Глава 11. «Исповедь»

      Утро в Мистик Фоллс было на редкость серым. Над городом повисло низкое небо, словно воздух сам не знал, как дышать — с облегчением или с тревогой. В такие дни всё выглядело глуше, притихшим, будто само время ненадолго замедлялось.       Корлисс шла рядом с матерью — Лиз Форбс, в форме, строгой, как всегда. Мать вела дочь к камере в участке, где с недавних пор держали Аларика Зальцмана. Временная мера. Безопасность — для него и для окружающих.       — Ты уверена? — спросила Лиз, взгляд её был суров, но в нём таилась забота, понятная лишь матери. — Я не настаиваю. Это решение — только твоё.       Корлисс сжала ремешок сумки на плече так, что побелели пальцы. На секунду хотела остановиться. Развернуться. Сказать: «Нет. Я не готова». Но уже не могла. Она молча кивнула.       — Я не знаю, зачем. Просто… — голос дрогнул. — Может, станет легче. Хотя бы немного.       Лиз не стала обещать, что станет. Она вообще редко давала ложные надежды. Остановилась перед дверью в изолятор и, глядя на дочь, мягко сказала:       — Он не тот, кем стал. Но я знаю: он всё ещё здесь. Настоящий Аларик. И если бы мог — он бы первым встал перед тобой на колени.       Корлисс ничего не ответила.       В камере было прохладно, пахло сыростью и металлом. За решёткой сидел Аларик. Он выглядел измотанным, но не сломленным. Рядом стоял пластиковый стакан воды, не тронутый. На коленях — старая книга, которую он не читал, просто держал.       Когда послышались шаги, он поднял глаза. И замер.       — Корлисс… — его голос был хриплым, будто он давно не говорил. — Ты пришла?.. — мужчина словно не верил вообще в то, что видел.       Она остановилась в двух шагах от решётки. Прямо не смотрела — то в пол, то на его плечо, то мимо. Только потом, медленно, встретилась с ним взглядом.       — Да. Пришла. Я… не знаю, зачем. Наверное, хотела сказать тебе, что ненавижу тебя или попытаться… простить, потому что, наверное, понимаю и так, вроде, правильно…       Он не ответил. Только молча кивнул, принимая каждое слово как должное.       — Но не могу ненавидеть. Не получается. Знаешь, почему?       Аларик ждал.       — Потому что я не знаю, кого ненавидеть. Человека, который меня учил истории и помогал с рефератами? Или того, кто… — она сбилась, сжала губы, не сказав дальше. — Я понимаю, что это был не ты. Глубоко… понимаю. Но всё равно не могу поверить. Это как будто… всё в тебе и есть ты. Даже то, что не ты. Понимаешь?       Аларик медленно кивнул, хотя его вид был немного озадаченным таким немного несвязным потоком слов.       — Очень хорошо понимаю. Как и то, насколько виноват перед тобой, Кэролайн, вашей мамой. Перед самим Биллом.       На имени отца девушка вздрогнула, но постаралсь кивнуть.       Тишина. Только приглушённый гул и редкие шаги где-то.       Корлисс сжала пальцы у себя на животе, будто пыталась удержать что-то внутри.       — Я хотела сказать… что я стараюсь. Не простить. Пока не могу. Но не дать этому сломать меня. Я не хочу жить с ненавистью. Я… просто устала.       Аларик снова заговорил, тише:       — Я не прошу прощения. Знаю, что этого мало. И просто хочу, чтобы ты знала — я сражаюсь. Каждый день. Я боюсь того, что во мне. Боюсь, что оно… заберёт меня полностью. И, может, когда-нибудь такое произойдёт, и ты сможешь увидеть, что я не позволил ему выиграть.       Корлисс посмотрела на него. В глазах было слишком много эмоций: гнев, боль, сомнение и усталость. Но сквозь всё это — крупицы понимания. Или желания понять.       — Я помню тебя другим, — сказала она. — Ты учил нас не сдаваться.       Аларик оперся о стену, руки в карманах куртки, словно боялся сделать резкое движение и разрушить хрупкий покой. Его глаза были полны вины.       — А теперь я сам — то, от чего вас нужно спасать.       Молчание повисло между ними.       — Знаешь, что самое страшное? — сказала Форбс вдруг. — Я до сих пор… хочу тебе верить. Даже после всего. Потому что если ты погиб… если ты ушёл — значит, тьма может победить любого из нас.       Он шагнул ближе. Медленно. Почти незаметно.       Их глаза встретились.       — Я всё ещё помню, кто я. Кто я был с тобой, с Джереми, с Еленой… с Дженной. Это всё ещё во мне. Пускай глубоко. Пускай затянуто шрамами. Но это есть. И если хоть капля этого может помочь мне удержаться — я не отпущу её.       Она молчала долго. В её взгляде всё ещё плескались сомнения, но усталость, которую упомянула, была настоящей. Девушка не могла бесконечно держать этот груз.       — Я не знаю, смогу ли снова доверять тебе, — проговорила Корлисс, потупив глаза в пол, словно говорить такое было стыдно.       — Это нормально, — кивнул мужчина, грустно улыбнувшись. На бо́льшее он и не рассчитывал. — Я не прошу тебя. Просто… надеюсь, что ты когда-нибудь простишь меня. Ты и Кэролайн.       Тишина.       Внезапно грохот грома стал ближе, и в маленьком окне мелькнула вспышка молнии. Свет на секунду высветил его лицо — измождённое, с тенью под глазами и линиями на лбу от усталости.       — Я устал, — тихо признался Аларик. — Не от тебя. От этой войны внутри. Но если мне суждено проиграть, я хочу, чтобы это было не сегодня. Не сейчас.       Она посмотрела в окно, потом снова на него.       — Тогда сражайся.       Он слабо усмехнулся.       — Это именно то, что я слышу, на редкость, чаще, чем за всю свою жизнь в целом. Видимо, мне просто нельзя допустить много исхода.       Корлисс поджала губы в слабой улыбке, но внутренне содрогалась и понимала, что этот разговор не сделал лучше. Всё оставалось как прежде. И это было невыносимо.       Она сделала шаг назад.       — Береги себя, Аларик, — чуть ли не прошептала девушка, отступая назад. — Просто… береги.       Зальцман кивнул. Её шаги затихли за дверью.       Ночь в участке была долгой и неестественно тихой.       Дежурный сменился ближе к полуночи, зевая и протирая глаза. Камеры наружного наблюдения мигнули раз — и вернулись в норму. Кто-то подёргал щиток с электропитанием, но не отключил его.       А внизу — под замками и решётками — была тишина.       Почти тишина.       Там кто-то встал с койки. Уверенно. Плавно. Не хромая, не сутулясь. Не как человек, а как нечто иное.       В темноте вспыхнули глаза — совсем чуть-чуть. И лицо стало чужим. Точно таким же, но… другим.       Шаг. Ещё один. Механизм щёлкнул. Замок, на удивление, не сопротивлялся.       Этот миг ждал как будто своего часа.

***

      Дождь барабанил по оконному стеклу, как будто небо шептало что-то своё — упрямо, настойчиво, ритмично. Комната была полутёмной, освещённой лишь лампой на прикроватной тумбе. Мягкий, тёплый свет ложился на простыни, на изгибы тел, на переплетённые пальцы.       Корлисс сидела, прижавшись спиной к его груди. Клаус обнимал её, его сильные руки лениво, почти небрежно охватывали её талию, как будто он делал это всегда, как будто это было их привычным положением. Затылок девушки покоился у него под подбородком, и он изредка опускался к её коже, не целуя, просто ощущая.       — Я думала, ты не придёшь, — тихо произнесла Корлисс, не поворачивая головы.       — Я всегда прихожу, любовь моя. Особенно туда, где меня ждут, — ответил Майклсон низким голосом, почти шёпотом, так близко, что вибрация от его слов отзывалась у неё под кожей.       Она слегка улыбнулась, но в улыбке была неуверенность. Тишина между ними была уютной, но Форбс знала, что за ней — что-то ещё. Клаус не приходил просто так. Особенно с этим взглядом: внимательным, будто он что-то взвешивал внутри себя.       — Ты говорила с Алариком? — прозвучал его вопрос, который заставил её поджать губы. А вот и одна из причин…       — Да, — призналась девушка почти неохотно. — Подумала, что мне станет лучше от этого. Не стало, — хмыкнула.       Клаус ничего не ответил, только сильнее прижал к себе, как бы говоря: «я рядом». Она верила в эти слова. Однако заметила ещё кое-что: его взгляд по-прежнему был забит чем-то. Словно невысказанное.       — У нас проблема? — спросила девушка.       Он не сразу ответил. Рука чуть плотнее сжала её талию. Первородный наклонился ближе и, прежде чем заговорить, коснулся губами её шеи — в том месте, где венка пульсировала от волнения.       — Не проблема, — произнёс он, целуя её снова, чуть ниже. — Но… деталь, которую ты должна знать.       Корлисс напряглась, и он почувствовал это. Но не отпустил. Не дал ей уйти. Напротив — другой рукой провёл по внутренней стороне её предплечья, медленно, убаюкивающе. Она снова расслабилась. Но сердце било быстрее.       — Против нас есть оружие, — наконец признался Клаус. — Колья. Из белого дуба.       Форбс резко обернулась — насколько могла, не вырываясь из его рук. Глаза её широко раскрылись.       — Но они сожжены. Ты говорил…       — Почти все, да. Но не все. Некоторые уцелели. Братья Сальваторе… они спрятали их. Надёжно. До времени.       Корлисс молчала. Медленно выпрямилась. Она не пыталась встать, но её спина отстранилась чуть дальше от его груди.       — Ты знал?       — Только недавно, — спокойно ответил он.       — И ты думаешь, они… хотят использовать их? — её голос дрожал едва уловимо, но Клаус услышал.       Мужчина нежно поцеловал её в плечо.       — Возможно. Возможно, лишь хотят иметь выбор. Люди, вампиры, ведьмы… все они боятся силы. И всегда мечтают контролировать то, что не могут понять.       Корлисс прикрыла глаза. Она не знала, что сказать. Только одно слово вдруг вырвалось:       — Кэролайн…       — Знала, — тихо подтвердил он. — Она помогала им. Делала это тихо.       — Почему она мне не сказала?       Клаус не ответил сразу. Просто обнял крепче, и теперь его подбородок покоился на её плече. Он говорил так, будто обволакивал голосом:       — Может, хотела защитить тебя. А может, сама не знала, на чьей ты стороне. Или не была уверена, на своей ли.       Она молчала. Это была не боль. Не предательство. Просто горький привкус — обида, как соль на языке. Корлисс кивнула. Медленно.       — Значит, всё снова усложняется, — констатировала она.       Он усмехнулся, почти ласково.       — Любовь моя, у нас никогда не было просто.       Гибрид откинулся на подушки и потянул её за собой, так что девушка оказалась чуть выше него, полусидя-полулёжа, а его руки — как броня — снова обвили её талию. Он нежно прижался лбом к её затылку.       — Я не хочу терять тебя, — призналась шёпотом. — Не хочу, чтобы тебя кто-то… смог убить.       — Не беспокойся, — прошептал в ответ и поцеловал её шею, мягко, но сдержанно. — Всё будет хорошо.       Ещё один поцелуй — ниже, туда, где шея переходила в плечо.       — У меня.       Новый — ближе к её ключице.       — Со мной.       И, наконец, один, самый долгий, прямо в изгиб её плеча. Он прижал губы, не торопясь, с силой, будто клялся кожей.       — С нами.       Корлисс тихо выдохнула, и её голова сама откинулась назад, на его плечо. Вся её осанка расслабилась. Сердце билось быстро, но не от страха. От его слов. От их тембра. От той силы, что была в них. Клаус всегда говорил так, будто обещал целый мир — и мог его исполнить.       Её ладони скользнули по его рукам, лежавшим на её животе. Она сжала его пальцы — и он ответил тем же.       В комнате стало ещё тише. Дождь утих. Только дыхание. Только прикосновения.       Клаус медленно опустил руки на её бёдра, и она подалась ближе. Он знал каждое движение её тела, как композитор знает каждую ноту — где тишина нежнее звука, а где тишина и есть звук.       Он поцеловал её за ухом, и она тихо выдохнула, накрывая его руки своими. Сквозь тонкую ткань сорочки первородный ощущал тепло её кожи, её дрожь, её присутствие — полное, живое, такое нужное ему.       — Ты — самое реальное, что у меня было за век, — прошептал мужчина, и она не ответила, только обернулась, дотронувшись до его лица, запуская пальцы в его волосы.       Клаус целовал её сдержанно, как будто знал: в этой ночи у них — вечность. И каждая секунда заслуживает медленности. Девушка — как лунный свет: не жаркая, но невыносимо красивая. Не пылающая страстью, а пронизанная ею.       Он развернул её на себя, и теперь она лежала на нём, как тень на мраморе. Мужчина гладил её спину, проводя пальцами по позвоночнику, будто вырисовывая узоры древней письменности. А она прижималась к нему — лицом к шее, к его дыханию.       — Я верю тебе, — шепнула доверчиво Корлисс. — Не потому, что ты всегда прав. А потому, что с тобой я не боюсь.       Он притянул её ближе, укутал в себя.       — Тогда ты поняла, — сказал гибрид. — Потому что любовь — не в правоте. А в том, с кем ты выдерживаешь шторм.       За окном продолжал моросить дождь, тихий, почти забытый.       Но в этой комнате — было их двое. И между ними — не страх. Не даже надежда.       А тишина, в которой было всё.