Первая любовь.

Тошно вспоминать, какой мелкой дурой я была. Но ещё горьче— как усердно пыталась ею не быть. Мой родной город, насквозь серый, с вечно коптящими трубами, будто сотканный из угольной пыли, душил всё живое во мне. Всё красивое, хрупкое, что я прятала, как ребёнок прячет найденный в земле драгоценный камень. Но убивали не только улицы, пахнущие железом и тоской, — убивали те, кто был ближе всех. Я ходила в школу, носила натянутую улыбку на лице. С такой же чужой улыбкой кивала матери. А отец… он моего имени не помнил. Или делал вид, что не помнит. Так, проще.       На редкие карманные деньги я покупала краски, бумагу. Иногда — дешёвые холсты. Искусство стало возможностью говорить правду, ведь иначе я не могла об этом сказать, а молчать, значит умереть. Но как показать это миру? Кому? Где? Мой шахтёрский город был сухой, пыльный, голодный до смысла. В нём не росли ни поэты, ни художники. Только злоба и ненависть в сердцах безамбициозных людей. Если бы не ты… Если бы не ты, я, может быть, и не узнала, что значит жить.       Это был обычный вечер. Мы с одноклассниками купили дешёвую слабоалкоголку в ларьке у вокзала. Пили за гаражами. Кто-то пытался рисовать член маркером на стене — так, ради шутки. Я смеялась вместе со всеми. Смеялась, потому что иначе — не примут. Потом я вернулась домой. В комнату с выкрашенными в белый стенами, с лампочкой на проводке и старым ноутбуком, где всё грузилось по десять минут. Я открыла Twitter. Иногда выкладывала туда работы. Не от своего имени, боялась, что узнают т колени во дворах переломают.       Я назвала её — Эсма. Другая я. Та, которая, флиртующая, уверенная, играющая в жизнь, не ломкая, не грязная, не униженная. И тогда я увидела. Ретвит. Мою работу. На крупной арт-странице. Я пискнула — да, всерьёз. Как пятилетнее дитя, я пищала от радости. А позже ты написал на почту по поводу сотрудничества. Ты не спешил и был очень добр, внимателен, не как коллекционер, куратор и кто ты там..? Ты как будто смотрел издали, ждал, пока я сама к тебе приду. Думаю, ты понял сразу, Эсма не я. Наверное, потому я и раскрыла карты. Но ты не отвернулся, ты стал моим спасением — пропуском в другой мир. На новый семестр после нового года, ты помог мне получить стипендию в коллегиум при университете. Помог мне выбраться. Мои родители не возражали. Им было всё равно. Минус один голодный рот за столом — тоже выгода. — Решай сама, — сказали они. Как всегда.       В живую я увидела тебя только спустя два месяца после начала учебы. Ты был спонсором одной из программ, появлялся редко, но, как говорится, метко. Это было всегда эффектно. Студенты шептались — о тебе, о твоих связях, деньгах. Но для нас, тогда ещё зелёных, ты был куратором. Ты выбрал нас. Меня и её. Мою первую настоящую подругу. С ней не нужно было притворяться. Не приходилось лепить улыбку из вежливости или страха — я могла быть собой. И она любила меня. А я…я любила её. Жизнь закрутилась, как в моих мечтах: выставки, первые продажи, вечеринки с другими художниками, приглашения на совместные проекты. Я стояла посреди этой новой реальности и не верила — всё, о чём я только могла мечтать, вдруг стало возможным. И всё — за каких-то семь месяцев. Ты сказал: — Образ Эсмы нужно сохранить. Настоящее имя, возраст, город — забудь. Это важно. Я согласилась. Мне казалось, я была готова пойти на многое. И что еще?       Да, признаю, мне нравилось всё в тебе. Твои суховатые, блестящие волосы, которые ты вечно перекрашивал то в красный, то снова в чёрный — как будто никак не мог выбрать, кем быть. Мне нравился твой смех. Твои странные, хитрые шутки, которые понимали не все. Мне нравилось выпивать с тобой — и тет-а-тет, и в шумной компании. Нравился запах твоего парфюма, сладковатый, мятный. Нравилось, как ты смотрел, прикасался, как ты молчал. Ты был моим первым мужчиной. Я помню, как дрожали мои руки. Я помню, как я вдыхала твой запах, будто боялась забыть. Мне всё нравилось. До одного момента… — Остановка Гьортеплатц — раздался глухой голос из динамика. Камилу выдернуло из воспоминаний. Она стояла, крепко прижимая к себе огромный холст, неловко балансируя между металлическими поручнями. Автобус вздрогнул, она шагнула к двери. На мгновение показалось, что прошлое ещё держит её за запястья. Но она вырвалась, для новой попытки.

***

      Финкс неторопливо обошёл здание, прячась в ритме прохожих, и нашёл, что искал — служебный проход сбоку. Обычная дверь, почти незаметная, ничем не выделяющаяся на фоне стеклянной стены. Замка, по сути, не было: только карточка-пропуск. Он буркнул: — Эта страна меня убивает своей наивностью. Доверяй и улыбайся, ага, конечно. Оглядевшись, Финкс легко надавил на ручку, одновременно вставляя в щель тонкую пластину — быстрая работа пальцами, почти незаметная. Через пару секунд замок щёлкнул, и дверь приоткрылась. Внутри была лестница — бетонная, холодная, ведущая вверх. Финкс поднялся быстро, бесшумно и меньше, чем через минуту, он оказался на крыше. Сверху всё было видно как на ладони: стеклянный купол галереи, блестящий под слегка облачным небом, просвечивал до самого пола. Он отошёл к краю, присел на корточки за вентиляционной будкой и наблюдал. Сквозь купол было видно, как внутри суетятся работники: фиксируют гипсокартон, расставляют светильники. И тут Финкс заметил движение. На площади показалась эффектная девушка, тащащая огромную плоскую коробку, перевязанную скотчем и канцелярскими верёвками. Лицо показалось ему знакомым. Он прищурился. — Видел тебя… — промелькнуло в голове. — Возле академии. Одногруппница, наверное. Девушка с трудом доковыляла до входа, ей помог кто-то из сотрудников, быстро подхватив коробку. Она благодарила и заходила внутрь. Финкс напрягся. Он ожидал её, свою Камилу. И точно — через пару минут он увидел как ветер раздувает черные пряди вырвавшиеся из прически. Она шла осторожно, волоча большую картину, завёрнутую в плотную прозрачную плёнку, перемотанную слоями скотча. Работа была почти с неё ростом. Финкс задержал дыхание. Камила выглядела совсем иначе, он уставился на неё, не в силах оторваться, как будто каждый её шаг что-то внутри него сжимал. Она подошла к входу, переговорила с охранником, подписала что-то, и исчезла внутри. Финкс выдохнул медленно, с глухим раздражением. — А для меня ты так не наряжалась, ни разу.       Он поднялся, стряхнул с себя оцепенение и двинулся к тому же служебному входу. Спустился вниз по лестнице, держа в уме маршрут: не попасться камерам, не привлекать внимания. На первом этаже сразу у выхода он заметил на стене план эвакуации — простую белую схему с красными стрелками. Финкс прижался спиной к стене и принялся изучать её. — Основной зал здесь… боковые склады тут… служебные помещения там…бар в подвальном — мысленно отмечал он. — Если что-то пойдёт не так, выходы — вот здесь и здесь. Он усмехнулся. — Боже, да вас разнести — дело минуты. Он спускался ниже, но обернувшись посмотрел через стеклянную перегородку в основной зал. Камила ставила свою работу на пол, распечатывала скотч, аккуратно освобождая картину. Он наблюдал за ней, чувствуя, как внутри растёт тяжёлое, горячее напряжение: — Я всё равно рядом, малышка. Даже если ты меня не видишь.       Финкс знал, что пока будет молчать. Нужно терпеть. Но недолго. Очень скоро он напомнит о себе так, что она уже не сможет сделать вид, будто он пустое место. Финкс крался вдоль серости стены, сливаясь с мраком технического коридора. Здесь пахло древесиной, влажной пылью и хлоркой. Камеры — в основном у главного входа и по углам залов. Этот уровень, полустройка-полузадворки — редко освещаемая зона. Идеальное место для замены кожи.       Из-за угла послышались шаги — лёгкие, ритмичные, не настороженные. Охранник. Молодой. Обычная смена, скучный день. Финкс вжался в нишу между вентиляционными трубами. Он сосчитал до трёх. Охранник свернул за угол — и тут же его встретил локоть. Удар — точно в висок, под нужным углом, в нужной доле секунды. Без всплесков крови, без стона. Финкс перехватил тело на лету, аккуратно опустил на пол. — Не твой день, дружище — выдохнул, почти сочувственно. Рука — к затылку. Одно короткое движение, звон костей. Шея хрустнула. Он проверил камеру на стене — нерабочая. Лампочка давно не мигает. Повезло. Все было легко: стянул чёрный костюм, свернул в комок свою одежду. Карманы — рация, ключ-карта, электрошокер. Всё на месте. Финкс не торопился. Он знал: спешка — причина глупых ошибок. Где спрятать тело? Слева — дверь с кодовым замком. Табличка слегка покосилась: СКЛАД-БАР. Он поднёс карту охранника — замок послушно щёлкнул. Внутри темнота, резкий холод, пахло мясом и алкоголем. Морозильная камера, судя по трубам. Идеально, не завоняется. Финкс втянул тело внутрь, запихнул под мешки с льдом и ящик с бутылками. Засунул и свой рваный спортивный костюм. Не страшно, у него их несколько. Закрыл. Проверил — всё глухо. Белая рубашка обтянула рельеф мужского тела, а пиджак пришелся идеально. Только туфли немного сдавливали ноги, но не беда, ради неё можно и потерпеть. Теперь он был “одним из них”. На поясе у него висела рация — он прицепил её ближе к уху и включил. Шумели короткие переговоры :— “Группа один, приём.” — “Подтверждаю. В секторе В всё спокойно.” Он молча усмехнулся. Всё слишком просто, странно. Теперь он был внутри, неотличимый от других, с доступом туда, куда обычным посетителям вход был закрыт. И Камила, и Джерард — никто и не подозревал, как близко он был. — Я рядом, малышка. Теперь — ближе, чем тебе бы хотелось.

***

      

***

      Камила осторожно пронесла свою работу через огромный зал галереи. Под ногами скользил тёплый свет: широкие окна пропускали мягкие полосы утреннего солнца, от которых белые стены казались ещё ярче, почти слепящими. Всё здесь было светлым, правильным, геометрически выверенным. Стекло, белоснежные стены, и тёмный паркет — скандинавский минимализм, в котором её серо-золотая работа выглядела почти чужеродно. Словно занесённая сюда ветром с другого континента. Она оставила полотно у стены рядом с коробкой Кары. Марк и Дэнис активно переговаривались с Карой и направлялись в сторону Камилы. Красивая блондинка, всегда накрашенная, громкая, но её яркость не была раздражающей. Нет — в ней была именно та театральная природа, которая делает человека центром любой компании. Порой утомительно, но невозможно было не признать: Кара знала, как собирать взгляды. — Привет, Камилла, — весело махнула ей Кара, отчего золотые браслеты на её запястье мелодично звякнули. Камила кивнула, не улыбаясь. Обычно она держалась в стороне — наблюдала, слушала. Ей не нравилось быть на виду. К ребятам подошёл кто-то ещё — новый, незнакомый. Камила его почти не знала: кажется, он был из старшей группы, а может, и вовсе просто помогал организаторам. Высокий, худой, с вечно опущенным подбородком и нервными руками. Камила опустила глаза, пряча неловкость за изучением кончиков туфель. И в этот момент — словно специально рассчитав мгновение — раздался голос Джерарда. Гулкий, слегка ленивый, желчь радости буквально изливалась из него. — Всем доброе утро! Оставляем работы здесь. Всё развесят профессионалы, — он усмехнулся уголком губ, проходя мимо, — а сейчас… предлагаю отпраздновать нашу будущую славу. Идём со мной. — Он взмахнул рукой, показывая на боковой кабинет, дверца которого была приоткрыта.       Внутри уже было рабочее место и несколько бежевых диванов для переговоров. Ребята заметили бокалы с шампанским и клубнику на столе. Академический шик на минималках — но всё выглядело тепло и заманчиво. Кара засмеялась, переглянувшись: заурядная утренняя подготовка к выставке превращалась в маленький праздник. Камила шла последней, неловко прижимая к себе руки. В узком коридоре, на секунду, Джерард оказался рядом. Его рука скользнула ей на талию — легко, будто случайно зацепил, но слишком уверенно для случайности. Тёплая ладонь играла с тонкостью её тела — так, что Камила на долю секунды затаила дыхание.Он наклонился к её уху: — Ты прекрасна сегодня, — прошептал он, так близко, что его губы почти коснулись её кожи. — Твоя спина…мм…всегда доводила меня до безумия. Она не ответила, не обернулась. Просто молча продолжила идти. Внутри кабинета царил лёгкий полумрак. Кара и Марк уже вполголоса о чём-то смеялись, Дэнис снимал сториз на телефон, крутя в руках бокал. Незнакомец молча стоял у стены, будто не знал, как вписаться. Камила взяла бокал только потому, что так было проще. Так она могла чем-то занять руки, спрятать дрожь в пальцах. Она слушала краем уха разговоры, иногда бросая короткие взгляды на Джерарда. Он был в своей стихии: играл, шутил, задавал вопросы каждому, вовлекая в лёгкий разговор.Но иногда — иногда — его глаза задерживались на ней чуть дольше, чем стоило бы. В этих взглядах было что-то тёмное, невысказанное. Камила чувствовала это кожей. Она знала: он смотрит не просто так. В этих улыбках, в лёгких касаниях, в приглушённом смехе витала угроза, сладкая и липкая. Шампанское шипело на языке, слишком быстро поднимаясь к голове. В комнате стало тесно от запаха духов, клубники и игристого. — Ну что, — воскликнул Джерард, — за вас, господа! — За нас! — радостно подхватила Кара, чокнувшись с ним. Камила только приложила бокал к губам. Глоток был маленьким, осторожным. Ты здесь чужая, — прошептал внутренний голос. Чужая среди этих весёлых, уверенных в себе людей.                   Джерард обошёл комнату и снова оказался рядом. На этот раз его рука скользнула вдоль её предплечья, едва касаясь. — Поговорим после? — тихо спросил он, наклоняясь. Камила промолчала.В голове шумело. Что он задумал? Почему сейчас? Почему снова? Краем глаза она заметила, как Джерард отходит к двери, вытаскивает телефон, быстро печатает что-то и скрывается за дверью. Они расселись полукругом. Картина была почти идеальной: Кара, сияющая своей яркостью, Марк и Дэнис, переглядывающиеся, тихоня-заика, смотрящий на Джерарда, как на бога. И Камила — подкидыш. Джерард развалился на кресле, вальяжно раскинув руки на подлокотники. Его взгляд скользил по ним всем, оценивая, считывая настроение. И когда он заговорил, голос его казался мёдом: — Послушайте меня внимательно, я не просто куратор, коллекционер, общественный деятель. Я создаю что-то большее. Семью. Движение. Я дарю вам бессмертие. Он говорил медленно, подчёркивая каждое слово, вкладывая в голос обещания великих высот. Ребята наклонились ближе, завороженные. — Я хочу собрать лучших. Тех, кто будет не просто рисовать — тех, кто будет менять мир. Вы — именно такие. Я вижу это. Он поднял бокал. Тост, лёгкий звон стекла. — С вас — только доверие. И десять процентов. Смешные деньги за такую возможность, верно? Кара захлопала в ладоши. Марк кивнул так, будто боялся, что его не примут. Даже заика радостно подался вперёд, губы его дрожали от волнения. Джерард внутренне усмехнулся: Какие же вы предсказуемые. Он встал и подошёл к каждому, будто скрепляя невидимый контракт: — Кара, твоя энергия… тебя нельзя остановить. Ты как шторм. Она вспыхнула от счастья. — Марк, твоя работа с фактурой… ты заставляешь полотно дышать. Это редкий дар. Он аж не знал куда себя деть от смущения. — Дэнис, в твоей живописи есть тонкость и дыхание. Без вульгарности. Это очень дорого стоит. — А ты… — он наклонился к тихоне, почти шепча. — Ты умеешь видеть то, что другим недоступно. Твои картины — это двери. И я хочу, чтобы в них заглянуть мог каждый в этом мире.       Тихоня едва не расплакался от такой радости. Он вернулся к Камиле последней. Остановился перед ней, заглядывая в глаза. — Ты особенная. Ты знаешь это, правда? Твои работы — как древние рукописи. Их хочется изучать. Для меня ты не просто художник. Камила смотрела на него без улыбки. Глаза её были ясными, холодными. Она видела его насквозь. Но вслух только коротко кивнула, опустив взгляд.       “Бессмертие”, “Слава”, “Семья”… — с пренебрежением подумала она. Слова-ловушки. Джерард ещё раз обвёл их всех взглядом, полным мнимого участия. — Ну что, мои хорошие, — протянул он. — Пойдём проверим, как наши дети выглядят в этом храме искусства? Шампанское сделало своё дело: все охотно поднялись, смеялись, подшучивали друг над другом. Шаткость на ногах списали на веселье. Когда они проходили через зал, Джерард заметил странного охранника, стоящего у противоположной стены. Тот наблюдал слишком внимательно. На мгновение их взгляды пересеклись. Что-то неприятно шевельнулось в груди Джерарда. Но он тут же отмахнулся.        — Черт с ним. Новенький, может, шпионит за порядком. Главное — сегодня всё закрыть. —Он повёл их вдоль стен, показывая, как шикарно смотрятся их работы. Под каждым полотном была подписана карточка с их именем. Кара захихикала от счастья. Марк достал телефон и снова начал судорожно снимать. Джерард подошёл к каждому полотну и, словно дирижёр, снова раздал щедрые комплименты:— Здесь такой риск — почти удар в сердце! — Эти цвета кричат — и одновременно молчат. Гениально. Ребята сияли, как школьники, получившие пятёрки. Камила созерцала этот кошмар и умирала. Можно ли умереть от испанского стыда? В её голове стучало одно и то же: Всё это спектакль. И я просто наблюдатель. Просто зритель.

      Когда они дошли до конца зала, Джерард остановился, повернулся к ним и сказал: — Друзья мои. Я думал устроить ужин вечером. Но планы поменялись. Только что мне написал один важный человек — есть шанс договориться об ещё одной выставке. Он сделал паузу, глядя каждому в чуть расстроенные глаза. — Поэтому я предлагаю — поехали прямо сейчас. Отметим это как следует. Кара подпрыгнула звеня своими побрякушками: — Конечно! Дааа! Марк закивал так активно, что чуть не уронил телефон. Даже тихоня начал что-то восторженно мычать. Только Камила медленно опустила взгляд. Её пальцы сжали ткань блузы.Она знала: это уже не просто вечеринка. Это — начало её конца. За спиной, у дальней стены, “охранник” молча повернул голову в их сторону. — Чёрт, они что куда-то собираются? Он не ожидал этого. Не сейчас. Финкс резко отступил обратно в коридор, затем, воспользовавшись моментом, скользнул к чёрному выходу. Дверь тихо щёлкнула, выпуская его на задний двор арт пространства, где царила тишина. Финкс быстрым шагом направился к переулку, где ранее и оставил мотоцикл. Грязноватый, с блестящими серебром деталями — он совершенно не подходил к строгому костюму, в котором был Финкс. Но сейчас не до внешности. Главное — не упустить и не спалиться. Он натянул шлем, застегнул его в два движения. Стук каблуков, смех, дверцы машин — звуки с передней стороны галереи доходили глухо, но были достаточно отчётливы. Они уже вышли. Финкс выехал со двора и осторожно свернул в проезд между зданиями, стараясь не выдать себя шумом двигателя. Он увидел, как компания рассаживается по такси. Кара что-то громко рассказывала, Марк смеялся, Джерард уже диктовал адрес. А его возлюбленная стояла чуть в стороне, молчаливая, встревоженная, такая же хрупкая, как в тот вечер, когда они познакомились. Финкс остановился за углом, прислушался. — Поехали, праздновать как следует. — Донёсся голос Джерарда. Дверцы громко захлопнулись. Такси тронулись с места. Финкс переключил передачу, вырулил на дорогу, оставаясь на нужной дистанции. Он ехал за ними — терпеливо, не спеша, плавно, в стороне от основного потока. Где бы они ни оказались — Финкс должен быть рядом и защитить её.