замглавы «Бонтена», — роняет Коконой, мимолетом отвлекаясь от экрана электронного устройства. — Ты не знала, что ли? — уточняет он, наблюдая перед собой забавный ступор Курой. Та стоит без единого движения так, будто стоит ей шелохнуться, как она провалится в горящую пропасть. Одеревеневшими пальцами девушка забирает носитель, совершенно не чувствуя его в руке. На выдохе вырываются невнятные звуки, которые заставляют бровь Коко взметнуться вверх. — Ладно, не важно. Просто отдай ему в руки. Он сейчас должен быть в зале на четвертом этаже, — заключает парень, погружаясь обратно в работу. Ханами забирает куртку с кресла, едва не роняя ее из рук. Бредет к лифту и, когда оказывается внутри, огороженная с четырех сторон защитой замкнутого пространства, приваливается к стенке, тут же обхватывая себя за плечи. Замглавы?..  Санзу Харучие — заместитель главы «Бонтена»? Второй по значимости человек в группировке?  Первый после Майки?  Из груди вырывается нервный смешок. Затем второй и третий. Ханами дергает головой вверх и следом безудержно смеется, наблюдая искаженное болезненной усмешкой лицо. Оказывается, потолки в здешних лифтах зеркальные, а она и не знала. Как многого она не знала и наверняка еще столько же не знает. И неважное, и важное. Даже такое важное! Было очевидно, что Санзу не последний человек в «Бонтене»; было очевидно, что он входит в ближайший круг общения Манджиро Сано, но замглавы… О-о, за все время работы в полиции она не узнала даже это! Да и кто знал? В участке — никто! А он сам ни разу не обмолвился с ней о примечательном и, судя по обыденной просьбе Коко, далеко не тайном факте. Не хотел пугать? Или просто не придал значения? И что думать теперь? И что делать теперь? Она знает о Харучие так мало, будто не знает вовсе ничего. «Бонтен» должен пасть. Что будет с ним, когда «Бонтен» падет? Не рухнет ли он следом? Вопрос стоит ребром. Ответа нет. Вот ведь незадача.  Лифт открывает створки и, выплюнув пережеванную девушку, оставляет ее в небольшом пространстве один на один с единственной дверью впереди. Она долго стоит перед ней, считая вдох и выдох. Не стучится, нажимает ручку, входит — глаза тут же слепят сплошные лампы в потолке. Как под софитами, повсюду освещенный, Санзу упражняется с катаной на площадке для единоборств. На нем традиционная одежда мечников и волосы завязаны. Ханами удивленно смотрит на него, непривычного, и млеет от красоты невиданной ранее картины. Услышав звук у входа, он останавливает танец — не движение — и с вопросом устремляет взор на гостью в своей обители. Та видит синь морей. Штиль полный — тишина и нет бурления. Есть размеренное спокойствие во взгляде, в поведении, в душе. Говорят, кэндзюцу сродни медитации. Она никогда не верила, но теперь кивает: да, оно. Вслух тихо произносит: — Продолжи. Я хочу взглянуть. Парень смотрит долго с прищуром, следом вовсе закрывает глаза и, отвернувшись, начинает вновь. Шаг и еще шаг, взмах — лезвие натягивает струны бренного пространства вокруг, разрезая путы, нити, воздух, тишину. Вновь легкий шорох, выпад — сильная ладонь сжимает рукоять катаны, пронзая одновременно мнимого врага и, кажется, то сердце, что гулко бьется у Курой в груди. Его носитель, испытывая сладкий ужас и непокой, думает: на, получи. За все, что не знала; что не хотела видеть. Взмах — и за то, что успела сделать, тоже получи. Курой переваливается на больную ногу и, медленно огибая настил, идет по периметру, меняя точки зрения и углы. Новый шаг палача совпадает с гулким стуком ее трости. И следующий, и вот опять. Он поддается, замедляясь и позволяя задавать ей темп — выходит так складно, что Ханами начинает предугадывать каждое последующее движение парня. Вот тут подсечка, а тут широкий выпад, следом — взмах. Она узнает его любимые стойки, запоминает ритм, походку, вклинивает чужие искусные жесты в собственную память и повторяет: лишь бы не забыть, лишь бы не забыть, поскольку если будешь помнить такую красоту, то больше ничего не страшно; ничто и никого уже не жаль. Разве что чуть-чуть его — не способного взглянуть на себя ее влюбленными глазами и понять, что значит обрести бессмертие при жизни, то самое, которое благодаря ей он уже обрел.  Курой доходит до стойки с деревянными мечами, останавливается. Задумавшись, берет в руку боккэн и следом, разувшись, ступает на настил. Трость с грохотом падает, привлекая внимание Харучие. Он удивленно взирает на девушку, наблюдая, как та пытается укрепиться в стойке и с горящим взором жженой карамели направляет на него оружие. Дерево против стали — какая нелепица. Санзу, усмехнувшись, убирает катану в ножны. Он смиряется с печальным фактом, что потренироваться привычным ходом ему сегодня не дадут, и идет за вторым боккэном, попутно интересуясь: — Кто выдал место? — Коко, — следует ответ. — Сказал занести тебе флешку перед уходом. Я сегодня практически весь день была с ним. — Ну и где флешка? — хмурится парень, занимая позицию напротив.  Курой тянет шаловливую улыбку: — Отдам, если победишь, — и почти тут же охает, ощущая, как, заручившись поддержкой одного стремительного движения вперед, из ее рук выбивают оружие. Деревянная палка летит вверх и в сторону под округленные глаза девушки — она едва ли может разобрать, что случилось. Харучие только что спокойно стоял в стойке, и ничего не выдавало в нем намерения напасть, а тут вдруг скорая атака и… Будь у него катана и реальное желание причинить ей вред, она бы даже не заметила момента получения смертельного удара.  Победоносно ухмыляясь, парень тянет руку вперед и требует: — Отдавай. В ответ слышит сбивчивое: — Т-три раунда. Это была разминка. Звучит смешок. Санзу откровенно забавляется, наблюдая, как девушка, прыгая на одной ноге, подбирает упавший снаряд и вновь встает перед ним, на этот раз стискивая боккэн с большей силой. Он снова нападает первым — раздается гулкий стук: мечи касаются друг друга. И второй раз тот же гул, но не третий. Оставляя пространство между ее шеей и своим оружием, он говорит: — Убита, — тут же опускает руку и вновь идет к началу. Владеть деревянным мечом выходит у него так искусно и легко, что Курой начинает злиться на собственную нерасторопность и яростнее проклинать больную ногу, из-за которой она даже стоять по-нормальному не может, что уж говорить о быстрых разворотах. Воспаленная внутренним раздражением, она намеренно грузно шагает вперед, будто наказывая и бедро — тут же отдающее прострелом, — и себя. Шипит, но все же дотягивается до чужого меча и даже делает попытку пробить оборону новым замахом, но предсказуемо встречает умелый отпор. Парень лихо уходит от удара, следом вновь заключает, остановившись за ее спиной: — Убита. Раздосадованный вздох бросается к стенам внушительного зала. Не дожидаясь начала новой попытки, Ханами оборачивается, все еще стискивая рассекающий воздух боккэн, и, похоже, застает противника врасплох: снаряд у того уже опущен, оголенным предплечьем он на рефлексах закрывает тело от непредвиденного удара. Оба смотрят друг на друга с удивлением, после чего изумленная собственной удачей девушка несмело выдыхает: — Ранен, — а когда окончательно убеждается в невероятном свершении, с искренним восторгом повторяет: — Ранен! Я до тебя достала! Поверить не могу. Триумф длится недолго. Санзу стукает неугомонного дуэлянта по открытому боку, безапелляционно заявляя: — Убита. Трижды. Так что хватит радоваться случайности, давай уже свою флешку, — забирая носитель, тянет с явной издевкой в голосе: — Мечник из тебя, конечно…  — Зато я стреляю хорошо, — обиженно супится девушка и сразу слышит пренебрежительное цыканье. — Что я делала не так? — Все. Такой ответ тебя устроит? — Эй, не может быть все настолько плохо! — парирует горе-ученик, стойко выдерживая направленный на себя скептический взгляд учителя. — И вообще, ты необъективен. Я боккэн последний раз держала в младших классах. А ты когда начал фехтовать? Санзу, задумавшись, рассматривает деревянный меч в руке: — Со средней школы. Ходил на дополнительные занятия, часто игнорируя основные. Такеоми тогда вечно злился из-за прогулов. Чем больше он злился, тем больше мне нравилось кэндзюцу, — вспоминает парень, растягивая довольную усмешку. — Забавно: столько времени прошло, но он до сих пор бесится, когда видит меня с катаной. — Ты таскаешь ее с собой, чтобы позлить брата? — удивляется девушка.  — Нет, конечно, — тут же звучит ответ. — Ну, вернее, не только. Катана — это вообще лучшее оружие. — Спорно. Пистолет куда эффективнее. Ты ведь и сам использовал беретту — я помню. — А я и не говорил, что речь про эффективность, — начинает Санзу, поглядывая за тем, как Курой принимается с немым вопросом взирать на деревянный меч, отяжеляющий ее ладонь. — Пистолет дает ложное чувство вседозволенности. Он слишком легко обрывает чужую жизнь и позволяет любому возомнить себя сильным. Истинная сила ощущается иначе. Это ноша. И катана помогает вновь вспомнить, насколько она тяжела. Как ни затачивай лезвие, ты не рассечешь им тело, если будешь обращаться с оружием на манер палки. Никаких глупостей, никаких палок. Кэндзюцу — это тебе не прутиком махать. «Никаких палок»? Ханами поднимает боккэн на уровень глаз и пропитанным сомнением взором смотрит сначала на деревянный снаряд у себя в руке, потом на Санзу. Тот цыкает и, закатив глаза, выхватывает у нее меч. Отложив «палку» в сторону, обнажает собственную катану на поясе и осторожно передает девушке — отпускает оружие не сразу, вначале помогая чужим ладоням привыкнуть к ощутимому весу.  — Тяжелая… — выдыхает Курой, завороженно всматриваясь в чистейшую сталь, поблескивающую на свету. — Сожми крепче — катана не терпит колебаний и дрожащих рук, — учит парень. И в его словах содержится истина мастера, давно знакомого с искусством владения мечом. Он поправляет ей пальцы, распрямляет локоть и плечи тоже, одновременно с этим говоря: — Прояви больше уважения к той силе, что сжимаешь в ладонях, ведь она, хоть и не сейчас, но оборвет чью-то жизнь. Заставь ее служить твоему замыслу. Отбрось сожаления. Помни: каждый взмах должен быть уверенным. Каждый взмах — отражение твоего выбора. Здесь ты намечаешь путь, а катана лишь следует за тобой, — слова звучат тише с каждой новой фразой, сказанной в угоду властелину дистанции, что режет ее, безжалостно отсекая лишнее. Сэнсэй подходит ближе, дотрагивается пальцами подбородка вертлявой головы и направляет прямо. В интимном касании чудится что-то настолько лирическое, что щипет глаза, будто их кольнуло острым апострофом, как в je t’aime, написанном подрагивающей от трепета рукой. И так хочется закрыть веки, чтобы ничто не отвлекало растворяться в едва различимой ласке, но на ухо шепчут с легкой хрипотцой: — Смотри вперед, — и Ханами смотрит, не смея игнорировать уверенную команду. Она внимает: — Оружие должно идти за взглядом, а не взгляд за оружием. Давай, — вдруг раздается громче. Парень отходит в сторону, считает: — И — раз! — ему вторят грузным взмахом. — Нет, плохо. От плеча давай. Еще раз — и! Веди резче и не виляй так сильно тазом. И — раз! Еще. Ты можешь лучше, давай. Еще. Локоть выше. Еще раз. И!.. Да, так. Повтори. А теперь стой, — он вновь подходит ближе. Кладет ладонь на руку девушки, второй цепляет ее предплечье и направляет в соответствии с движением: — Левее, ниже, ниже уводи. Стоп. Диагональ и режешь поперек. Запомнила? Показывай. Да, да… Поймала верно. И локоть, ну же, Ханами, не роняй его — держи чуть выше. А запястья не гни так, болеть будут. Я раньше тоже так держал с непривычки, потом мучился с Мучо на отжиманиях.  — Кто такой Мучо? — мимоходом роняет ученица. — Друг детства. Не отвлекайся. И раз! Ханами хмурится, пытаясь вспомнить обладателя этого не то имени, не то прозвища. В конце концов заключает: — Я не видела его в «Бонтене». — И не увидишь. И!.. В чем дело? Почему остановилась? Замах был хороший, — недоумевает парень. Он хмуро наблюдает за Курой, которая, уронив острие оружия в пол, стоит и пытливо высматривает что-то в его глазах или, возможно, глубже. — Расскажи о нем, о вашем детстве. Я не знаю о тебе ничего, Харучие.  Мечник удивленно вскидывает бровь: — Это никак не поможет тебе в обращении с катаной. — Зато поможет в обращении с тобой, — не долго думая, парирует в ответ девушка. Сбитый с толку силой чужого неравнодушия, Санзу уводит взгляд вбок. Он рассеянно кивает в сторону оружия, которое снова поднимается наверх, ведомое руками старательного подмастерья. Поправляя ей стойку, говорит: — Он был на пару лет меня старше, недурно владел дзюдо, научил играть в сеги. Приучил носить маску — с ней было проще прятать шрамы. Постоянно таскал меня в «Кози Корнор» после собраний. Мы тогда оба состояли в первой банде Майки. Прикрывали друг друга в мордобоях, — замявшись на мгновение, уверенно заключает: — Он заменял мне брата и делал это неплохо. Впрочем, любой справился бы с ролью брата лучше Такеоми, — усмехается под конец Санзу. — Даже Хайтани? — тихо посмеиваясь, шутит девушка. Неожиданно для себя слышит: — Ну, Риндо в целом-то сносный. По крайней мере общаться с ним можно. Но тачка у него отстой. Вот скажи мне: какой еще еблан решит ездить в Японии на немце? — с искренним недоумением выдает Харучие, рассмешив девушку запалом прямодушного ропота. После и сам вторит ей смехом, искоса наблюдая, как на свету искрятся карамельные глаза. Вид непривычный, но приятный. И слушать шелест ее тихого смеха под ухом тоже приятно, даже очень. И все приятным кажется теперь. Вот только вдруг… — А что случилось с Мучо? Вы с ним разошлись? — спрашивает Ханами, но не слышит ответа. Парень смотрит на острие оружия и резко становится очень тихим. Угрюмый, он долго молчит. — Харучие? — Предал Майки — получил по заслугам. — Он… — хочет уточнить девушка, озадаченная быстро выплюнутым фактом, но осекается, когда чувствует, как ее кисть настойчиво трогает чужая рука. И вдруг, озаренная, понимает. Все разом понимает.  — Я же говорил: не гни так запястья. Болеть будут, — бормочет парень, а взгляд у него все еще рассеянный и лишь наполовину устремлен в то, что он видит сейчас перед собой. Ханами стоит совсем близко — она замечает, что он погружен внутрь себя гораздо сильнее, чем, возможно, сам хотел бы этого. Харучие мнет ей кисть и вслух напоминает: — Катана — это ноша. Если выбираешь путь силы, помни о тяжести, которую тебе нести в руках. А вообще, давай сюда. Хватит на сегодня уроков. — Когда будет продолжение, сэнсэй? — звучит тихо и с отголоском грусти. Грусть — порождение боли. Ей больно за него. Парень, усмехнувшись, выдает: — Зависит от твоего поведения, — он отходит в сторону, подбирает боккэн, после — трость, вновь подходит к Ханами, вручая ей последнюю. Она берет ее за ручку и тянет на себя, но забрать не получается: Санзу держит за середину, не отпуская. Он молчит, задумчиво всматриваясь в лицо Курой, после направляет косой взгляд вбок и вверх, где висит кругляшок камеры, и, не отрывая взора от мигающей красной точки, произносит вполголоса: — Если подождешь, подброшу до дома. Мне переодеться только. — Я буду ждать столько, сколько тебе нужно. Покурю пока на улице у входа, — уверенно говорит девушка. Видит, как он, оглядывая ее вновь, кивает. — Не забудь про флешку. Коко просил глянуть сегодня. — Пошел он, — вяло звучит в ответ. — Пусть сначала поработает сам, любитель делегировать дела.  Улыбаясь, Курой ковыляет к выходу. Правда, стоит ей лишь оказаться за дверью тренировочного зала, как улыбка спадает с лица, а вместо нее поселяется сосредоточенность вперемешку с жалостью и скорбью. Ни брата.  Ни сестры. Ни друга. Одних пережил, а других, кажется, хочет пережить быстрее, чем те сами упадут в могилу. Вводные данные определенно не радуют. Но вот даны фрагменты — уже не пустота. Играй, мешая кубики и собирая «счастье» из тех, где нет и половины букв или где буквы стерты его или чужой рукой. Так. Ладно. Хорошо. Работать с тем, что есть, и так, как можешь — неплохо для начала. Отличный план на будущее, да. Курой закуривает, выдыхает с дымом: ну что за вот такие вот дела! Находишь ключ, да сунешь в дверцу — попадешь в такой дикий мрак, что хочется малодушно сбежать, а после закрыть и не трогать. И он вот так всю жизнь?.. Вот с этим за спиной? Девушка шмыгает носом, всем нутром ощущая, как насквозь пронизывает ветер декабрьского вечера, и судорожно дожимает сигарету, вытягивая из нее тепло или думая, что тепло. Тянется за второй, когда мобильник в куртке дребезжит, сообщая о входящем. Не звонок — краткое письмо. Номер неизвестный. Идет к указанному обозначению — и правда: слева за углом ждет знакомый черный ниссан. Стоит его увидеть, как ухает в груди и сердце сначала падает, а после подлетает, да так, что не поймаешь. И каждый стук — как гулко он звучит! Ханами садится внутрь с неуемной улыбкой и думает: ну хватит, замолчи, шальное. Потом смотрит на водителя, решает: нет, не хватит. Пусть только так всегда. Они говорят по пути о неважных вещах, о пробках на дороге, о дорогах, об обходных путях, говорят-говорят, а она все думает: ты просто вези меня куда-нибудь, и время пусть не кончается, и путь. Но виднеются окна малоэтажки. Сначала вдали, потом все ближе и ближе. Чем меньше расстояние, тем лучше видно, как много людей уже дома, и она тоже вот-вот будет там, а расставаться совсем ведь не хочется. Ну почему она живет не на краю какого-нибудь другого света, куда добираться всю жизнь? Раздосадованная собственным невезением, Ханами спрашивает, проверяя пульс удачи — вдруг та еще жива: — Зайдешь? Харучие медлит и так же, как она, переживает дежавю, способный лихо указать на карте времени, когда такое было и как он упивался после в баре до отключки раз, и два, и три… Он думает: один исход проверен — не по нраву. А следом говорит: — Зайду. Проход знакомый, ступеньки тоже, дверь. О, тот же коридор. И даже тот комод, который, то есть на котором она и он… Лезет ухмылка: Санзу помнит, что было тут. Идет в ванную. Как все привычно и как приятно знать, что может быть привычен такой простой бесхитростный и бытовой уют. Когда каждый угол маленькой квартиры знаком, каждая комната известна и не нужно стоять, прислушиваясь и определяя, за какой из дверей скрываются с оружием наперевес и ждут, когда наконец откроешь не ту. Как же приятно осознавать, что есть место, где тебе нальют, не спрашивая, что ты будешь пить, поскольку точно знают, чего ты хочешь. Как же приятно ощущать, как та, чьи проворные пальцы расправляются с упаковкой зеленого чая, млеет, стоит лишь встать со спины и увести собранные в хвост волосы в сторону, оголяя шею и ту самую родинку на ней.  — А кот твой где? — выходит так хрипло, что даже приходится прокашляться. Вот это сухость. Как будто век не пил. — Пришлось отдать на время. — Скучаешь? — тянет парень, вытягивая руки и помещая их на столешницу по обеим сторонам от Курой.  — Скучаю, — замерев, выдает та тихо. Еще чуть-чуть — и выйдет шепот, и даже его услышат, поскольку запредельно близко громкость не нужна. А Харучие близко. Стоит, едва касаясь спины; щекой и носом водит по виску, спускаясь ниже. Горячий шепот находит ухо: — А по мне скучала? Не выдержав томления, Ханами вертит лицо навстречу и выдыхает в губы очевидное: — Да, — а следом поцелуй. Глубокий, мокрый и такой длины, что оба, отрываясь, дышат будто рыбы без воды чудом прожили сутки и все еще надеются спастись. Мгновение на воздух — и снова хищно ломануться в губы, поскольку иначе не унять истому, что вмерзла в них обоих за столько времени невстреч; в них обоих — потерянных и обретенных, повидавших всякого и нахватавшихся тоже всякого, постоянно безмерно скучающих по тому, кто в руках сейчас. Ханами, прижимающая к себе парня до полоумия, забывает, что существует мир помимо них двоих, и в этом мире есть техника, которая может сигналить о звонках и сообщениях. Харучие, охваченный с головой неменьшим запалом, тоже долго игнорирует вибрацию, а после все же тянется в карман выключить отвлекающее устройство, но мимолетом глянув на экран, вдруг отвлекается уже надолго. С недовольным рыком воротит голову от нового поцелуя, следом досадливо выдыхает, роняя уставший лоб в надплечье девушки. Оставив короткое касание губ у основания шеи, внезапно заявляет: — Я поехал. — Что?.. Нет. Нет! Погоди, — следует реакция обескураженной Ханами. Ей кажется, что из-под пальцев исчезает целый мир, а вовсе не один человек, который отходит в сторону и переводит дух, после чего тянется за стоящим рядом фильтром с водой. — Я должен идти, — говорят раздраженным тоном. О-о, как Санзу зол внутри за прерванное счастье. И Ханами тоже. Озадаченная неожиданной остановкой, она не может унять ни распаленное влечение, ни подкатывающее к груди негодование, которому хочется найти достойную причину: — Почему так срочно? Что-то случилось? А слышит лишь: — Пока не знаю. Майки сказал подъехать, — и удивленно смотрит на говорящего.  Ступор проходит не сразу: — Он не может подождать до утра? — Нет. — Серьезно? Ты готов сорваться непонятно куда и зачем по первому зову Майки? Просто потому что он так сказал? — выходит с искренним изумлением, ведущим за руки неприятие и злость. И те растут не по годам — секундам, угрожая захлестнуть собой весь абсолют. Утопающая в собственной правомерной обиде, Курой игнорирует степень крайнего негодования, которым полнится каждое резковатое движение недовольного парня. Стакан с водой, поставленный им на стол, едва не бьется, стукаясь с жесткой поверхностью своим хрупким дном. Оба не обращают внимания на дребезжащий звук, заполнивший всю кухню. — Что тебя удивляет? — произносит Санзу коротко и сухо, но стискивает челюсть так, что очевидно: он зол и сила этой злобы велика. Встречает ропот и протест от смелой бунтовщицы: — Все! Почему ты не можешь отказаться? Какая разница, кто к нему поедет сейчас? — Разница есть. Глава хочет видеть меня. Курой издает злобный смешок, слушая негромкие признания, сказанные опасно накалившимся тоном. Майки, тот самый юнец со скучающим взором, дал о себе знать в самый неподходящий момент. И они оба очевидно этому не рады, вот только жгучая преданность, с которой Санзу послушно выполняет команды главаря, не находит отклика ни в голове, ни в душе девушки. Испытывая болезненный укол невиданной ранее ревности, Курой выплевывает с горькой насмешкой: — Стоит ему поманить пальцем, как ты уже тут. Сделаешь все, что он скажет, да? Стреляешь тоже по его указке?  Плотину сносит. Ханами получает гневно в лоб: — Да! Потому что это Майки! И этого достаточно! Майки — глава, его решения выполняются беспрекословно. И точка! А ты как думала? Если Майки скажет мне ехать, я приеду. Если он прикажет мне стрелять, я выстрелю. Если он изрежет мне лицо и заставит смеяться, я буду смеяться! И это не изменится! Так было, так будет! И всем плевать, всем всегда было плевать! — распаляется парень с каждым новым выкриком. Он принимается наматывать круги по гостевой, как зверь в тесной клетке, что уже через секунду начнет бросаться на сдерживающие его прутья-стены. — Такеоми, блять, злился из-за гребаных больничных счетов, когда я есть не мог от боли! Сенджу — дура, только и боялась, что ей влетит! А остальные даже не спросили, что случилось. Им всем было плевать на меня! Майки же — другой. Майки важен, и я ему полезен! Моя жизнь хоть что-то значит рядом с ним! С ним я сам хоть что-то значу! — орет он вконец срывающимся голосом. Оглушенная не звуком — смыслом, Ханами не может вымолвить ни слова.  Она будто морское существо, что воды в шторме бросили на берег: открывает рот, закрывает рот, заглатывает воздух и, встречая его в достатке, давится им до рези в глотке, в легких, в груди. Она пораженно роняет: — Я… И встречает не менее ярое: — О да! Ты! — указывают пальцем так рьяно, будто лишь она виновна в крушении одной судьбы, или какой империи, или всех сущих на Земле, если обвинителю до них когда-то было дело. — Потом появляешься ты и рушишь к черту все! Ты должна трястись и презирать. Я замглавы «Бонтена», Ханами! Я душил и убивал вот этими руками не раз и не два! Сестра сдохла — ты думаешь, я плакал? Как бы не так! Но появляешься ты и творишь дичь: лезешь под нож, постоянно несешь чушь и бред! — твердит парень, сжимая свою голову руками. — Это что, какой-то план? Ты изначально все это продумала, да? Втереться в доверие, чтобы что? Вывести меня из строя? Предать?! — рычит он, а после несдержанно выпаливает: — Ты угроза, Ханами! Ты делаешь меня уязвимым! — и вдруг, сбившись, осекается, почти сразу отворачиваясь от чужого ошеломленного взгляда. Но с места не трогается: пытается привести в норму учащенное дыхание и спутанные мысли заодно.  Девушка подходит со спины и сначала просто стоит рядом, после утыкается лбом в район лопаток и осторожно тянет руки вперед, обхватывая разгоряченное тело в легкие объятия. Она говорит с грустной улыбкой: — Великий и ужасный замглавы «Бонтена» боится какой-то Ханами Курой? Слышит тихий ответ: — Не выдумывай. Я боюсь не тебя, а за тебя. Какого черта ты вообще полезла в «Бонтен», когда это буквально единственное, что я просил тебя не делать? Ты была бы в безопасности, вдали от всего дерьма. А вместо этого я сам всадил тебе пулю в бедро. Оно того стоило?  — «Оно»? То есть стоил ли этого ты? — девушка телом чувствует, как напрягается спина Харучие. — Сколько раз мне нужно сказать «да», чтобы ты перестал в этом сомневаться?   — Дура, — выносят ей приговор. Курой чувствует, как чужие ладони, прикасаются к ее собственным, сложенным в замок, и замирают, давая тепло вечно ледяным пальцам; чувствует, как едва ощутимыми движениями ей гладят костяшки, пока она, приложив голову, слушает одним ухом упрямый бой утомленного сердца. В уме отсчитывает с точностью сломанного метронома: три, два — еще секунду — раз. Ей расцепляют руки. Харучие, не обернувшись, идет к выходу. Ханами выдыхает с болью, смиренно провожая взглядом силуэт.  Стоит ли говорить, что заснуть в эту ночь девушка не может, обдумывая слова, и действия, и все те смыслы, что были сказаны в запале, а также после, до. Она ворочается с боку на бок, не находя себе места в собственной квартире, в которой не хватает лишь одного. Где он — она не знает, как и что он делает. Неугомонные мысли стопкой выдают вполне закономерные предположения, вероятно, настолько же правдивые, насколько ужасающие по своей сути. Курой разворачивается на спину. В конце концов встает с кровати и идет на кухню. Там все еще стоит незакрытая упаковка чая — ну, вдруг вернется быстро, думает она. Потом думает уже иначе: ну, вдруг вернется. А после у нее остается просто «вдруг», которое спустя полночи и полпачки сигарет тоже бесследно исчезает. Ханами обреченно понимает, как же сильно ненавидит Майки и как же сильно она любит замглавы.