Солнышко светит

      Камила вошла в подъезд, захлопнув за собой тяжелую металлическую дверь. Запах влажного бетона и газетной спам рассылки душил, хватал за горло бедную.       Где-то в глубине дома гуркнул мотор и это был Финкс. Рёв его байка удалялся в даль. Она задержала дыхание, чтобы не услышать больше ничего, она не хотела слышать этот голос. Голос в голове. Голос сожалений.       Поднимая ноги одна за другой по грязным ступеням, Камила чувствовала, как в ней борются горечь и отчаянное: «Так было нужно, это правильно»       Она подняла правую руку, провернула ключ в замочной скважине, вошла. Квартирка встретила её тишиной. Не прекращающимся зловонием нищеты. Эта вонь казалось пронизывала всю её жизнь. Химия красок, сырость подъездов, сомнительных мужчин, больного прошлого и еще более болезненного настоящего. Дом. — Это действительно мой дом? Мой потолок? Большее на что достойна? Я сама, без мужчины рядом? — Камила говорила в слух, в надежде услышать противоположное из темноты тесного коридора.       Переступив порог, скинула обувь, на ощупь расстегнула куртку, повесила её на крючок. Проходя мимо кухни, вспомнила: «На кухне подарок оставил.» Голос Финкса, словно пронизывал её, отдавая эхо внутри. Тошно. Подарок. Первый и последний за этот короткий роман.       Обычно такого не было, короткие интрижки не трогали Камилу, поужинать нахаляву, получить не плохой секс — обыденность. Но в этот раз, все пошло не по плану. Камила вошла тенью на кухню. На столе лежала небрежная стопка купюр. Подошла ближе, машинально взяла деньги холодными тонкими пальцами. Подушечки переминали края купюр, пересчитывая их бездумно, словно в серости тумана. Слишком много. Больше, чем нужно для квартиры. Больше, чем она заслуживала. Камила стояла, сжимая бумажки в дрожащих руках, а потом, не выдержав, бросила их обратно на стол. Слезы подступили резко — как обида, как личное поражение, позор, жалость. Кухня провоняла жалостью. Его к ней. Ее к себе. Она шмыгнула носом, отвернулась, чтобы не видеть ни этих денег, ни самой себя в заплёванном зеркальцем висящим над столом. Отвращение сковало горло. Сделать выдох казалось, чем-то нереальным. Стыд.       Камила во мраке добралась до ванной, захлопнула за собой дверь и прислонилась к холодной плитке спиной. Только там, в тесной влаге она позволила себе осесть на пол и наконец тихо заплакать по-настоящему — так, чтобы никто не услышал.

      Она не знала, сколько просидела на холодном полу. Минуты липли в пространстве, словно карамель приставшая к сковородке не предназначенной для ее приготовления. Так и Камила не была готова к этому. Слёзы иссякли, оставив после себя, ноющую печаль где-то в грудной клетке. Всё внутри было пустым, обглоданным, как тушка олененка в весеннем лесу. Когда силы хоть как-то вернулись, Камила медленно поднялась на дорожащие ноги. Она скользнула взглядом по плитке. Черная плесень давно пожрала швы между кафелем, превратив их в клейкие тёмные линии. Камила когда-то пыталась отмыть их — с щеткой, с химией, с надеждой. Бесполезно. Смысл? Всё возвращалось назад, как будто сама квартира гнила вместе с её жизнью.       Осторожно, почти брезгливо, она ступила босой ногой на кафель. Без тапочек тут было страшно стоять. Прямо до дрожи в ногах — до того она была чистоплотной, в фантазиях, по факту же — выбирать не приходилось. Камила молча стянула с себя остатки одежды и, включив душ, встала под тугую струю воды. Горячая вода сразу обожгла кожу, оставляя на белоснежных плечах красные пятна, как следы ожогов. Но Камила даже не шелохнулась. Она будто хотела обжечься до кости — вымыть себя изнутри, наказать себя, за все ошибки совершенные ее неловкими руками и дурным языком. Капли стекали по телу, собираясь на полу мутными кляксами после крашенных волос. Мысли оглушали, сводя на нет шум воды, заполняли голову. Финкс. Его голос, грубый, нарочно сдержанный, звучал всё ещё слишком близко, будто он стоял за спиной. Его руки, хватка до боли… его взгляд. «Почему? Почему он так возился со мной?» Она не стоит того. Ни его гнева, ни его заботы. Ничего. И всё же — он оставил деньги. Столько, что ей хватит на два месяца вперед. Это было ужасно. Это было почти нежно. И потому вдвойне невыносимо. Камила закрыла глаза и прислонилась лбом к мокрой стене. «Джерард. Чёртов Джерард.» Её сердце подскочило в груди. Она вспомнила его взгляд — пронзительный, внимательный, как у хищника, который что-то разглядывает в своей жертве. Мысли. Как сколопендры. Они копаются своими острыми лапками в голове. Перед глазами вспыхнула картина. «Паук…» Может, это просто татуировка? Мужики любят такие штуки: брутальные рисунки, чернила, страшные истории. И всё же… что, если нет? Что, если это был не просто символ, а знак чего-то настоящего? Настоящей угрозы? «Нет, бред…» Камила сжала зубы. Она вспомнила, как он смотрел на неё ночью, слишком долго, слишком ревниво, почти любовь. Словно ему и правда не все равно. «Пиздец. Просто полный пиздец.» Она тряхнула головой, сбрасывая капли воды, как беспомощный зверёк, и кое-как намылилась. Сполоснула тело, без сил, двигалась на автопилоте. Руки дрожали.       Провернула тугой винт, струи воды прекратились, Камила постояла несколько секунд, слушая, как отдельные капли падали в слив, будто тикали минуты её жизни. Потом, стянув с вешалки желтое полотенце, обернулась и медленно вышла из ванной. Оставляя мокрые шаги за собой. Она прошла к себе в комнату обставленную кое-как. Забралась под одеяло, не вытираясь до конца, вонзилась лицом в подушку.       Пахло лавандой, таков был ее гель для душа, перед сном он был любимый. Мир трескался вокруг неё — как тонкий лёд под ногами. Всё, чего хотелось Камиле сейчас, — исчезнуть. Раствориться в покое, в тишине, в забытье. Она сжалась под одеялом и почти сразу провалилась в тяжёлый, липкий сон, полный тревожных символов и нескончаемого шума, как будто где-то внизу старого дома что-то скреблось по стенам.

***

***

      Утро было тусклым. Свет, пробивавшийся сквозь грязные окна, казался ослепительным, будто и не новый день начинался, а всё тот же, продолжал тянуться, тем же, жутким фильмом Линча.       Камила проснулась раньше будильника. Тишина квартиры давила, но в ней было и что-то освобождающее — несколько лишних минут, украденных у судьбы. Её тело ощущалось ватным, словно оно всё ещё не до конца вернулось из мира чудес и кошмаров. Камила долго лежала, смотря в потолок, а потом медленно поднялась. Половицы жалобно скрипнули под нежностью её стоп.       В ванной она глянула на себя в зеркало. Лицо было бледным, волосы — спутанными, глаза чуть припухшими от сна и плача. Но в отражении была и некая решимость. Красивая решимость. Сегодня лицо было красивым, такое лицо она любит, никогда умышленно не получалось сделать такое, но в такие моменты — Камила расцветала. Она вспомнила Джерарда. Его уверенные прикосновения, его ухмылку, когда он комментировал её тонкую спину, его восхищение — такое наглое, простое. Их глубокую азарта игру — головокружительную, словно сигарета после долгого воздержания. «Хорошо, » — подумала Камила. — «Будем играть в это.»       Она включила воду в умывальнике, плеснула её холод на лицо, пытаясь прогнать остатки сна. Потом упрямо взялась за волосы. Это требовало терпения. Кудри были капризными, но сегодня она была настойчива. Прядь за прядью, ловко, словно паутинные нити, она укладывала их в аккуратную греческую причёску. Каждое движение словно собирало её разбросанные силы в единый узор. Когда волосы легли как надо, Камила встала и подошла к деревянному шкафу. Открыла его скрипящую дверцу. Камила долго смотрела на свои вещи, перебирая в уме воспоминания. Были одежды которые она не надевала из памяти, ассоциаций. Избегала их. Боялась привлечь ситуацию к себе снова. Странное суеверие. Губы Камилы дрогнули в усмешке. Она достала блузу — черный атлас, воздушный, нежный, и открытая спина. Отвратительно открытая. Тонкая ткань скользнула по телу. Оголённая спина казалась ещё угловатей в зеркале: выступающие позвонки, узкие лопатки. Камила опустила взгляд. Она ненавидела эту спину. В своих рисунках она всегда стремилась к другому — к мягкости, теплу. Пухлые женщины на её полотнах были счастливыми, тёплыми, земными. Их тела несли жизнь, сытость, радость. Они казались ей правильными, полными той природной силы, которой у неё самой не было. На занятиях по живописи она всегда дольше всех задерживалась на этюдах моделей. Она ловила их небрежные движения: как кто-то зевал, подтягивал платье на бедре, поправлял волосы, не замечая её взгляда. И в эти моменты Камила чувствовала странную смесь зависти и умиротворения. Но сейчас ей нужно было другое. Она взяла себя в руки. Надела брюки, деловые острые туфли на небольшом каблуке. Перед выходом задержалась на кухне, делая последний глоток чая перед выходом. Бросив небрежный взгляд на стол, где всё ещё валялись купюры Финкса. На секунду захотелось забрать их, спрятать в карман. Но она отвернулась, развернулась и направилась в новый день.       Город только просыпался, неохотно, зевая через приоткрытые окна, сегодня было солнечно, впервые за долгое время. Камила пошла к автобусной остановке, чуть быстрее, чем нужно. Словно боялась, что, если замедлится — её сомнения снова нагонят. Сегодня — она сама выбрала, кем быть.

***

      Финкс почти не спал, это была отвратительная ночь. Вернувшись в номер, он швырнул на стол ключи от мотоцикла, куртку, всё, что было в руках, и первым делом начал потрошить минибар, пару бутылок, и еще, а после звонок на ресепшен. Пил мужчина молча, зло, будто мог утопить в алкоголе обиду, что истязала его изнутри.       Проспал он всего несколько часов — если это вообще можно было назвать сном. Больше похоже на то, как теряют сознание после удара в челюсть, когда удар приходится снизу, бьет рикошетом, будто сам мозг содрогается.       Прорезая глаза от ярких солнечных лучей, комната казалась странной, сплюснутой, искусственной. В горле — мерзость, будто наждак шкребёт. Финкс стиснул зубы, сел на кровать, уставившись в пол и единственное что смог сказать — Блять. — Он поднялся, направился в ванную, холодная вода освежила его, вернула самообладание.       Выбредая обратно в спальню, нащупал телефон, лежащий в белых отельных простынях. Он набрал единственного человека, кому мог доверить такое дело — Шалнарка. Тот ответил почти сразу. — Йо, — голос был бодрый, как всегда по утрам. Шалнарк терпеть не мог вечера, зато утро любил так, словно ему за это платили. Финкс молчал пару секунд, собираясь с мыслями. Он чувствовал себя так, как будто его впервые в жизни оставили одного. Это было унизительно и бесило до чёртиков в кулаках. — Нужно кое-что узнать, — процедил он сквозь зубы. — Поможешь? Шалнарк усмехнулся: — Что случилось? Ты звучишь, как пацан, у которого взяли самокат погонять и не вернули. Финкс агрессивно выдохнул в трубку. Он мог бы сейчас разбить этот телефон о стену, но сдержался. — Ты поможешь или нет? — Ладно, ладно. Что тебе надо? Финкс коротко объяснил про выставку, про Камилу и ублюдка. Без подробностей, Шалнарк не дурак, сам всё поймёт. — Скинь её номер, — спокойно сказал тот. — Я дам тебе доступ ко всему, что связано с её телефоном: чаты, аккаунты, почту, местоположение. Может даже камеры вокруг неё пробью, если понадобится. Финкс переслал номер. Пять мучительных минут спустя пришло первое сообщение от        Шалнарк: «Подключение установлено. Теперь ты знаешь о ней всё, что нужно.»       Финкс упаковал свою тушку в родной спортивный костюм, пожеванный, как и он за эту ночь. Он машинально оглядел себя в зеркале: небритость, тяжёлый взгляд. Хрен с этим. Он открыл ссылку. Пальцы, несмотря на всё, работали быстро, чётко. Первым делом он зашёл в её мессенджер. Там было свежее сообщение, отправленное пятнадцать минут назад — Камила переписывалась с какой-то MouSee. Kami: «Собралась. Еду в академию. Нужно подготовить работы, потом повезу их в галерею. Не могу найти адрес в группе, скинешь?» MouSee: «Не удивительно, там срачем заспамили. Вот — Гьортеплатц, 90.» Финкс сжал телефон в руке. Его губы дернулись в странной полуулыбке. — Отлично, малышка, — буркнул он, захлопивая дверь номера. Он вышел на улицу, сел на мотоцикл, завёл двигатель. Рык мотора взорвал утреннюю тишину. Финкс тронулся с места, вливаясь в потоки города. Сегодня он будет рядом. Будет следить. Он вернет свое. Финкс вёл байк грубо, почти на автопилоте, рванул на Гьортеплатц, в сторону галереи, даже не дождавшись, пока она туда приедет. Он хотел первым оказаться там. Пронюхать всё. Увидеть места для засады, для слежки, для чего угодно.       Город мелькал размытыми пятнами в периферийном зрении, но в его голове всё было кристально чётко: жгучее непонимание. Какого чёрта всё обернулось так? Он же всё блять правильно делал. Всё, что этим девчонкам надо: заботился, волновался, был рядом, держал всё под контролем. Из кожи вон лез, чтобы она чувствовала себя в безопасности, чтобы ей даже думать не надо было — только довериться. А в итоге — что? Бросила его. Оттолкнула, как ненужного. Как грязь с ботинок о коврик обстучала. Финкс зло стиснул руль. Костяшки пальцев побелели. — Я был плох? — скривился он внутренне. — Был слишком настойчив? Слишком груб? Или просто слишком живой для твоей дохлой жизни, а, Камила? И ещё этот ублюдок Джерард. Финкс чувствовал, как сквозь виски проступает, жгучая боль ревности. — Ты что, совсем тупая? — мысленно срывался на крик. — Не видишь, в какой опасности крутишься? Или тебе нравится, когда с тобой играют? Думаешь, если мужик вежливый, терпеливый, значит, безопасный? Дерьмо это всё!       Он выдохнул, коротко. Ему хотелось смеяться, от злости. От абсурдности всего происходящего. — Я пытался по-хорошему, — мрачно подумал он, вжимая газ, — правда пытался. Я тянулся, я держал себя в руках… Но я — бандит. Это в моей крови. Если не хочешь по-хорошему — будет по-плохому. И уж поверь мне, Камила, по-плохому я умею гораздо лучше.       Финкс мчал через пустые улицы, стекло зданий, а в груди у него всё плотнее сворачивалась чёрная туча. Он не собирался снова терять. Не собирался снова стоять в стороне, пока его уводят от того, что он выбрал. Он всё узнает о галерее. Он узнает всё об этом Джерарде. И он свернёт ему шею, а нужно будет, то подключит и Фейтана. Это его компетенция.