Часть 16

За всю ночь глаза удается закрыть всего часа на два. Те проходят быстро и не оставляют после себя ни единого намека на бодрость. Постоянно зевая, Курой вяло готовит себе завтрак, также вяло проверяет новости и почту — ничего важного, за исключением одного извещения из полицейского участка, которое уже несколько дней висит непрочитанным во входящих. Долго думая о Тачибане и его команде, к которой она успела привыкнуть за время совместной работы, девушка вертит в руках телефон с открытым контактом Мирай и хочет нажать на кнопку вызова, но не нажимает, продолжая крутить компактный гаджет. В конце концов бросает взгляд на иконку часов в углу экрана, следом обреченно вздыхает, понимая, что машина уже должна быть внизу, и идет за курткой — новый день несет новые возможности и заботы. Хочешь не хочешь, но придется вылетать из гнезда. Хайтани в машине нет. Курой едет одна в тишине, весь путь до «Акане Тауэр» пребывая то в пустой полудреме, то в собственных мыслях о прежних и новых знакомых, о Санзу, о старой работе и ее замене «Парадайзом». Еще в голове мелькает «Бонтен» и Майки. Думы о последнем заставляют скривить лицо. Если бы можно было устранить его как нечто совершенно ненужное — просто удалить, убрать… Убить. Курой замирает в полушаге. Трость валится из рук, со звонким стуком ударяясь о ступеньки перед входом. Дверь уже близко, но девушка до нее не доходит — знакомый смех, слышимый за плечом, останавливает ее и пронзает от и до, штырем приковывая к месту. Слышит ехидное: скучала? И следом: нужно уничтожить. А дальше только смех. Вскидывая руку — та кажется чужой, — девушка сжимает ее в кулак и с силой бьет в нецелое бедро. Боль накрывает быстро: она жжет не только ногу, но и все тело целиком. Невольно всхлипнув, Ханами тут же закрывает рот и дышит сбивчиво в ладонь. Боль приглушает смех; боль приглушает мысли. Вот спасение, думает Курой и тянется за тростью, ожидая момента, когда стихнет первая волна боли и за неимение вариантов придется вновь обрушить удар на раненую конечность. Но смех больше не появляется; голоса Орочи Манабу она тоже не слышит, ни когда входит в «Акане Тауэр», ни когда поднимается в лифте на знакомый этаж. Кабинет Коко закрыт. Курой бросает вещи на диван и сама опрокидывается на него же, роняя лицо в ладони. Она ожидала, что здесь будут Хайтани, раз уж водитель привез ее к башне, но братьев на этаже нет. Здесь вообще никого нет. Только она, жутко уставшая и с лихвой напичканная тревогой из-за ежесекундного ожидания новой галлюцинации. Она отнимает руки от лица, смотрит на них — чистые. Водит взглядом по изломанным линиям от одного пальца к другому. На мизинце белесая полоска: ее даже не увидишь, если не приглядеться — то шрам от вспоротой крючком кожи. Она ведь малая еще была, когда отец взял их с Хоши на первую совместную рыбалку. Удочка ее тогда лихо ужалила, мол, не лезь, куда ты суешь свои маленькие ручки — болью предупреждала, ограждала, защищала. Теперь непоседливый ребенок вырос и боль уже не останавливает, а лишь помогает не погрязнуть в топи невозврата. Ханами вздыхает, вспоминая прежний дом и детство. В конце концов вытаскивает телефон, отправляет короткое сообщение Рану и, достав наушники, включает последнюю подборку загруженных треков. Следом тянется за папкой на столе, погружаясь в изучение документов «Парадайза». Лишним не будет, решает она. Музыка отсекает от мира и происходящего в нем. Курой не замечает ни прибытия лифта на этаж, ни размеренный стук шагов в свою сторону. Даже отражение вставшего за спиной парня, слабо проглядывающееся в отблеске панорамного окна впереди, Ханами, увлеченная просмотром бумаг, игнорирует ровно до тех пор, пока чужое лицо не появляется перед ней. Девушка, испугавшись, резко дергается, ударяясь лбом о челюсть нависшего над ней шутника. Оба, покалеченные, одновременно начинают выть, зажимая болезненные точки. — Ты в курсе вообще, что твоей головой орехи крошить можно, — бурчат обиженно откуда-то сзади. — Ты чего здесь забыл? — удивленно сипит девушка, поглядывая в сторону говорящего. Согнувшийся в три погибели Санзу одной рукой придерживается за спинку дивана, второй тем временем активно потирает нижнюю губу. — Я-то по делу. А ты здесь чего одна сидишь? — звучит встречный вопрос. — Жду Хайтани, — девушка подтягивает к себе телефон, смотрит на время и начинает хмуриться. — Уже довольно долго. В ответ хмыкают: — Ну жди, конечно. Только один сейчас точно на Окинаве. А может, сразу оба. — Ч-чего? Я же их еще вчера тут видела! — восклицает девушка, вновь проверяя мобильник. Никаких новых сообщение как не было, так и нет. Ран точно не предупреждал, что уедет. Да, вчера они с Риндо собирались куда-то впопыхах вечером, но не на Окинаву же… Сколько туда вообще лететь и чего Хайтани там забыли? — Что было вчера, то было вчера. Новый день — новые проблемы, — философски изрекает парень, зевая. Сняв пиджак, он сворачивает его в кулек на манер подушки и бросает под бок девушки. Сам переваливается через спинку и принимается укладываться на месте. — В любом случае Коко будет только через час. Раз уж ты здесь, толкни, когда он появится. Наблюдая чужие попытки найти удобное положение в тесном пространстве, Курой гуманно предлагает: — Могу подвинуться или вообще уйти в кресло. Тогда сможешь спокойно ноги вытянуть. Но слышит возражение: — Хотел бы двинуть — двинул. Сиди, — следом ладонь парня накрывает бедро в опасной близости от ранения. Окажись рука на пару сантиметров выше, Курой бы определенно вздрогнула, ведомая болезненным уколом. Нога ведь до сих пор ноет после утренних волнений владелицы. Хотя сейчас уже меньше. Гораздо меньше, да. Касание Харучие отлично отвлекает от неприятного чувства, заставляя переключиться с пульсирующих прострелов в теле на приятное тепло, источник которого все никак не закончит ворочаться. Санзу наконец перестает подминать под боком «подушку» и, схоронив большую часть лица в пиджаке, шумно выдыхает в него же. — Как… ночь? — спрашивает тихий голос, который в наступившем молчании кажется парню невероятно громким. Он отвечает не сразу, зато честно. — Устал. — Ты очень многословен, — хмыкнув, выдает Курой. — Пришлось побегать за одним ублюдком. Нога болит пиздец, а теперь еще и челюсть, — виновницу щипают за конечность так ощутимо, что не спасает даже плотная ткань стандартной офисной юбки. Ханами, ойкнув, хлопает истязателя по открытой макушке, следом чувствуя, как сильнее сжимается его рука на бедре. — Терпеть не могу догонялки. Мороки много, а победитель все равно всегда один. Девушка, улыбнувшись, треплет Санзу по открытой щеке. Тот жмурит глаза и вертит головой, пряча лицо за волосами. Ханами начинает перебирать пряди, аккуратно уводя те в сторону — одну за одной, еще и еще. Она шутливо тянет: — Ну и кто же выиграл в догонялки? — ожидая, что он скажет «я» и оба посмеются. — Пуля, — звучит иной ответ. Пальцы замирают над очередной прядью. Колеблются. Ей ведь послышалось? Он, верно, пошутил. Смех тает, не родившись. Молчание пронзает глубиной. Харучие тоже всего пронзает — он к удивлению обоих вдруг вздрагивает, когда вновь ощущает легкое прикосновение пальцев к щеке. Добралась все-таки, ну что за упертая девчонка. А впрочем, пусть. В слабых жестах ласки есть что-то приятное. Не то чтобы ему это надо, ему это вообще не надо, он может обойтись и без; без — привычно и хорошо знакомо, но просто сейчас… Только сейчас, да. Хорошо, что сейчас она здесь. Он цепляется за мысль и одновременно цепляется за девушку, невольно сжимая руку на ее ноге до тех пор, пока не погружается в полудрему, окончательно расслабляясь под едва ощутимыми поглаживаниями Курой. Свернувшийся почти что в клубок на жалком краю дивана, он напоминает ей кота-переростка, второго мистера Царапку, ставшего вдруг большим, как самый настоящий человек. Сохранивший привычки дворового атамана, периодически пускающий в ход острое оружие — не когти, нет; зачем они нужны, когда под боком почти всегда лежит своя катана, — Санзу терроризирует любого, кто смеет подойти на опасно близкое расстояние, любого — разве что не Майки, давнишнего хозяина, и… Разве что не ее. Ханами смотрит на парня, погруженного в беспокойную полуявь-полусон, и думает, что красота бывает осязаема, раз можно вот так просто трогать пальцами прекрасное лицо: легонько водить вдоль брови, по виску и уху с парными проколами, касаться волос и зачарованно вглядываться в слегка подрагивающие ресницы. Курой не замечает, как сама начинает проваливаться в сон. Ее рука покоится на голове Санзу, и ей вдруг кажется, что с его и ее собственными волосами играет ветер — они совершенно точно не в офисе, скорее, на берегу какой-то бухты или залива. Кажется, она даже слышит тихий шум накатывающих на пляж волн. Они добирались сюда долго, а теперь, уставшие после длительной дороги, расположились на песке и, внимая мерному ходу времени, ждут, когда усталость их оставит и даст наконец вдохнуть свежий солоноватый воздух без тяжести в груди. Она готова сидеть так день, и вечер, и ночь — вплоть до следующего утра, лишь бы ощущать под рукой драгоценное тепло чужого тела. Неважно, в общем-то, когда они уедут — им некуда спешить. Позади ждет мотоцикл, еще чуть дальше дом. Кто бы мог подумать, что небольшое поселение у моря вдали от шумных городов, выбранное наугад, чтобы укрыться от возможной погони, сможет в конце концов влюбить в себя и его, и ее так сильно, что они захотят здесь остаться насовсем. Кто бы мог подумать, что они найдут приют в этом тихом месте, о существовании которого забыла суета; что Харучие откроет собственную мастерскую, принимаясь самостоятельно чинить и мотоциклы, и машины местных жителей — старые, естественно, под стать самим владельцам. Они здесь вообще почти самые молодые. Им носят свежие овощи и фрукты корзинами, их называют «сыном» и «дочерью», будто они росли день ото дня под присмотром этих добрых стариков. В замечательном месте живут замечательные люди и светит замечательное солнце. Им повезло добраться сюда. О, как им повезло быть здесь... Громкий стук доносится откуда-то с периферии. Девушка вздрагивает, дергая упавшую на плечо Санзу руку. Тот тоже просыпается и начинает озираться, после зевает, потягиваясь и разминая шею. Ханами, еще не отошедшая от полудремы, смотрит на него подернутыми пеленой сна глазами и всем своим нутром хочет вновь оказаться там, где море, ветер, где они вдвоем на берегу. Образ Харучие из сна наслаивается на образ этого, реального, перед глазами. Она с грустью подмечает их несходство. Тот выглядит куда счастливее, бодрее — он очевидно отдохнувший и давно не видящий тревог; этот — дерганый и изможденный, резковатый на слова и жесты, с едва заметной синевой под глазами, которой его щедро одарила тяжелая бессонная ночь. Он резво вскакивает, будто и не спал вовсе, и тут же направляется к кабинету Коко. Ни у кого не возникает сомнения, что пришел именно он. Курой прожигает взглядом оставшийся лежать пиджак, после, плюнув на возможных свидетелей, которых все равно здесь нет, берет и укрывает им себя. Заснуть вновь не получается, но лежать так с закрытыми глазами все равно приятно. Тепло и приятно. Со стороны закрытой двери доносятся крики и возмущения. Парни на повышенных тонах обсуждают что-то про работу и предателей. Разобрать дословно не получается, но много раз звучат имена Ичиро и Тетта. В конце концов раздается громкий стук, будто кто-то кинул массивный предмет в стену, после чего дверь с грохотом распахивается и из кабинета вылетает разъяренный Санзу. Одновременно звучит мат — ругается финансист. В ответ его грубо посылают, сопровождая посыл вполне однозначным жестом. Ханами, осторожно выглядывает из-за спинки дивана, опасаясь нарваться на гнев хотя бы одного из двух разбушевавшихся членов «Бонтена». Коко, заметив нежеланного зрителя, переключает все раздражение на нее, выпаливая шквал невзрачных злословий и острот про пребывание здесь девушки и ее «порочный» сговор — о чем он вообще? — с Хайтани, на что внезапно для всех собравшихся ловит летящее в лоб: — Пасть заткнул! Вину он тут перекидывает! Проеб конкретно твой, и ты за него ответишь. Курой, подъем и на выход, — бросает вдруг Санзу. Та, на секунду опешив, быстро вскакивает — бедро пульсирует, Ханами кривится, но ковыляет за парнем в сторону лифта, держа в руках и свою куртку, и чужой пиджак. Коконой шпарит ее озадаченным взглядом, на что Курой лишь хмурится сильнее. Какого черта здесь вообще происходит? Она хочет задать вопрос Харучие, как только дверь лифта закрывается и они остаются одни, но тот зол так, что рядом с ним опасно просто дышать, что уж говорить про лишние вопросы, поэтому тихий звук разрезает тесное пространство далеко не сразу: — Что слу-… — Поверить не могу, что этот еблан отдал наводку! — «Наводку?» Ответ стирает несколько мутных подозрений о ситуации, однако всю ее не проясняет. Ханами тонет в глубине невысказанных гипотез, когда слышит сбивчивое пояснение: — Вчерашние листы помнишь? Он просто вручил их Шуджи со словами «ваши проблемы». Блять, он тупо слил Кисаки компромат на него же! Вся работа насмарку. Знал же, что этой продажной гниде доверять нельзя. Знал ведь! — рычит он, впихивая кулак в стену. Кабинка трясется. Курой нервно сглатывает, поглядывая на шалящие сигналы приборной панели. Застрять сегодня в лифте ей бы не хотелось, рухнуть в нем же — очевидно тоже. — Кисаки — враг? — уточняет девушка, силясь выстроить картину противоречивых отношений целиком. — Смотри не ляпни такое нигде. Но да. Считай, что он враг, — выдает Санзу, стискивая лицо руками. Он начинает едва заметно массировать виски. Башка, забитая эшелоном снующих туда-сюда мыслей, раскалывается — надо закинуться таблеткой. — А Шуджи?.. — слышит страдалец сбоку от себя. — Туда же. Они заодно: два сапога пара. Один — заказчик, второй — исполнитель, — объясняет парень. Спустя мгновение заключает на выдохе: — Порешить бы обоих, и нет проблем. — Что мешает? Харучие резко вскидывает голову, не ожидая услышать подобный вопрос от Курой. Он молчит, пристально вглядываясь в ее глаза. Ему не нравится, как жженная карамель в них темнеет почти до черноты — горелой, вязкой, горькой. Он оглядывает освещение вокруг: здесь тускло. Может, поэтому виднеются столь явные метаморфозы… В конце концов мотает головой и говорит: — Майки будет против. С недавних пор он слушает Кисаки больше, чем тот заслуживает. Звучит сигнал прибытия на этаж. Оба выходят из лифта. Санзу, привыкший к куда более быстрому шагу, вынуждено замедляет ход к выходу, подстраиваясь под стук трости говорящей девушки: — И это тебя злит? — А должно радовать? — насмешливо парируют в ответ. — Этот ублюдок присосался к главе так, что не отдерешь. Майки не глуп, далеко не глуп, но, скажем так, в определенные моменты он бывает уязвим. И в такие моменты кого-то вроде Кисаки к нему допускать нельзя ни в коем случае. Как только дверь на улицу открывается, Ханами застает врасплох пронизывающий ветер. Она кутается в куртку, наблюдая за тем, как парень буднично тянется в карман за пачкой сигарет. И вот как ему не холодно в одном лишь костюме-тройке разгуливать по декабрьскому Токио? Погода отнюдь не радует теплыми днями. Люди вокруг вон тоже одеты по-зимнему. Провожая взглядом редких пешеходов на противоположной стороне улицы, девушка задумчиво тянет: — Зачем Кисаки вообще лезет к Майки? Что ему нужно? — Понятия не имею. Если бы я точно знал, что творится в башке у этого типа, жилось бы куда легче. Ясно лишь одно: в «Бонтене», по крайней мере рядом с Майки, ему не место. Погоди-ка, — начинает вдруг парень, устремляя прищуренный взгляд в сторону Курой, — а с каких пор тебя вообще начал заботить Кисаки? Девушка пожимает плечами: — Да плевать мне на него. Я с ним даже ни разу не пересекалась. Но, похоже, он беспокоит тебя, а на тебя мне не плевать. Санзу оступается и одновременно с этим то ли хмыкает, то ли цыкает — из-за сигареты во рту точного звука не разобрать. Смазанным жестом он тянется к своим волосам и ерошит ближайшую к Курой часть, пряча за рукой лицо. Бубнит себе под нос: — Вот опять… — Что? Внимательно высматривая что-то на противоположной стороне дороги, парень неохотно поясняет: — Иногда ты говоришь такие вещи, из-за которых я чувствую себя странно. — В каком смысле? — нахмурившись, уточняет Ханами. Она переводит взгляд в ту же сторону, что и Санзу, но не видит ничего, что могло бы заинтересовать ее или его. Пустынная улица — пешеходы закончились, никого вокруг, только в отдалении слышен гул машин с автострады. Тогда она уводит взгляд на парня, но тот все еще держит голову круто повернутой от нее. Да что с ним такое? Он что, не хочет на нее смотреть? Или не хочет, чтобы она на него смотрела? — Эй, Харучие. — Ммм? — В каком смысле «странно»? — В прямом, — выдают с досадой и облаком дыма. — Необычно, непривычно — какие еще слова тебе нужны? Ты болтаешь много всякой дикой херни, которая мне непонятна. Я тебе никто, как и ты мне, но ты ведешь себя так, будто, не знаю, я тебе важен? Курой проводит взглядом летящий на дорогу окурок. Долго молчит, прежде чем задает для Санзу неожиданный вопрос, выбивающий почву из-под ног: — У тебя раньше была девушка? — У меня было много девушек, — с усмешкой произносят ответ. — Чего? Почему состроила такое лицо? — Мог бы и соврать! — Ты хочешь, чтобы я тебе врал? — недоумевает парень, наблюдая за тем, как Курой сначала хмурится, после грузно выдыхает и мотает головой. — Девушек было много, но отношений не было. Я не знаю, как делается вся эта романтическая хрень. Меня это никогда не заботило. Ну, раньше не заботило. — А сейчас заботит? — А сейчас заботит, — и прежде чем Ханами успевает что-либо сказать, уверенно произносит, кивая в сторону: — Мы пришли. Вывеска «Кози Корнор» оповещает об уютном кафе с большими панорамными окнами, в которых виднеются выставленные на всеобщее обозрение булочки, пончики, круассаны, кусочки пирогов и тортов — на Ханами смотрят аппетитные десерты всех видов мастей, маняще заигрывая своими подрумяненными печью боками. — Можешь заказать что угодно и в каком угодно количестве, — открывая дверь обоим, парень мимолетом окидывает вытянутое в удивлении лицо Курой. Следом смеется: — Чего вылупилась? — Удивлена, что ты привел меня сюда, — оглядывается девушка. — А здесь мило. — Кафе как кафе, но чизкейк у них вкусный. Идем, там в углу столик свободный, — кивает вбок говорящий. — Я видел, как вечерами его часто занимают какие-то слащавые парочки. — «Парочки»? Погоди, это что, свидание? — улыбка поселяется на губах не сразу. Парень вновь уводит голову в сторону, предпочитая смотреть в расписанное табло с меню над кассой, но Ханами успевает заметить, как едва видимый румянец мажет краской его обычно непробиваемое лицо. — Называй как хочешь. — Тогда свидание, — кивают ему в ответ. — Пусть будет так. Чизкейк, заказанный по совету Харучие, действительно оказывается вкусным. Пока парень отходит в уборную, Курой проверяет телефон: новых сообщений не появилось. Прошло столько времени, а Хайтани до сих пор не вышли на связь. Разве ей не должны были оставить какие-то поручения на период отсутствия? Странно. Складывается ощущение, что про нее попросту забыли. — В чем дело? — спрашивает подошедший Санзу, хмуро оглядывая мобильник в руках озадаченной девушки. — Ран так и не написал. Скривив лицо, парень недовольно выдает: — Вот обязательно было вспоминать про него сейчас, а? — Ты спросил, я ответила, — пожимает плечами Курой. — Зачем сразу злиться-то? — Меня бесит, что ты якшаешься с Хайтани, особенно с Раном. Не смей с ним сближаться. — Я и не собиралась. — Даже если он начнет плести какую-нибудь муть. Не верь ему, — настойчиво продолжает Харучие. — Он мошенник, и плут, и врет складно, и… — Я уже поняла. Не нужно продолжать, — грузно выдыхает девушка. В ответ на нее смотрят ядовитым прищуром: — Почему ты его защищаешь? — Да с чего ты вообще взял, что я его защищаю? — Действительно! С чего бы!.. — звучат слова, от души просоленные скепсисом. — Харучие… — Он девкам мозги дурит так, что те отлетают на раз-два. — Харучие. — Лапшу навешает про любовь до гроба, а вы и ведетесь, дуры. — Харучие! — А сам каждый раз… — Да хватит уже! — ревет Курой, одновременно с этим одним ловким движением захватывая парня за галстук и притягивая к себе. Сама, естественно тоже подается вперед и с размаху влетает в губы. Стоит отдать должное: удивительно метко влетает для таких запредельных скоростей. Оторвавшись, смотрит на притихшего и пребывающего в замешательстве Санзу. Тот действительно на время затыкается и лишь изредка хлопает широко распахнутыми глазами, пытаясь в полной мере переварить случившееся. — Лучше? Вместо внятного ответа следует сбивчивый кивок, а после: — Стой, погоди-ка. Еще, — и тянется вперед. Как странно: им ведь обоим давно не по шестнадцать лет, но когда в груди запальчиво свербит весной, то уже плевать на возраст, на зрителей и уместность выражения чувств. Они сидят в кафе, самом обычном кафе, как самая обычная пара и едят самый обычный чизкейк — это все действительно про них и с ними? Возможно ли такая простота? Он — замглавы опасной группировки, она — идейный враг, когда-то им была. Но здесь, сейчас — он будто местный парень со двора, вдруг осознавший, как приятно везти на мотоцикле сзади девушку, влюбленную в него, и целовать ее без спроса, но законно. Она — как отвечать порывом на порыв и ощущать опору чужих рук, плеча и губ. Целующаяся парочка отрывается друг от друга неохотно, оба взбалмошные — ну точно подростки. За столиком дуэтом воцаряется искренний смех. — Ты ведь не из Токио? — вдруг спрашивает Харучие. — Тогда откуда и как сюда попала? — спрашивает он, словно ни разу не читал ее досье. Смотреть сухие данные в бумагах — одно, и совсем другое — слушать ту, что их так складно говорит. Трещи она хоть о погоде за окном, в нем не возникло бы желания заткнуть приятный голос. Так странно: раньше его определенно не увлекала тупая болтовня, а теперь он понимает, что хочет слышать ее, но только лишь от определенного человека. Ханами Курой. Невозможная девчонка, в которой смелость плещется одновременно с дуростью; которая — ну что за нелепица! — проявляет отнюдь не безразличие к нему и заражает его тупым взаимным чувством. Они оба заболели друг другом как вирусом — да, точно. Вирусом, от которого нет лекарства. Вот угораздило же подцепить любовную заразу! И ведь прижилась на сухой бессентиментальной почве души, и с ней уже не больно — больнее теперь без нее. И как все так обернулось? Когда? Он искренне ненавидел эту чудачку в участке в первый миг их встречи, а после уже не ненавидел, ему просто было индифферентно, холодно, ни-че-го. Случись с ней что или пропади она — плевать. Потом вдруг стало иначе: она его прикрыла, спасла. Дура, конечна, словила царапину подставленным боком, доставила хлопот при зашивании, но ему пострадать не дала. Наверное, тогда он что-то да понял или предчувствовал, что вскоре поймет. Девчонка своя. Ей можно доверять. Ее, аккуратно пробивающуюся сквозь заросшие чащобы разрушительных смыслов и установок, можно пустить туда, куда, кажется, сам он давно забыл дорогу. Куда-то внутрь, в глубину, в сердце, которое теперь — ужасно и прекрасно — заходится боем подростка под карамельным взглядом чужих глаз. Бешеный пес знает и чтит команды главаря — он к этому приучен с детства. Приказы Майки главнее чужих и собственных желаний. Но когда новых повелений нет, а все старые старательно исполнены, утомленный пес, не сдержавшись, никнет бедовой головой к заботливой девчонке и трется пастью, носом в щеку, ниже, тычась свойски в губы, и тешит себя мыслью, что загрызет до смерти любого, кто поднимет руку на нее — его Курой. Ханами одним фактом своего присутствия рядом дарит ему нежность, уход, поддержку, ощущение уюта, дома, тепла и нужности — одним словом, простецкого житейского счастья, которое так долго было призрачным и не пересекало точки его бытийных координат, что теперь, наконец появившись в жизни, кажется крайне подозрительным явлением. Хочется образумить себя, крикнув: это подстава, очнись, с тобой не может быть такого! С тобой никто никогда не вел себя так. Но вместо злостного воя вырывается тихая усмешка в ответ на рассказ девушки о приключениях в родной глуши. Она вообще презабавная: смешно морщит нос, когда выражает недовольство или хочет чихнуть; смешно закатывает глаза, встречая подтрунивающую ремарку-издевку; смешно возмущается и так же смешно пытается справиться с бледным румянцем, возникающим всякий раз, стоит лишь на пару секунд задержать взгляд на кромке губ, не тронутых помадой. Она в целом-то милая: трещит, щебечет что-то, ест чизкейк, а он сидит и все решает, чего же ему хочется больше прямо сейчас: слушать ее, видеть ее или разложить ее прямо тут, на столе — к черту еду, чтобы бытовые разговоры перекатились в жаркий шепот на ухо, и каждое ее слово, каждый ее вдох и выдох принадлежал только ему. Парень устало съезжает вниз по креслу, дотягиваясь носком ботинка до ноги Курой. Сначала случайно, потом уже специально: он требует касания и, стоит ему получить желаемое, как тут же начинает улыбаться, одновременно с этим уводя голову к окну — близко к ним панорама. За стеклом через раз светит тусклое солнце. Оно будто щелкает выключателем, после чего мягко загорается холодный свет, который, впрочем, тут же исчезает в тучах. Должно быть, сыпанет скоро снега. Надо бы подготовить тачку. Многие на улице пока еще не готовы, вон как тот невзрачный серенький седан. — Ты когда-нибудь катался на мотоцикле? — слышит парень сквозь эшелон собственных мыслей. — Что значит «катался»? У меня свой в гараже стоит. Я и сейчас иногда его беру вместо машины. Ханами вдруг пускается в заливистый смех, заставляя Харучие непонимающе нахмуриться. Она зачарованно всматривается куда-то сквозь него, когда спрашивает: — Кавасаки «Ниндзя», да? Санзу округляет глаза: — Откуда?.. Кто рассказал? Риндо? — Нет, — мотает девушка головой. — Хочешь верь, хочешь нет, но я видела тебя и мотоцикл твой тоже во сне. Иногда то, что мне снится, сбывается. Так было с детства. Странно, конечно. Я знаю, что все это глупости, но мне становится не до смеха, когда однажды приснившееся я действительно вижу наяву. Парень долго молчит, а после выдает с довольным смешком: — Так, значит, я тебе снился? — и не менее довольно провожает взглядом засуетившуюся на месте Ханами. — Должно быть, это был тот еще кошмар. — Напротив. Я буду очень рада, если тот сон однажды сбудется. Думаю, — отрешенно произносит она, — мы оба были бы этому рады. По крайней мере во сне было именно так. Девушка замолкает и принимается выискивать источник слабого отблеска, что привлек ее внимание по ту сторону окна. Она рассеянно высматривает людей, здания и машины на улице, пока не слышит тихое: — А ты ведь мне тоже снилась. Вернее, чудилась. Не суть, — мнется парень. — Появляешься всегда внезапно и всегда не вовремя, стоишь, молчишь, а после исчезаешь. И так каждый раз, стоит мне закинуться. Я, может, поэтому и завязал с частью веществ. Ну, относительно завязал. Иногда проскакивает, конечно, но гораздо меньше, чем раньше. — Зачем они тебе вообще? Никогда не понимала, какой в них толк. Все эти таблетки, можно ведь обойтись и без них… — начинает праведный ропот Курой, но осекается, вспоминая собственный пузырек, убранный в аптечку за ненадобностью. Видения с Орочи Манабу долго не посещали ее, и она уже успела поверить, что он вообще больше не появится в ее жизни. Жаль, что сегодняшнее утро доказало ошибочность наивных предположений. — Я без них откинусь раньше срока, — признается парень. — У меня есть определенные проблемы с системой сна и бодрствования. Таблетки позволяют сдерживать ухудшение. — Бессонница? — уточняет Курой. — Можно сказать и так, — уклончиво выдает парень. — Давно? — Пару лет. Или больше, — звучит спустя несколько секунд размышлений. — Давно, да. — Черт, это ненормально. Ты не пробовал раз и навсегда вылечить эту штуку вместо того, чтобы глушить ее? До Ханами доносится язвительный смешок, а следом: — Ты еще не поняла? Я вообще слабо вяжусь с понятием «нормально». И мой образ жизни тоже. Курой кривит лицо, и лакомый кусочек чизкейка, попавший точно в рот, отнюдь не делает ситуацию слаще: — Это не то, чем стоило бы так гордиться, — в конце концов выносит вердикт девушка. Санзу вздыхает, почти полностью съезжая вниз по креслу. Стол обрезает часть его лица, шрамов не видно, еще секунда — и глаза тоже пропадают из поля зрения. Торчит одна розовая макушка, выступающая говорящей головой: — Я и не горжусь. Я ставлю перед фактом. Если решилась быть со мной, то придется привыкнуть. Работа у меня дерьмовая, характер тоже не сахар, знаю. Я не тот, с кем ходят за ручку или кого знакомят с семьей. Ты и сама это понимаешь, не тупая. Понятия не имею, на что надеешься и чего ждешь, но если я узнаю, что ты лезешь ко мне, а после за спиной крутишь шашни с Хайтани, вам обоим не поздоровится, — спустя недолгий период молчания с нажимом добавляет: — И не только с Хайтани. Кто угодно вообще. Я не собираюсь делить тебя с другим, кем бы он ни был. — Удивительно, что у меня на лбу еще нет твоего клейма, — рассеянно бурчит девушка, все еще находясь под впечатлением от сказанного. Небезразличие Санзу к ней очевидно, но тон его заявлений заставляет скорее насторожиться и опасливо притихнуть, чем ощутить искренний восторг или торжество. — Зато есть на бедре, — произносит тот и, получив легкий пинок по голени вытянутой ноги, тут же начинает посмеиваться в такт несдержанным смешкам самой Курой. — Ты говоришь, что не хочешь делить меня с кем-то, а сам заставляешь делить себя с Майки. Неожидавший подобной претензии, Санзу весь подбирается и, усевшись в кресле ровно, вонзает внимательный взгляд в лицо девушки, ставшей вдруг заметно более серьезной, чем раньше. Вот опять: ее глаза темнеют, будто лишаясь своего естественного блеска — верный признак того, что Ханами злится или испытывает иные разрушительные чувства в душе. Читать ее довольно просто, если знать, куда и как смотреть. Наблюдая за неприятной картиной, парень раздраженно перечит: — При чем тут вообще Майки? Это другое. Не сплю же я с ним! — Как и я с Хайтани. Но ты почему-то считаешь иначе. — «Почему-то»? Ты работаешь на него, и проводишь с ним дохера времени, и я понятия не имею, чем вы занимаетесь, когда остаетесь одни… — перечисляет Санзу, но сбивается с речи, когда разом окатившей волной мыслей понимает, как до абсурда одинаково выглядит описанная им ситуация в контексте его собственных взаимодействий с главой. Курой, похоже, тоже это прекрасно понимает и победно ухмыляется. Парень, притихнув, берет со стола бумажную салфетку и начинает комкать ту в вытянутых впереди ладонях, чтобы излить желание выплеснуть недовольство в менее губительной для них двоих форме. Крутя в пальцах мятую вещицу, повторяет уже куда менее рьяно: — Майки — это другое. Можешь о нем не беспокоиться. — Кажется, я уже говорила: меня волнует не Майки, а ты. Я беспокоюсь о тебе, Харучие, — тянет девушка с улыбкой и одновременно с этим протягивает вперед руки, ловя чужие кисти в захват собственных пальцев. Истрепанный бумажный кулек, на котором беззастенчиво вымещали раздражение и злость, остается лежать сбоку. Санзу вдруг понимает, что касания девушки приносят куда больше покоя и расслабления, чем хорошо известные ему бессознательные методы избавления от стресса. Чувствуя легкие поглаживания, он концентрируется на этих нежных жестах и, поддавшись искреннему порыву, сам начинает ласково водить пальцами по линиям на ладонях девушки. Длинным, но искореженным, с заломами и обрывами — под стать его собственным жизненным путям. Они узнают друг друга едва ощутимыми прикосновениями, наполняя простые движения таким количеством интимного откровения и смысла, что Харучие посмеялся бы, скажи ему раньше, что бывает так. Корень языка горчит от невысказанных слов, которые уже родились внутри, но еще не обрели силу вербальных изложений. Он жаждет произнести что-то, сказать вслух и даже размыкает губы, поддаваясь тому чувству, что выше и больше его, что ведет его сейчас, отчаянно желая урониться наружу, но, так ничего и не выдав, парень немеет и только безотчетно тянется вперед за поцелуем, стискивая чужие пальцы в своих руках. Маленькие пальцы, и ладони, и вся она какая-то разом будто маленькая перед ним — безоружная, побежденная и при этом не стесненная своей слабостью, даже охотно показывающая ему эту слабость. Санзу по обыкновению чужда слабость, он плюется с нее. Раз ты слаб, то ничтожен и бесполезен для Майки и вообще. Ты не можешь быть немощным, ты не можешь проявлять бессилие и хрупкость, ты можешь быть усталым, изможденным, но отнюдь не слабым или уязвимым. Но когда Ханами сидит перед ним вот такая, охотно отвечающая на порыв, расслабленная и внимающая, с готовностью принимающая его разнуздывающиеся эмоции, ему кажется, что так тоже можно и ничего, в общем-то, плохого в этом нет. Ему дают почву, крепкую опору для высеивания того, что в нем никогда не росло, поскольку корни были вырваны еще тогда, в детстве — он их пометил сорняком и вырубал безжалостно, с накатывающим наслаждением, когда видел признаки недоумения и даже местами искреннего сожаления на лицах Такеоми и Сенджу. Он — сильный одиночка, следующий за вожаком. Он это выбрал, он к такому шел. А в итоге пересекся случайно в пути с такой вот слабачкой и теперь целует ее самозабвенно, отмечая навостренным ухом сбоку гул то ли сломанной, то ли просто громкой кофемашины, треск которой, переживая в его голове чудные метаморфозы, оповещает о дребезжании подорванной империи одиночества. Еще немного. Еще чуть-чуть. И та, кажется, рухнет вниз, обнажая в своем падении шаткие стены черного холодного бункера-бездны — туда он загнал себя сам; оттуда сам он выбраться не может. Вероятно, именно поэтому он и тянется к ней, слабачке Ханами Курой, которая, как девочка в сказке, придет и отопрет заложника, отогреет его замерзшее сердце и поделится с ним своей силой-слабостью, забирая у него наскучившую, осточертевшую, до одури заточенную губительными рефлексами слабо-сильную часть. Слабачка? Ха, да будь Курой ей, сидела бы она рядом с ним сейчас? Санзу, вдруг озаренный ответом, начинает смотреть на девушку иначе: с каким-то уважением и даже гордостью — он все еще не размыкает их рук. Не до конца познавший умение полностью принимать и свою, и чужую слабость парень искренне наслаждается нечаянно обнаруженной силой, и вот она, как всегда, приводит его в опьянелый восторг. Он взбудоражен открытием: его Ханами не такая уж и хилячка, раз стойко выдержала все испытания, к которым ранее он сам приложил руку. Она сильна. Простая мысль бьет в голову сводящим с ума огнем. И не только в голову. Парень усмехается, игриво поглядывая в карамельные глаза напротив. В «Акане Тауэр» есть удаленные местечки с кроватями, он иногда остается там ночевать. Сейчас они наверняка пустуют. Так почему бы им их не занять? — Ханами, — зреет очевидное предложение, но парень не успевает его высказать: отвлекается на звонок неубранного со стола телефона. На этот раз не своего — звонят Курой. Вспоминается прошлый вечер: тогда их тоже прервали. Цыкнув с досады, Санзу подается спиной назад и, расцепив наконец их ладони, кивает на трезвонящее устройство. — Возьми. Даже со своего места Харучие видит, что на экране телефона высечен набор цифр, а не имя. Девушка, естественно, тоже это видит и тут же начинает перебирать в уме, кому она может понадобиться сейчас. Берет в руки мобильник и под изучающим взглядом Санзу настороженно отвечает: — Ханами Курой слушает. Парень замечает, как вся она вдруг меняется и покрывается сначала искренним удивлением, после становится исключительно деловитой и внимательной. Она говорит только: — Хорошо, скоро буду, — заставляя нахмуриться своего спутника. Тот шлет ей вопросительный кивок, как только телефон перестает касаться уха девушки. — Звонил Мичи, — рассеянно бормочет Курой, все еще сосредоточенная на итогах короткого разговора, — работник из «Парадайза». Похоже, не только я сегодня не могу достучаться до Хайтани. Не знаю, откуда у него мой номер, но он слезно просит приехать и принять какой-то крупный заказ. Они там все ждали приезда Риндо, но он, как и Ран, не выходит на связь. — Так тебе надо в клуб? — вопрос звучит слегка удрученно. Отпускать Ханами сейчас парень явно не желает. Он тарабанит пальцами по столу, после мимолетом глядит на часы и, грузно вздохнув, в конце концов заключает: — Ладно, погнали. Подкину до места, — подозвав официанта, просит их рассчитать. На пороге кафе Санзу закуривает и, не успев убрать пачку, передает ту в протянутую руку Курой. Давая ей огонь, косо поглядывает на противоположную сторону улицы, долго всматриваясь в стоящие там машины. Странная заинтересованность не остается незамеченной: — Что-то случилось? — уточняет Ханами и тоже начинает вглядываться вдаль, но ее плечо тут же стискивают, разворачивая девушку в сторону. Она едва не роняет трость. — Да так, ничего. Идем. Обратный путь до «Акане Тауэр» занимает гораздо меньше времени, чем поездка до «Парадайза». Знакомая вывеска уже виднеется на обозримом горизонте, оповещая о приближении к клубу и проблемам в нем. Замечая, что парень не спешит глушить двигатель, Ханами удивленно спрашивает: — Не собираешься заглянуть в клуб? В ответ мотают головой: — Хайтани сообщат, что меня видели здесь с тобой. Не стоит давать Рану лишние поводы для подозрений. Будь дома вечером, я заеду, — уверенно говорит парень, но не проходит и пары секунд, как он, опомнившись, сокрушенно роняет: — А-а, бля… Я же должен подменить Какуче, — он недовольно цыкает, наблюдая за тем, как в карамельных глазах тухнет зажженная еще секунду назад искра радости. И сам чувствует, как горчит внутри неприятный осадок от осознания потери желанной встречи. Харучие цепляет девушку за предплечье, когда та, буднично попрощавшись, уже собирается покинуть машину, а после притягивает к себе и оставляет короткий поцелуй. Довольный, отстраняется и как ни в чем не бывало начинает переключать станции на магнитоле. Всю дорогу до входа в клуб Ханами трет пальцами нижнюю губу, не давая угаснуть фантому прощального касания, и тянет легкую улыбку. Впрочем, та быстро мажется, когда она видит обеспокоенного Мичи в дверях. Он, уже заждавшийся подмоги, тут же зовет ее внутрь и объясняет ситуацию. Из путанных фраз становится ясно, что Ран сам дал ему контакт Курой на случай форс-мажоров. Ей вручают какие-то списки и документы, ведут на склад, где уже вовсю идет приемка товара. Несколько явно недовольных парней, переругиваясь, стоят возле огромной стопки ящиков. Они не сразу видят приближающуюся к ним девушку, но, как только замечают ее, недоуменно переглядываются и обращаются к следом идущему Мичи с вопросом, где Хайтани. Их хамоватый тон режет уши. Курой, представившись доверенным лицом братьев, говорит, что пока их нет на месте, вопросы здесь решает она — блеф чистой воды, конечно, но фраза подбодряет Мичи, который тут же начинает коситься на нее со слабо скрытой благодарностью. Похоже, эти парни успели неплохо потрепать нервы бедному работнику, вынужденному отдуваться перед ними за возникшую накладку. В ходе разговора удается выяснить, что расплатиться должны были наличными в момент привоза груз. И груз-то на месте, а денег нет. Хайтани денег не оставляли, указаний тоже, сами они, очевидно, не в «Парадайзе», в отличие от этих двух громил, которые хмуро поглядывают то на девушку, то на парня перед собой. Ханами, все еще не оставляющая попытки разобраться в сути проблемы, бегло просматривает бланки. В них значатся какие-то устрицы и прочие морские твари. Серьезно? Вся нервотрепка из-за дурацких продуктов? Ну, отложат оплату на день-другой, подумаешь. На нее, размышляющую вслух о переносе выдачи денег, смотрят сначала как на сумасшедшую, после как на дуру. Один из раззадоренных парней, вдруг усмехнувшись, говорит, что все они здесь работники наемные и им главное — выполнить поручение босса. Предлагает «поболтать» с ним самостоятельно. Побледневший Мичи, услышав в словах откровенную угрозу, разом хватает девушку за предплечье, но не успевает ей ничего сказать. Та уверенно протягивает руку вперед: — Давайте сюда телефон, — уж с каким-то там продавцом устриц она точно сможет найти общий язык. «Какой-то там продавец», представленный ей господином Ясуда, оказывается обладателем хрипловатого баритона. Он разговаривает весьма учтиво, по крайней мере в его речи нет лишних сквернословий, но стоит ему услышать зарекание девушки про перенос оплаты, как его в целом-то приятный голос становится ощутимо суровым и угрожающе сухим. Он ворчит о дополнительных рисках, увеличенных сроках и подорванном доверии из-за несоблюдения обговоренных ранее условий, на что ловит летящий в лоб вопрос: — Мне доложить Рану Хайтани, что его слово подвергают сомнению? Похоже, простая фраза заставляет господина Ясуду задуматься. Он долго молчит в трубку, слушая как Ханами безостановочно щебечет о том, как обоим сторонам «отвратительно невыгодно» терять «хороших партнеров, проверенных временем». Она плетет невероятную по своим меркам тупость, пытаясь придать словам больше веса и важности. В конце концов обещает, что условия будут выполнены в кратчайшее время, и даже успевает пошутить, что не сносить ей головы, если окажется иначе. — Головы, говоришь? — мужчина смеется. — А мне нравится! Давно не слышал такой бравады. Сейчас полно всяких трусов, не умеющих держать слово. Но я знаю Хайтани, это не про них. Передай трубку моим парням. Все дальнейшее время отгрузка проходит без пререкательств. Курой, изредка ловит на себе заинтересованные взгляды чужаков, но предпочитает игнорировать их, искренне радуясь результату работы. Мичи тоже на нее поглядывает странно. Он решается заговорить, лишь когда машина парней удаляется прочь от заднего входа в клуб: — Вау. Это… я бы так точно не смог. Вы так легко и просто общались с господином Ясудой! — Это было не так уж и сложно, — недоумевает девушка. Восторг работника слушать лестно, хотя его причина остается неясной. Подумаешь, уладила вопрос с недовольным поставщиком устриц или что там у него вообще. — Теперь я понимаю, почему вас выбрали управляющей «Парадайза». Ой, то есть, — вдруг принимается оправдываться парень, — я и раньше думал, что вы подходите, просто… Простите, я хотел не то сказать. Я все это к тому, что немногие здесь могли бы общаться с этим жутким наркобароном так же, как и вы. Я бы точно не смог. Однажды видел его тут: как вспомню, мурашки по телу. Нарко… Кто? Курой резво вскидывает листы в руке и вчитывается в строчки внимательнее: устрицы, мидии, гребешки… Ничего такого незаконного — обычная еда для гурманов. И вдруг натыкается на цену. Какими бы деликатесами ни были перечисленные в списках продукты, они не могут стоить столько. Ведомая плохим предчувствием, она пихает бланки в грудь Мичи и тут же стартует к ближайшему к ней ящику. Едва справившись с замком непослушными трясущимися руками, открывает тару и действительно видит наверху замороженные пакеты. Скидывает несколько в сторону — внизу тоже пакеты, но отнюдь не с морскими тварями. Белые сыпучие смеси, плотно утрамбованные, лежат себе тихо-мирно и ждут своего часа. — Какого?! На весь склад разносится рьяный крик. Хайтани! Во что ее втянули? Это… это отвратительно! Аморально! И она теперь тоже, получается, в деле? Она? Ну уж нет! Нет! Бросив в озлоблении трость, Ханами цепляется руками в волосы и сначала начинает выть в голос, а после сразу смеяться, пугая бедного работника «Парадайза», который стоит на месте как вкопанный и не понимает, как ему реагировать на неожиданное буйство Курой. Девушка тем временем ударяет носком один ящик, морщится от боли и садится на соседний, потирая пульсирующее бедро. Она злится на себя — ее обвели вокруг пальца, да и она бы сама рада обмануться, вот только правда вскрывается без желания, и узнавать ее крайне неприятно. Принимать поставки в «Парадайзе» — ха! Идеальная работка? Как бы не так! Забыла, кто начальство? Думала, верхушка «Бонтена» ведет честный бизнес? Крабов на ужин подает? Идиотка! Сколько здесь вообще товара? На лет пять тянет? Десять? Незаконно, мерзко, противно! И как ее, окончившую полицейскую академию, с детства выученную быть непримиримой к любому проявлению беззакония, к проституции, к наркотикам, вообще занесло сюда, в этот «райский», мать его, «уголок» бесчинств и разврата? «Парадайз» — элитный гадюшник, в котором крутятся кусачие аспиды, пожирающие не то свой, не то чужой хвост — в черно-фиолетовом неоне окружающего пространства разобрать пострадавших особенно трудно. Стены вдруг начинают отовсюду давить, и приходит четкое осознание: если бы это место разрушилось — ну, потолок бы упал или что-то такое, — Курой была бы рада, даже если бы ей самой пришлось ради такого сгинуть в этом аду. Она натурально ощущает грязь в руках, грязь — не кровь, но ощущения тоже неприятные. Попросив Мичи отвести ее к ближайшему туалету, она долго стоит над раковиной и трет пальцы парфюмированным мылом, надеясь счистить заразу с ладоней. Попытка провальная. Стиснув зубы, девушка выходит в коридор. Парень все еще ждет ее на месте. Он неловко чешет шею и так же неловко предлагает пройти к бару — выпивка, естественно, за счет заведения. Курой поначалу хочет отказаться, а в итоге соглашается и уточняет, есть ли сангрия от господина Сартори. За вторым стаканом они разговариваются с работником «Парадайза». Тот рассказывает про больную мать, про университет, про дела в клубе. Ему трудно расслабиться перед начальством, а девушку он воспринимает как своего непосредственного руководителя, но алкоголь смягчает нервы и под конец они оба уже общаются без стесняющего натяга. Это продолжается до тех пор, пока внезапно их не прерывают: — Мичи, почему не на раздаче? Тот резво вздергивается с места и сгибается в уважительный поклон: — Простите, господин Хайтани! Я сегодня отвечаю за склад, а не зал. Приемка закончилась, все прошло удачно благодаря стараниям госпожи Курой. Я решил, что раз все закончилось… — увидев направленный на него красноречивый взгляд, спешит извиниться и следом лепечет: — Пойду все же проверю зал. Место парня за столом занимает Риндо. Тот флегматичным взглядом изучает физиономию крайне недовольной Ханами. Она желает высказать ему все, вот прям все! И про господина Ясуду, и про его наркотики, и про весь этот чертов клуб, который ей даром не сдался. Она набирает воздуха для запальчивого возмущения, но в конце концов грузно выдыхает и залпом опрокидывает стакан, допивая сладковато-кислую сангрию. — А быстро ты освоилась. — Где вы были? — вылетает остаток ропота. — Я прождала целый день! Нельзя было предупредить? Господин Ясуда, между прочим, тоже не в восторге от вашей игры в прятки. — Я с ним уже связался, — устало выдыхает младший Хайтани. — Слушай, если ты думаешь, что у тебя был тяжелый день, то спешу разочаровать. Я пережил два перелета за гребаные сутки и ездил далеко не на курорт. Ни я, ни Ран ответить не могли. Такое бывает. Ну и ты же справилась. Кстати, как уломала Ясуду отложить оплату? — неожиданно интересуется парень. Ханами пожимает плечами, а после распластывается по столику, упираясь лбом в жесткую поверхность: — Просто поговорила с ним. Он ведь получит деньги? — Уже получил. — Ура. Моя голова останется на месте, — вяло радуется девушка. Слышит тихий смешок. — А Ран где? — Остался на Окинаве. Завтра должен прилететь. Ты это… соррян за накладку. Мы и сами не ожидали, что все так обернется. С Ясудой изначально мне стоило разобраться, просто не до него было. Давай до дома подкину и замяли тему. По рукам? — вытягивает парень кисть ладонью вперед. Раздается хлопок: — По рукам. В белой иномарке отчетливо пахнет чистящим средством и кожей — похоже, машина недавно побывала на мойке. Младший Хайтани просит Курой достать салфетки из бардачка и, получив желаемое, начинает рьяно тереть едва заметное пятнышко на панели приборов. Наблюдая за тем, с каким щепетильным рвением парень пытается навести в салоне идеальную чистоту, Ханами спрашивает: — Личное авто, да? — Формально тачка общая, но Ран предпочитает не водить, — объясняет Риндо. — Оно и к лучшему. Брату руль лучше не давать. Курой вспоминает, что ранее действительно не видела старшего Хайтани на месте водителя, в отличие от того же Риндо. Она задумчиво тянет: — Он водить не умеет или что? — Да нет, он учился. Ну, права есть. Просто… — мнется парень, будто вспоминая что-то. Затем издает смешок, а следом: — Когда Рану скучно, он начинает игнорировать правила, что опасно и для окружающих, и для него самого. Иногда его знатно заносит. В последний раз когда брат был за рулем, он решил не искать свободное место и сдуру въехал в чью-то акуру, — посмеивается Риндо, наблюдая за округлившимися глазами шокированной девушки. — Сам он не пострадал, но там рядом была тачка нашего замглавы. И, в общем, всем тогда пришлось пережить тот еще пиздец. — Санзу опять «сорвался с цепи»? — вспоминает Ханами недавно произошедший инцидент. В ответ ей многозначительно поддакивают. — Что ты вообще можешь сказать про него? — Про Санзу? Помимо того, что он кипятком ссыт при виде Майки? Ну, у него очевидно проблемы с доверием и контролем гнева. Думаю, ты это уже прочувствовала на себе с лихвой, — кивает Риндо на ногу. Ханами машинально подтягивает больную конечность к себе и начинает разминать часть вблизи ранения. — Брату он глотку готов перерезать. Своему, — уточняет парень, а после короткого обдумывания дополняет: — И моему тоже. Старые терки. Они друг друга, похоже, с первого знакомства на дух не переносят. Если честно, не помню уже, кто кого ебнул первый. Мой тебе совет: не попадайся ему на глаза лишний раз. Он таблетки горстями жрет. Если закинется, может и не разобрать, кто и что. И будешь тогда для симметрии хромать на обе ножки, — откровенно ржет водитель. Неуемный запал передается пассажиру. Оба глумливо посмеиваются, и Курой в итоге удается полностью расслабиться. Младший Хайтани открывается девушке с новой стороны. Вопреки сложившемуся за первые встречи впечатлению, Риндо оказывается удивительно легок в общении. Он гораздо более прямолинеен, чем его брат, а еще менее манипулятивен и словно не имеет потайного дна, которое на бессознательном уровне прослеживается едва ли не в каждом слове старшего Хайтани. Во время общения с ним не возникает чувства иррациональной тревоги. Да и в целом общаться с ним довольно приятно — парень шутит местами жестко, по-черному, но смешно. Курой с удивлением для себя подмечает, что этому на первый взгляд невероятному флегматику вполне подходит роль души компании. Еще большей симпатией к нему она проникает, когда из включенных колонок на всю мощность начинает орать знакомый трек. Оба ощутимо вздрагивают от резкого звука, парень извиняется, тут же начиная сбавлять громкость, и одновременно с этим слышит: — Это что, «перцы»? Стой-стой! Погоди, ну оставь. — Шаришь? — улыбается удивленный Риндо. — Да я выросла на них! — звучит с гордостью. — Это была любимая группа отца. Но это определенно не лучший их альбом. Парень хмыкает и тянется к магнитоле, меняя в настройках название песен: — А так? — Вот это уже другое дело, — смеются ему в ответ. — Они крутые. — Согласен. И миксы под них — улет. Бридж чуток накинуть, свести — и вуаля. Вот так и рождается настоящая музыка. Помню, укурился как-то и дай, думаю, наложу поверх бит от регги. Я тебе клянусь, да клянусь, — орет диджей, пытаясь перекричать и музыку, и неугомонный смех Курой под боком, — вышло так охуенно, что я сам не поверил! — Регги с «перцами»? Ты гонишь, — заливается в ответ девушка. Риндо упорно мотает головой и тоже старается угомонить остатки запальчивого смеха. — Звучит дико, но я бы послушала. — Правда? — Ну да! А почему нет? — улыбается Ханами. Парень на пару секунд отвлекается от дороги, бросает короткий взгляд на девушку, а следом так лихо разворачивается, пристраиваясь в противоположный ряд, что у Курой едва хватает духу не вскрикнуть от неожиданности. — Тогда погнали, — раздается флегматичный голос сбоку. — Что?.. — Хата свободна, аппаратура тоже. Идеальное время, чтобы заценить миксы. И Рана как раз нет, а то он заебал ныть из-за музыки. Он не фанат, а ты фанат. Фанат же? — вдруг уточняет парень, и в его голосе отчетливо проскальзывают нотки надежды на согласие. Ханами оторопело кивает, а следом нервно посмеивается. В ней играет то ли общая атмосфера веселья, пропитавшая ранее весь салон, то ли дают о себе знать стаканы опрокинутой в клубе сангрии, но девушка вдруг понимает: она действительно не против провести музыкальный вечер с Риндо Хайтани. Ничего ведь плохого не случится, верно? Ну правда, что может пойти не так? Первое время пребывания в квартире парней Курой натурально пытается оправиться от последствий культурного шока: пространство мало того что огромное, так еще и с антресольным этажом, на котором располагается спальня Рана. Одна гостевая зона навскидку вмещает половины ее собственной квартиры. В интерьере много эклектики, при этом все вещи удивительным образом отлично сочетаются друг с другом. В пространстве идеального хаоса царит эстетика красоты эмерджентности: отдельные контрастные элементы складываются в единую систему, и сама эта система обладает идеальной целостностью формы. Выделяется, пожалуй, только гигансткая картина, высота которой сравнима с ростом самой девушки. В ответ на вопрос о ней Риндо поясняет: — Рану кто-то подарил. Изначально хотели ее повесить в «Парадайзе», но она по антуражу не подошла. Тебе, кстати, не надо? Все хочу ее кому-нибудь сплавить. — Мне такую вешать некуда, — честно признается Ханами. — Кто автор? Я что-то похожее видела в журнале. Это реплика? В ответ хмыкают: — Оригинал. Но по части авторства — это лучше у брата уточни. Хотя он и сам вряд ли вспомнит. Так, — довольно заключает парень, — готово! Иди сюда. Устроим тебе мастер-класс, — и квартира начинает дышать битами знакомых мелодий. Выходит складно, Риндо отлично чувствует ритм и за пультом ведет себя как истинный профи. Он дает известным Курой трекам новое оформление, миксуя узнаваемые куски с незнакомыми мелодиями — выходит чудно, местами забавно, но по большей части живо и зажигательно. Курой со стаканом налитого сока, смешанного с тоником, качает головой в такт ремиксам и жалеет, что нога не позволяет ей в полной мере присоединиться к импровизированному танцполу, который организовал рядом с пультом Риндо. Они много шутят, спорят о музыке, группах, альбомах и треках. В какой-то момент речь заходит о гитаре. Парень внезапно отлучается в отдельную комнату, долго шуршит там, а следом вытаскивает на свет потрепанную жизнью акустику. Гитарные риффы разбавляют электронные шумы, привнося в общий звуковой микс больше жизни. Разыгравшись, младший Хайтани вдруг останавливается, цыкает и недовольно тянет: — Не, без каподастра какая-то липа выходит. Но его я сейчас точно не найду, — притихнув, он начинает оглядываться. Увидев карандаш на столе, тянется за ним, затем снова шарит выискивающим взглядом вокруг и, похоже, находит подходящую вещицу: — О, а дай-ка свою резинку. Тебе с распущенным, кстати, больше идет, — невзначай выдает Хайтани, попутно сооружая инструмент из подручных средств. Еще миг — и музыка вновь наполняет зал. В перерывах они общаются о «Парадайзе», и парень признается: — Это была идея Рана нанять тебя в клуб. Я был против. Как оказалось, зря. Ясуда не самый простой тип в общении. Раз уж ты с ним справилась, то от тебя будет толк. Я рад, правда рад. «Парадайзу» сейчас нужны толковые люди. «Бонтен» разрастается, и нас с Раном уже не хватает на дела в клубе. — «Бонтен» разрастается? Куда уж больше, — озадаченно бормочет девушка. Риндо пожимает плечами и продолжает вяло перебирать струны: — Мы недавно поглотили крупный клан якудза. Их приспешники за пределами Токио теперь дают о себе знать. Нам поэтому и пришлось вчера срочно уехать. Майки сказал навести порядок на периферии, а тут еще и американцы, и взрыв, и штурм этот чертов. — Взрыв в «Акане Тауэр»? — тут же подхватывает Курой, стремясь увести тему разговора как можно дальше от полицейского штурма. В конце концов она сама была его участницей, и кто знает, как на этот факт отреагирует член преступной группировки. — Ага. Коко тогда знатно орал, — смеясь, вспоминает парень собрание. — Виновных нашли? — Да, долго искать не пришлось. Там неясно дело только с охранником. — В каком смысле? — напрягается Ханами, разом понимая, о каком охраннике идет речь. — Его вырубили. Кто — непонятно. Скорее всего, те же парни из клана, но там что-то с таймингом не так. В деталях не разбирался. Это дело отслеживает Коко, поскольку фигурирует его подчиненный. Но пока все встало намертво: пострадавший в коме, а других свидетелей нет. — Вот как, — только и говорит девушка, разом погружаясь в тревожные размышления. Если охранник успел ее тогда разглядеть, то, очнувшись, он вполне может дать о ней знать Коко. И тогда ее ждет незавидная участь. Если в «Бонтене» узнают, что она причастна к пропаже документов по «Меморис Интернешнл», то она вряд ли останется невредимой. Предателями в «Бонтене» занимается Санзу. Этот факт одновременно обнадеживает и приводит в ужас. Как там Риндо говорил? «Для симметрии хромать на обе ножки»? Нет, в этой ситуации пощады ей ждать не следует. Выстрел будет не для предупреждения или спасения; выстрел будет карой — сразу в голову. «Бах — и нет тебя». Впрочем, пока еще есть шанс, что все обойдется. Охранник в коме. И Курой искренне желает, чтобы он из нее не выходил. Если ему станет лучше и он очнется, ее жизнь будет висеть на волоске. Парадокс антигуманности накрывает экс-офицера с головой. Какая же мощная жажда чужой смерти может родиться из простого и естественного желания выжить самому. Это чувство заставляет вспомнить о другом, не менее отвратительном: о дикой и перехватывающей дыхание ненависти или, вернее, злобе, что заставляла костяшки зудеть, а руки — охотно брать пистолет из чужой ладони и обрывать человеческую жизнь собственными руками. Орочи Манабу умер, но ее не оставил даже после смерти. Похоже, он так и будет временами появляться у нее за спиной и напоминать о содеянном в самые неподходящие моменты. Погруженная в тягостные воспоминания о некогда случившихся событиях, Ханами теряется, когда вдруг ощущает вполне реальное прикосновение к плечу. Она разом вздрагивает и поспешно оборачивается, неосторожным движением опрокидывая на себя стакан с соком. Дом наполняется чертыханием и извинениями, летящими со стороны сразу обоих его обитателей. Риндо, который просто хотел предложить добавки, отлучается за тряпкой в ванную, следом зовет туда саму Курой: — Рубашка на тумбе — переоденься. Блузку оставь там же. Эй, да не парься ты. С кем не бывает! Поставим быструю стирку, следов не останется. У нас машинка и не с таким справлялась, — успокаивает ее парень, по-своему трактуя тревожное оцепенение, которое никак не может оставить девушку. История с охранником — откровенно плохая, с Орочи Манабу — еще хуже, и обе они заставляют понервничать. Возможно, придется вновь таскать с собой таблетки, но на этот раз для успокоения сразу двух тревожных триггеров. Скверно. Оставшись одна в ванной комнате, Курой грузно вздыхает и принимается переодеваться в любезно одолженный элемент одежды. Попутно оглядывается: темные стены помещения начинают на нее давить своей мощью. Она спешно выходит и вновь располагается на диване в гостиной. Риндо, тоже переодевшись в более свободные домашние вещи, вскоре к ней присоединяется и снова начинает говорить о музыке — Ханами в уме его за это рьяно благодарит. За чередой шумных споров, наполненных смехом и шутками, удается отвлечься от тягостных мыслей. Девушка ощущает приятное расслабление до тех пор, пока не слышит изумленный возглас Риндо: — Ран?! А ты чего здесь?.. Самолет же завтра. Курой оборачивается и действительно видит в проходе старшего Хайтани. Он стоит в костюме, привалившись к стене, и, похоже, уже долгое время бесшумно наблюдает за жаркой дискуссией двух увлеченных особ перед собой. Хмыкнув на замечание брата, неспешно говорит: — Сюрприз решил устроить. Но признаю: тут вы меня обыграли, — недовольным он не выглядит. Впрочем, довольным парня тоже не назовешь. Он тянет привычную улыбку, но вкупе с общим утомленным видом она выглядит неубедительно. — Риндо, мне уже пора, наверное, — тихо произносит девушка, поглядывая на снимающего пиджак Рана. Если тот только что прилетел, то наверняка последнее, что ему бы хотелось сейчас — слышать их шумную трескотню. Да и время уже близится к поздней ночи. Она действительно сильно задержалась в квартире Хайтани. — Да сидите вы. Хорошо ведь сидели. Не хочу быть тем, кто портит все веселье, — тянет глумливо парень. — Риндо, а ты, я смотрю, времени зря не теряешь. Меня не было всего день, и что я вижу? — Не начинай, — отвечают ему на ходу. Младший Хайтани, услышав сигнал от стиралки, быстро идет к ней, скрываясь за дверью в ванную. Оттуда кричит: — Мы просто музыку слушали! — Теперь это так называется? — смеется Ран, озорно поглядывая на девушку, которая еще пару минут назад беспечно заливалась искренним хохотам, а теперь сидит на том же месте так молчаливо и скованно, будто стоит ей пикнуть или двинуться хотя бы на сантиметр — и ее тут же растерзают или сожрут. Подобная настороженность веселит. Ран устало плюхается на свободное место вблизи «жертвы» и чувствует, как настроение стремительно летит вверх, стоит ему очутиться рядом со своей забавной подчиненной. Задержавшись взглядом на рубашке, роняет вслух: — Милый фасон, — а следом, вглядевшись получше, хмурит брови и, захватив ту за воротник, тянет на себя, игнорируя возмущения Курой. — Стоп. Это моя рубашка? — лицо вытягивается в гримасу истинного удивления. Девушка выглядит не менее ошеломленной, чем сам владелец вещи. — В моей она бы утонула! — все так же кричит Риндо из ванной. — Я не знала, честно, — щебечет Курой. Ран хмыкает и сначала изучающе смотрит на рубашку, а после на девушку в ней. И от этого его взгляда, долгого и оценивающего, сканирующего насквозь и подернутого флером искушения обольстительного повесы, хочется не то вероломно сбежать, не то просто скрыться за покровом еще как минимум нескольких слоев одежды. Курой насильно сглатывает вставший поперек горла ком и тонет от силы желания оказаться как можно дальше от этого подозрительного взора или хотя бы не быть единственным объектом в этой комнате, который удостоен честью быть его адресатом. И куда запропастился Риндо? Ну сколько можно возиться в ванной? И почему его присутствие сейчас кажется настолько необходимым? Когда младший Хайтани снова появляется в обозримом пространстве, Ханами облегченно выдыхает и замечает, что все время стискивала ручку лежащей рядом трости до побеления пальцев. Ран, оглядев напитки на столе, кривится и просит брата достать вино. Сам тянется за пледом. Зачинается вялотекущий разговор о самолетах, неудобстве кресел и парадной одежды, затем — о кинематографе и искусстве в целом. Помимо вина, Риндо притаскивает голодному брату легкие закуски, и его подвернутые рукава толстовки оголяют темные контуры витиеватой татуировки, которая не остается незамеченной Курой. На вопрос о ней парень, не колеблясь, снимает элемент гардероба, красуясь и наколкой, набитой на всю половину тела оригинальным узором, и впечатляющими мышцами заодно. Когда выясняется, что тату парное и сделано с братом еще в период юности, Ханами переводит заинтересованный взгляд на Рана. Тот, вздернув брови в наигранном удивлении, игриво тянет: — Крошка, ты хочешь раздеть сразу двух Хайтани? — порождая серию комичного лепета. — Да шутит он. Не дрейфь, — обнадеживает посмеивающийся Риндо. Все последующее время беседы он ведет себя весьма учтиво, вступаясь за девушку перед братом, когда тот изредка вбрасывает двусмысленные фразы, намекающие на то, что он якобы знает, чем они оба здесь занимались без него. Но в какой-то момент старший Хайтани становится подозрительно тихим. Курой оглядывает его, задремавшего под покрывалом, следом знаком показывает Риндо не шуметь и красноречиво указывает ему на дверь. Тот, бросив быстрый взгляд на часы, кивает, тихо произносит: — Я тебя отвезу. Дай минут пять, — после чего скрывается в другой комнате, вероятно, чтобы переодеться. Ханами вновь оглядывает Рана. Бокал в его руке стоит совсем близко к краю дивана. Один неосторожный жест — и остатки вина в нем разольются, запачкав обивку мебели и дорогие брюки заодно. Курой осторожно перегибается через парня, чтобы забрать неудачно поставленную вещь и не разбудить заснувшего, но чувствует сопротивление: фужер никак не поддается, будто приклеенный к руке старшего Хайтани. Она внезапно осознает, что тот стискивает его силой отнюдь не дремлющего человека — переводит взгляд на лицо и натыкается на насмешливую ухмылку. Ран внимательно наблюдает за каждым ее движением с полуленивым прищуром. — Просто хотела забрать… — зачем-то принимается объяснять девушка. Чужая ладонь накрывает ее пальцы, захватывая бокал вместе с ними. Ран медленно протягивает напиток к губам, допивает оставшиеся крохи и все это время взглядом змеиного ворожея смотрит ей в глаза, не позволяя отдалиться. — Вино. То есть я… — Знаешь, — задумчиво произносит он, одновременно с этим протягивая свободную руку к распущенным волосам девушки. Захватив пару прядей у лица, рассматривает их, а после ведет за ухо, но не отпускает, вынуждая Курой наклониться ближе, — я могу понять, что он нашел в тебе... Ощутимый запах алкоголя намекает, что парень просто перепил и, похоже, до сих пор не отказался от навязчивой идеи, что у нее с Риндо что-то было. Ханами с досадным цыканьем возводит глаза к потолку: — Ран, в сотый раз говорю. Мы не… — …Но я не понимаю, что ты нашла в нем, — обрубает парень и по одному его взгляду понятно: речь идет вовсе не о брате. Чужая рука перестает сдавливать пальцы. Ханами вмиг ощущает тяжесть бокала — лишенный поддержки второго человека, он кажется отлитым из платины. — В ком? — спрашивает она хмуро, какой-то частью сознания уже зная ответ. — Санзу. И все равно бокал летит вниз. Курой, будто очнувшись, дергается за ним. Впрочем, зря: парню удается словить предмет на лету секундой ранее. Опередил, предвосхитил, вычислил. — Ты пьян. И несешь абсолютный бред. При чем тут Санзу? — возражает девушка, поспешно вскакивая с дивана. Нога тут же дает о себе знать заунывными болями. — Да он… он вообще в меня стрелял! В следующий раз выбирай шутку получше. — Кто сказал, что я шутил, крошка? — Вы чего тут разорались? — выходит наконец Риндо. Ханами пронзает его недовольным взглядом: мог бы появиться и пораньше! — Просто твой брат, Риндо, чертовски устал с дороги. А еще очевидно перепил и теперь несет откровенную чепуху. Знай меру, Ран! Целее будешь, — бухтит девушка, распаляясь под посмеиваниями развалившегося на диване источника насущных бед. Тот, кажется, пропускает бранящие его слова мимо ушей и воспринимает разъяренный голос чужого недовольства как ласкающую слух симфонию. Еще немного — начнет помахивать ладонью на манер палочки, чертов дирижер. Подобное поведение бесит. — Неважно. Что там с моей блузкой? — Курой, — звучит со стороны дивана. Она нехотя вновь обращает взор на говорящего, но Ран на нее не смотрит. Он изучает бокал в руках: вертит им, вглядываясь в гротескное отражение себя и вещей вокруг, — завтра ты должна быть в этой рубашке и в юбке выше колена. Никаких штанов. Волосы оставь распущенными, каблуки… А, черт! Крошка, исключение делаю только ради твоей ноги. Пусть будет плоский ход. За макияж не волнуйся, но на всякий случай захвати с собой помаду. — Чего?.. — Красную помаду. Да, — кивает сам себе парень, после чего оценивает веселящий ступор девушки и, задорно ей подмигнув, дает запоздалое объяснение: — Завтра вечером «Бонтен» встречается с партнерами в клубе. Менее шикарном, чем «Парадайз», конечно, но на посидеть — потянет. Это отличная возможность познакомить тебя с парочкой поставщиков из списка гостей. Представим тебя официально. Первый выход в свет, все такое. — А весь этот маскарад обязателен? — нудит девушка в духе трудного подростка, которого родители заставляют выполнить самое тягостное поручение в мире. — Там что, будет дресс-код? — Курой, то, что ты считаешь маскарадом, в обществе зовется стилем. Ты будешь идти под руку со мной и Риндо на виду у всех. Да, в этом случае стиль обязателен, — строго выговаривает парень. Тон сказанного ясно дает понять, что у него нет настроения выслушивать нелепые отмазки. Курой закатывает глаза, всем нутром ощущая зашкаливающую надменность старшего Хайтани. Стиль то, стиль се — да ну его, позер. И тем не менее квартиру братьев девушка покидает с осадком пристыженного хулителя моды. Гложущее чувство непокоя, возникшее после короткого разговора с Раном, никак не удается унять. Даже хорошие песни в машине не делают ситуацию легче. Ну вот какое ему дело до ее отношений с Харучие? Зачем все эти провокации? Чего он хочет ими добиться? Поведение парня вызывает искреннее недоумение и заставляет вариться в котле противоречивых вопросов, наличие которых в голове само по себе кажется абсурдным. — Твой брат всегда такой? — в конце концов спрашивает Курой, не выдержав внутреннего кипения. Водитель хмурится, силясь понять, что имеет в виду девушка: — Какой «такой»? — Ну… — Самовлюбленный и манипулятивный нарцисс, который выводит из себя каждого попавшегося на пути несчастливца, а после шлифует все модельной ухмылочкой? — Ого, — только и говорит впечатленная точной характеристикой особа, — «любишь» же ты брата. — Люблю, — выдают в ответ без доли сарказма. — Но мы росли вместе, и я прекрасно знаю, каким невыносимым он может быть. Ран забирает все самое лучшее и ненавидит проигрывать. Если он вбил себе что-то в голову, даже не пытайся с ним спорить. А еще, если тебе не повезло потревожить его сон, то лучше беги. Сразу беги, далеко беги и местами зигзагом — он меткий. Ханами, заинтересованная откровением младшего Хайтани, начинает расспрашивать о прошлом братьев, о подростковом возрасте, о детстве, выуживая занимательные детали про дела и привычки парней в прожитые годы. Риндо не жмется, отвечает открыто и охотно, а под конец заявляет: — Мы всегда были вдвоем против всех. Так было с моего рождения. Сейчас мало что изменилось, разве что площадка для игр стала побольше. — Для вас это все просто игра? — отрешенно произносит пассажир. Сумбурный вечер, богатый на неожиданные приключения и насыщенные беседы начинает оседать на плечах утомительным бременем. Уставшая девушка, смачно зевнув, переводит взгляд с Риндо на окно, весомую часть которого захватывает темнеющий кусок острого неба. Звезд не разглядеть — вся высь покрыта тучами. Густота раскинутого пространства рождает забавное чувство, вызывающее мурашки — ощущение нечто недоброго. — Ты про «Парадайз»? — Про все. Клуб, все эти ваши партнеры. «Бонтен». Риндо пожимает плечами: — Если вся жизнь не игра, то что тогда? Мы просто живем так, как всегда умели. В нашем районе правила были простые: гнешь либо ты, либо тебя. Мы с братом держались вместе, играли вместе, били тоже вместе. Иногда друг друга, но чаще — других. Быстро поняли, что в Роппонги равных нам нет и стали править независимо от остальных банд. Парень начинает вспоминать правила улиц прежних времен. Он говорит о старых шайках, которые в основном состояли из «слабых отбросов» под командованием таких же «никчемных вожаков». Ханами внимательно слушает его, сопоставляя всплывающие факты с некоторыми известными ей данными, вычитанными в новостных сводках во времена учебы в полицейской академии. Рассуждения Хайтани о слабых главарях заставляют вспомнить про Манджиро Сано: — Майки тоже был таким? Ей мотают головой: — Нет, Майки всегда отличался. Он был сильным. Действительно сильным. «Непобедимый» Майки — так его называли тогда. Сейчас он мало похож на себя прежнего, но уважение к нему до сих пор велико. Коко и Санзу были с ним намного дольше остальных. Последний вообще для него друг детства. Может, поэтому он так к нему липнет. Я, Ран и другие присоединились позже. Оставшееся время пути до дома Курой, Риндо рассказывает ей про «Поднебесье», Изану, а также Какуче и Мочидзуки. Они даже вспоминают Шиона, о котором девушка продолжает думать и после прощания — в пустынной квартире. Укладываясь спать, она приходит к простому выводу: этот парень, с которым она никогда не была знакома вживую, сыграл в ее жизни одну из решающих ролей. Если бы не он, вернее, если бы не его смерть от руки свихнувшегося Орочи Манабу, то все сложилось бы совершенно иначе: никаких тебе Хайтани, никакого «Парадайза»; «Бонтен» вряд ли бы хоть как-то фигурировал в ее жизни сейчас. Как и Санзу. Да, точно. Она бы не встретила Харучие, если бы Шион остался жив. По словам Риндо, Мадараме был неплохим парнем. Местами излишне крикливым и несдержанным, но все же ему было жаль узнать о его смерти. Если бы он мог вернуться в прошлое, то наверняка захотел бы уберечь старого друга от печальной участи. Если бы в прошлое вернулась Курой, она бы дала ему умереть.