Глава 16. «Когда молчат братья, говорят сёстры»

      Ночь была неподвижной, словно сама природа затаила дыхание. В Мистик Фоллс, где тишина обвивала эти древние деревья, казалось, что время остановилось.       Вне этого уединенного места город жил своей обычной жизнью — машины мчались по улицам, где тусклые фонари выхватывали из тьмы лишь отдельные образы. Но здесь, у часовни, ночь наполнялась густым, почти осязаемым напряжением. Казалось, что звуки — шорохи листвы, трели ночных птиц — словно шептали древние тайны, которые искали своего слушателя.       Корлисс чувствовала, как холодный воздух обвивает её, проникая под одежду и заставляя кожу покалывать. Она стояла одна, и это одиночество казалось одновременно тёмным и успокаивающим. Каждый вдох напоминал о том, что произошло, и о том, что ещё может произойти.       Эта ночь была пропитана тревогой: каждая деталь — от шороха под ногами до запаха влажной земли — говорила о том, что в воздухе витает что-то неизбежное.       Минуты тянулись, и она ловила себя на том, что, возможно, даже хочет, чтобы этот момент длился вечно. Но вдруг раздался хруст, который резко нарушил вечернюю тишину. Корлисс обернулась, и её взгляд встретил Ребекку.       Первородная шла уверенным шагом, её осанка излучала решимость, но на лице читалось нечто большее — тень холода, скрывающая за собой бурю внутренних переживаний. Пальто цвета вина обвивало её тело, подчеркивая линии плеч и изгибы талии, а волосы, собранные в аккуратную прическу, добавляли ей элегантности и величия.       Взгляд Ребекки был острым, скользящим, как стекло: проницательным и пронизывающим, как будто она могла увидеть в самую душу.       Атмосфера вокруг них отчего-то накалялась, словно предвестие шторма. Каждый вздох давался с трудом, наполненный неопределённостью и ожиданием.       Ночь, казалось, замерла в предвкушении разговора, который должен был сейчас произойти. В воздухе витала не просто напряженность — чувство глубокой связи, о которой обе женщины знали, что она может стать последней нитью между ними и тем хаосом, который вот-вот может разразиться.       — Надеюсь, ты не позвала меня сюда, чтобы поплакаться, — сказала она вместо приветствия. — Или устроить ещё одну сцену «разбей гроб, спаси Клауса».       Корлисс улыбнулась. Бессильно, устало.       — Мне просто нужно было поговорить. Тихо. Без Сальваторе. Без Элайджи.       — Ты же не собираешься уговаривать меня спасать Ника? — поинтересовалась риторически Майклсон. — Потому что я не в настроении открывать очередной ящик Пандоры.       — Он не ящик. Он человек, — произнесла Корлисс, нахмурив брови, пока её голос напоминал редкое, но мощное течение реки, которая сталкивается с преградой. Сравнение, которое произнесла Ребекка, показалось ей столь отстраненным и холодным, что она почувствовала, как нарастает в ней раздражение.       — Он гибрид, — резко. — Полувампир, полуоборотень. Слишком упрям, слишком жесток. Слишком… мой брат.       Слова Ребекки были пронизаны явным напряжением, словно каждый слог был одновременно и обвинением, и оправданием. Её голос звучал, как провал в тёмную бездну, где годы страха и гнева смешивались в смертоносную смесь. И в этом жестком посыле Форбс почувствовала легкий укол сопереживания.       Корлисс не отвела взгляда. Она посмотрела на Ребекку с такой проницательностью, будто старалась разгадать тайну, скрытую за её холодной маской       — Именно. Твой брат. А для меня — больше, чем кто-либо, — произнесла она, её голос стал глубже, и в нем не было мест для легкомысленных слов. Это звучало как клятва, задушенная под тяжестью горя и сопротивления, нечто большее.       Ребекка замолчала, и в её лице заиграли почти незаметные трещины. Эмоции, которые она так тщательно запечатала, начали проступать сквозь льдиную оболочку.       Корлисс могла видеть, как её собственная борьба с этими чувствами проявляется в каждом движении, в каждом вздохе. В этот момент в воздухе повисло нечто большее, чем слова — это была настоящая боль, до ужаса знакомая, которая заставляла её сердце биться в унисон с Ребеккой.       Первородная смотрела вперед, её взгляд был направлен куда-то вдаль, как будто она искала какие-то ответы там, которые могли бы объяснить её существование в этом мире, полном опасностей и предательств       — Ты не можешь его оправдывать, — тихо вдруг произнесла Корлисс, её голос стал мягким, словно она говорила с раненым зверем. — Он может быть твоим братом, но тот, кем он стал, — это длинная тень прошлого, от которого так трудно избавиться.       Ребекка смерила ее взглядом, полным воспоминаний и боли. И в этих глазах, с неожиданной ясностью, Корлисс проследила саму суть их ситуации — это был конфликт, который порождал злость, но также и любовь.       Смешанные чувства заполнили воздух, создавая напряженный коктейль, который подступал всё ближе, как приближающаяся буря.       — Я знаю, что он усыплён, — продолжила Корлисс. — Знаю, что вы все решили, будто так будет лучше. Ради города. Ради безопасности. Ради Елены и её крови. Ради вас.       — Мы не «решили», — прошептала Ребекка, прищурившись. — Нас поставили перед фактом. Деймон, Элайджа… Даже Стефан. Ник был слишком опасен, чтобы его оставлять на свободе. И не для Елены. Для всего. Аларик охотится на нас всех с этим чёртовым колом. Один выстрел — и всё. Навсегда.       — Я знаю, — кивнула Корлисс. — И всё же он там. В гробу. На складе. Без движения. Один.       — Не говори мне об одиночестве, — с горечью бросила первородная. — Я всю вечность в нём.       Обе замолчали. Ветер прошелестел сквозь деревья. Часы вдалеке пробили полночь.       Они сели на старую скамью недалеко от часовни. Между ними — тишина. Ветер раскачивал деревья, и в этих звуках будто слышались дыхания прошлого.       — Я удивилась, что Деймон вообще пустил тебя и рассказал обо всём. Обычно он на таких, как ты, даже не смотрит. И не слушает, — Ребекка откинулась на спинку скамьи. — Но ты, видимо, особенная.       — Не особенная, — ответила девушка. — Просто бонус из-за родства с Кэролайн, — хмыкнула она, вспоминая слова Сальваторе. — И, кажется, сочувствие из-за любви к Клаусу…       Ребекка засмеялась, перебивая её. Горько. Но в голосе была и зависть.       — Любви? Ты называешь это любовью? Он же всегда ломает всё, к чему прикасается. Даже нас. Семью. Ты знаешь, сколько раз я просила его отпустить меня? Дать мне шанс? Жить, просто жить. И каждый раз — всё рушилось. Из-за него. А теперь и ты попалась, поэтому будь уверена — так просто он тебя не отпустит. Ты подписала себе приговор.       — Я знаю, на что шла. А ты, несмотря на все это, всё равно пришла.       — Потому что я его сестра, — резко бросила Ребекка. — А не потому что… — она замялась, но продолжила, — не потому что верю, что он может быть кем-то другим.       — Я не прошу его изменить. — Корлисс смотрела вдаль, где горел яркий фонарь. — Я просто не хочу, чтобы он был один. Там. В темноте. Брошенный.       — Он заслужил это, — твёрдо произнесла вампирша. — За всё, что сделал.       — Может, и так, — признала девушка. — Но мы с тобой — не судьи. Мы — те, кто остался. Те, кто любит, даже зная правду.       Ребекка посмотрела на Корлисс, и в её взгляде возникла трещина — тонкая, едва заметная, но тем не менее полная значимости. Это мгновение казалось прерванным, когда привычная уверенность, как хрупкая стеклянная дверца, распалась под натиском искренности слов Корлисс. Как будто невидимая преграда, которую она установила вокруг себя, начала трескаться, открывая доступ к неизведанному пространству её уязвимости.       Словно отголоски далёкой мелодии, слова Корлисс достигли того самого уголка её души, который она тщательно скрывала даже от самой себя. Вопрос о том, как совладать с историей, которая одновременно была и её долгом, и её бременем, всё ещё нависал над ней, но внутренний голос стал чуть тише. Это было не просто столкновение; это была встреча двух жизней, где каждая искала то, что было потеряно       — А если он проснётся… и всё повторится? — спросила она тише. — Война, гибриды, кровь. Он не остановится.       — Тогда мы остановим его вместе, — ответила Корлисс, повернув голову в её сторону. — Но не позволим другим решать за нас. Не позволим отобрать у нас то, что принадлежит нам.       — А Елена? — резко спросила вампирша. — Он нужен им только из-за её крови и потому что положил начало их кровной линии. Только потому, что она двойник. Думаешь, он простит, что его продали?       — Клаус всё узнает, — шептала Форбс. — И он будет в ярости. Но это неизбежно. И он должен знать. Выбрать сам. А не гнить в вечном сне. Это жестоко и эгоистично. Как бы он ни поступал — не становись такой же. Ты ведь сама видела, к чему это в итоге приводит.       Пауза повисла в воздухе, как зябкий мост между двумя мирами. Листья деревьев шептались, выдыхая нежный ветер. Он уносил с собой неясные страхи и тихие надежды, оставляя лишь молчание — обжигающее, удушающее. В этот момент казалось, что время остановилось, и каждая мысль стала тяжёлой, как свинец.       Ребекка всматривалась в лицо Корлисс, и, несмотря на всю её уверенность в том, что она говорит, она чувствовала, как страх накатывается, как волна.       — Ты ведь не отступишь, да? — голос Ребекки смягчился, стал почти детским.       — Нет. — Корлисс подняла на неё глаза. — Потому что ты не отступила бы тоже. Если бы знала, что он — последний, кто остался тебе по-настоящему родным.       Эти слова, произнесённые с такой настойчивостью, напоминали свисток в метель, который способен вернуть к действительности.       Ребекка сжала руки, ощущая, как её ногти впиваются в ладони, оставляя яркие следы на бледной коже. Боль была физической, но она служила ей как якорь, позволяя сосредоточиться на чём-то осязаемом в этом вихре эмоций. Каждый укол был мучительным, но именно он напоминал, что она ещё здесь, что её сердце всё ещё бьется, даже когда внутренний мир рушится.       — Я ненавижу, что ты права, — призналась она не хотя. Форбс улыбнулась. — Он сводит меня с ума. Он разрушил мою жизнь. Но… Ник мой брат. И я не могу не любить его.       Корлисс молчала. Только кивнула. Она понимала. Ведь сколько бы ни хотелось обижаться на Кэролайн за всё, что та делала за её спиной, долго не получалось. Не выходило так, как, наверное, стоило бы.       — Помоги мне вытащить его, — просила почти умоляюще. — Не прямо сейчас. Я не прошу всё бросить. Только помочь. Подумать, где он. Как добраться.       — Элайджа будет против, — Ребекка задумалась. — Он считает, что всё делает ради нас. Ради мира. И ради линии двойников, будь они неладны, — фыркнула она, очевидно не питая хоть капли любви к Гилберт и её предкам с таким же лицом. Одни проблемы из-за них.       — А мы? — Корлисс наклонилась ближе. — Ради кого мы живём?       Они снова замолчали. Теперь тишина была другой. Как между союзниками. Союзниками, которые решились на нечто безумное. Но на это безумие их толкнули чувства. Действительно искренняя любовь.