Часть 3

Дворец Топкапы. Её отчаянный призыв оказался услышан высшими силами, благодаря чему, мудрая Валиде Кёсем-султан сразу после того, как её самодержавный сын откровенно отчитался перед ней о ходе пятничного приветствия на главной дворцовой площади и намазе в главной столичной мечети и высказал перед Валиде благородную затею о том, чтобы на днях выйти в народ для того, чтобы встретиться с пострадавшими от страшной эпидемии горожанами, а заодно узнать у них об их нуждах, стоявшая всё это время возле окна и в непроглядной тени, предусмотрительная Валиде Кёсем-султан, наконец, тщательно всё как следует, обдумав, мудро рассудила: --Это, конечно, всё очень благородно с твоей стороны, Мурад, только твои действия, слишком рискованные. Пусть, ты и регулярно пьёшь защитную профилактическую настойку, сваренную Санавбер-хатун, но всё равно рисковать своей жизнью, не стоит. Не забывай о том, что на тебе держится вся наша династия вместе с благополучием Османской Империи.—невольно приведя это к тому, что между самодержавными матерью с сыном воцарилось очередное долгое, очень мрачное молчание, во время которого Кёсем-султан крайне бесшумно подошла к парчовой тахте, на которой уже сидел Султан Мурад, измождено вздохнувший: --И, что же мне тогда делать, Валиде?! Как утешить мой многострадальный народ, понёсший непереносимые потери!—и, не говоря больше ни единого слова, обхватил голову сильными мужественными руками, невольно приведя это к тому, что Валиде Кёсем-султан с плавной грациозностью села рядом с ним на тахту и, ласково гладя по пунцовым бархатистым щекам с понимающим печальным вздохом мудро рассудила: --Молись за скорейшее избавление всей нации от страшного недуга в главной мечети Стамбула и отдай распоряжение пашам раздавать народу милостыню и приносить жертвоприношение, кормя обездоленных жертвенным мясом, либо блюдами из него.—благодаря чему, самодержавные мать с сыном, на мгновение встретились друг с другом пристальными, полными невыносимой душевной печали с благоразумием, взглядами, также мысленно признаваясь себе в том, что Атике-султан ещё, крайне внезапно притихла и не устраивает больше никаких скандалов с нападками, что им, тоже, очень сильно не нравилось, внушая невыносимые опасения в том, что, скорее всего, она, просто притаилась, притворившись паинькой, и выжидает подходящего момента для того, чтобы выкинуть что-то такое, от чего им всем придётся очень плохо. --Но тогда мои паши с высокопоставленными сановниками, представителями религиозных конфессий с начальниками воинских подразделений пойдут на отчаянные риски своих жизней, Валиде!—наконец, нарушив и без того, чрезмерно затянувшееся мрачное молчание, которое уже изрядно начало действовать им обоим на ревы, вновь тяжело вздыхая, заметил Султан Мурад, который, на мгновение закрыл светлые глаза, словно пытаясь тем-самым, немного успокоиться и собраться с мыслями, что далось ему, крайне непросто и, открыв, вновь, полные глубокой мрачной задумчивости, светлые глаза, вдумчиво посмотрел на дражайшую Валиде-султан, из соблазнительной упругой груди которой вырвался новый печальный вздох, с которым она мрачно констатировала: --Все они твои верноподданные рабы, удел которых рисковать жизнью, ради сохранения благополучия твоего Султаната и наших жизней, Мурад! Такова их судьба! Смирись!—невольно приведя это к тому, что между ними, вновь воцарилось долгое, очень мрачное молчание, во время которого они, не переставая, продолжали всматриваться друг в друга, что продлилось ровно до тех пор, пока мыслями молодого Падишаха, снова ни завладела его очаровательная юная русская возлюбленная по имени Санавбер-хатун, которая, вполне себе возможно, что сейчас уже отдыхала в своей уютной комнате, расположенной на этаже для фавориток, даже не догадываясь о том, на сколько, сильно, оказались ошибочными его догадки, ведь, всё было, абсолютно не так. Санавбер-хатун, снедаемая праздным любопытством с непреодолимым желанием, во что бы то ни стало, лично познакомиться с Билги-хатун, для чего и, сопровождаемая одним из старших евнухов по имени Бюльбуль, с царственной уверенностью вошла в одну из соседних с собой просторных светлых комнат, расположенных на территории фавориток, предварительно терпеливо дождавшись момента, когда младшие евнухи-стражники, замерев перед любимицей Падишаха в почтительном поклоне, крайне бесшумно открыли тяжёлые дубовые створки широкой двери в тот самый момент, когда, отрешившаяся от всего внешнего мира, Билги-хатун, удобно расположившись на бархатной тахте возле окна, что-то сконцентрировано рисовала в тетради с кожаной обложкой углём, благодаря чему, даже не заметила того, как в комнату к ней важно вошли Санавбер-хатун вместе с Бюльбулем-агой, последний из которых и привлёк к ним внимание рыжеволосой греческой наложницы, обратившись к ней: --Билги-хатун!—чем мгновенно вывел девушку из её глубокой мрачной задумчивости и, заставив незамедлительно отложить тетрадь для рисования, вовремя спохватиться и, встав с тахты, замереть в почтительном приветственном поклоне перед старшим евнухом с дражайшей султанской икбаль. --Бюльбуль-ага, простите меня за то, что, совсем не увидела того, как вы пришли!—быстро пролепетала юная греческая наложница, хорошо ощущая то, как пылают от смущения бархатистые щёки, а трепетное сердце колотится в соблазнительной упругой груди, как сумасшедшее, а между тем, стоявшая немного в стороне от наложницы со старшим агой, Санавбер-хатун с нескрываемым интересом внимательно рассматривала девицу с головы до кончиков туфлей, мысленно замечая то, что у коварной Атике-султан вкус неплохой, ведь гречанка, действительно необычайно хороша собой и способна увлечь Повелителя, очень надолго, чего ни в коем случае нельзя допустить, в связи с чем, сдержано вздохнула, обращаясь к старшему евнуху: --Значит, вот кого Атике-султан готовит мне с Баш Хасеки Айше-султан в соперницы, Бюльбуль-ага?! Красивая! Вот только хватит ли ей достаточно ума для того, чтобы не подставлять свою жизнь смертельной опасности, толкая под удавку безмолвного палача и мешок, в котором её, непременно отправят на дно Босфора в случае, если она продолжит идти на поводу у коварной Атике-султан, поощряя все её хотелки с интригами?!—чем вызвала в старшем евнухе понимающий взаимный не менее печальный вздох, с которым он заключил: --Поживём-увидим, Санавбер-хатун! Время покажет!—что одобрилось грациозным плавным кивком золотоволосой головы султанской фаворитки, которая, не говоря больше ни единого слова, медленно развернулась и, сопровождаемая верными служанками с Михрибану-калфой, отправилась в хамам для того, чтобы заняться активными приготовлениями к вечернему романтическому свиданию с Повелителем, провожаемая взглядами Билги-хатун с Бюльбулем-агой, полными глубокой мрачной задумчивости и том, что греческой наложнице необходимо тщательно всё обдумать и решить то, на чьей стороне ей лучше быть, если хочется жить долго и счастливо, но понимала одно, что занимать сторону Атике-султан, больше нельзя—опасно для жизни. Но, а, что же касается очаровательной юной Санавбер-хатун, то вся процедура омовения вместе с массажем и втиранием в кожу ароматных масел заняла несколько часов, благодаря чему, за окнами великолепного дворца Топкапы постепенно стемнело, и вечер вступил в свои законные права, а очаровательная юная русская золотоволосая наложница уже стояла посреди своей скромной, но, всё равно по-своему уютной комнаты в лёгком медном мерцании пламени от, горящих в золотых напольных канделябрах, свечей, облачённая в шёлковое красное, как кровь, красивое платье, обшитое серебром. Санавбер-хатун окружали другие рабыни, которые под бдительным присмотром Михрибану-калфы вплетали в роскошные густые волосы рубиновые и бриллиантовые нити и опрыскивали её цветочными духами, что-то между собой воодушевлённо обсуждая, до чего Санавбер-хатун не было никакого дела, а всё из-за того, что была глубоко погружена во мрачную задумчивость о том, как ей лучше следует поступить с Билги-хатун, прекрасно понимая, что ради сохранения их общего благополучия, девушку необходимо убить, либо выдать замуж за какого-нибудь знатного сановника, либо ремесленника, но с другой стороны; коварная Атике-султан прикажет верным слугам найти на невольничьем рынке и воспитать новую рабыню так, чтобы, в последствии пустить её против ненавистных Баш Хасеки Айше-султан с Санавбер-хатун, чего юная русская наложница не могла, да и не хотела допустить. Выход был один—избавиться от самой Атике-султан. Только каким образом? Убить?! Но, ведь покушение на представителя султанской династии каралось одним лишь способом—казнью, а точнее, добровольно вручить себя в крепкие безжалостные руки безмолвных палачей, которые непременно затянут удавку на её шее, но, а, затем, зашив в кожаный мешок, утопят в Босфоре под покровом ночи, из-за жуткого понимания о чём, Санавбер-хатун измождено вздохнула и, собравшись постепенно с мыслями, распорядилась: --Ну, всё, девушки! Мне пора отправляться к Повелителю, а он ждать не любит!—и, не говоря больше ни единого слова, подала повелительный знак гаремным стражникам о том, чтобы они незамедлительно открыли перед ней тяжёлые дубовые створки широкой двери, что те незамедлительно выполнили беспрекословно. Это позволило очаровательной юной Санавбер-хатун, наконец, выйти из своих покоев и уверенно направиться к лестнице, ведущей в общую комнату султанского гарема, где все его многочисленные обитатели постепенно завершали свои повседневные обязанности и готовились к вечернему намазу и ужину, о чём-то между собой беззаботно переговариваясь и весело смеясь, совершенно не обратив внимания на то, как очаровательная юная русская наложница, сопровождаемая верными слугами с Михрибану-калфой, наконец, подошла к лестнице и принялась с плавной грациозностью, уверенно спускаться по мраморным ступенькам вниз, по-прежнему глубоко погружённая во мрак своей задумчивости, из-за чего совсем не заметила того, как уверенно спустилась вниз и, пройдя немного по просторной гаремной мраморной комнате с изразцами, колоннами и витражами, подошла к широким арочным воротам. Там у самого выхода из гарема свою очаровательную юную подопечную уже терпеливо ждала, погружённая в глубокую мрачную задумчивость, ункяр-калфа Лалезар, привлекательное моложавое лицо которой озаряла доброжелательная, очень искренняя улыбка, с коевой молодая женщина оценила по достоинству чарующий облик русской наложницы, благодаря чему, одобрительно кивнула темноволосой головой и честно заметила: --А ты сегодня выглядишь, особенно хорошо, просто самая настоящая неистовая страсть, способная свести с ума Повелителя, Санавбер! От тебя исходит такое пламя, что, находясь рядом с тобой, можно легко обжечься.—чем ввела юную подопечную в нескрываемое смущение, благодаря чему, девушка почтительно поклонилась и, застенчиво улыбнувшись мудрой наставнице, чуть слышно выдохнула: --Да, позволит нам с Повелителем милостивый Аллах зачать в эту ночь благословенного Шехзаде, Лалезар-калфа!—что подержалось взаимным вздохом ункяр-калфы: --Аминь, Санавбер!—невольно приведя это к тому, что от внимания ункяр-калфы не укрылось то, с какой искренней нежностью Санавбер-хатун приложила руки к своему ещё плоскому животу, застенчиво улыбаясь и не обращая никакого внимания на, пылающие смущением, бархатистые щёки, что сделало девушку ещё более очаровательной, но, не смотря на это, её бездонные голубые, как небо в ясную безоблачную погоду, глаза выражали невыносимую душевную тревогу, вызванную внезапным появлением в гареме Билги-хатун и, затеваемыми Атике-султан, новыми коварными интригами, что не давало никакого покоя хрупкой, словно горный хрусталь, душе Санавбер-хатун, в связи с чем, из её соблазнительной упругой груди вырвался новый измождённый вздох, с которым она обратилась к ункяр-калфе с просьбой: -- Присматривайте за Билги-хатун и за Атике-султан, Лалезар-калфа для того, чтобы при первой возможности предотвратить свершение непоправимого!—что оказалось, итак хорошо понятно предусмотрительной ункяр-калфе, которая сдержано вздохнула и с всё той же доброжелательной улыбкой, душевно заверила свою очаровательную юную подопечную: --Об этом можешь не беспокоиться, хатун! Мы с Хаджи-агой, итак внимательно присматриваем за ними. Лучше сконцентрируйся на том, чтобы приятно провести время в жарких объятиях Повелителя. Лалезар-калфе удалось, хоть немного взбодрить Санавбер-хатун, благодаря чему, она постепенно отбросила в сторону все мрачные мысли и, немного повеселев, опять почтительно поклонилась ункяр-калфе и с доброжелательной улыбкой пообещала: --Хорошо, Лалезар-калфа. Пожалуй, я прислушаюсь и внемлю вашим мудрым советам с наставлениями.—и, заметив, приблизившихся к ней, молодых калф с евнухами, возглавленных Михрибану-калфой, которые мгновенно окружили Санавбер-хатун и, получив благословение от ункяр-калфы, повели повели наложницу в главные покои. И вот, спустя, буквально, пару-тройку минут, они уже все шли по полутёмным мраморным коридорам дворца, идя в направлении покоев Султана Мурада, не обращая никакого внимания на кромешный мрак, лишь слегка разбавляемый лёгким медным мерцанием, исходящим от, горящего в чугунных, встроенных в стену, пламени факелов, на что, погружённая в глубокую мрачную задумчивость, Санавбер-хатун не обращала никакого внимания, что ни укрылось от внимания её верной Михрибану-калфы, которая заботливо обняла юную подопечную и, доброжелательно ей улыбаясь, мудро рассудила, смутно надеясь на взаимопонимание девушки: --Не думай об Атике-султан с Билги-хатун, Санавбер! Они того не стоят! Лучше постарайся сконцентрироваться на вашей с Повелителем романтической ночи!—что подействовало на Санавбер-хатун убеждающее и благоразумно, в связи с чем, она одобрительно кивнула златокудрой головой и чуть слышно выдохнула: --Я, конечно постараюсь сегодня ни о чём не думать постороннем, Михрибану-калфа, хотя это и будет сделать, крайне непросто, если учитывать насыщенные события этого дня и появление тех, кого меньше всего хотелось бы видеть в гареме! Между ними, вновь воцарилось длительное молчание, во время которого процессия даже не заметила того, как постепенно дошла до коридора, ведущего в главные покои, у входа в которые их встретил Силахдар-ага, бесстрастно взглянувший на них всех и бесстрастно проговоривший: --Повелитель отдыхает! Возвращайтесь в гарем!--благодаря чему Санавбер-хатун вздохнула с огромным облегчением, ведь это означало, что хальвет отменяется, из-за чего она уже приготовилась развернуться и отправиться в свои покои, как, в эту самую минуту услышала, не терпящие никаких возражений, слова Михрибану-калфы, обращённые, непосредственно, к хранителю главных покоев Силахдару-аге: --Мы прекрасно знаем о том, что Повелитель отдыхает, иначе он бы ни позвал к себе Санавбер-хатун! Поэтому можешь пропустить наложницу вовнутрь и не заставлять нашего Повелителя томиться ожиданием!--перед чем хранитель покоев не смог найти значительно весомых аргументов для того, чтобы препятствовать и, покорно отойдя в сторонку, подал знак стражникам о том, чтобы они незамедлительно впустили рабыню вовнутрь. Те всё поняли и, не поднимая головы, покорно распахнули перед ней деревянные створки, что позволило юной девушке, вновь измождённо чуть слышно вздохнуть и робко пройти во внутрь, после чего створки за её изящной стройной фигурой закрылись вновь, обдавая всех приятным лёгким дуновением и намекая на то, что вся сопровождающая процессия может быть свободна. Калфы с агами всё поняли и, не медля ни минуты, развернулись и отправились обратно в гарем, провожаемые одобрительным взглядом Гиацинта-аги, вздохнувшего с огромным облегчением. А между тем, юная наложница уже стояла перед ним на круглом пёстром ковре с золотой бахромой и танцевала с необычайной плавностью и грацией, из-за чего каждое её изящное ритмичное движение давалось ей с лёгкостью и даже игривостью, не говоря уже о том, что лицо озарялось кокетливой чувственной улыбкой, берущей в добровольный сладостный плен юношу, заворожённо наблюдающего за каждым её движением и лениво поедающего фрукты из серебряной вазы, что лишь ещё сильнее забавляло юную девушку, бросающую на возлюбленного чарующие чувственные взгляды, заставляющие парня, всего трепетать от, переполняющих его, пламенных чувств, от которых его трепетное сердце учащённо колотилось в мужественной мускулистой груди, что нельзя было сказать о его, выражающих невыносимую печаль, серо-голубых глазах, что ни укрылось от внимания самой юной девушки, мгновенно прекратившей танец и, подав грациозный повелительный знак музыкантам о том, что они могут быть свободны, немного выждала после их ухода и, плавно подойдя к избраннику, села ему на мускулистые колени и, заботливо обвив его мужественную шею изящными руками, внимательно всмотрелась в серо-голубую завораживающую ласковую бездну глаз любимого мужчины и, проявляя к нему искреннее участие, доброжелательно и крайне осторожно, чуть слышно попросила: --Мурад, пожалуйста, расскажи мне о том, что тебя так сильно мучает, любовь моя! Может, я смогу, как-нибудь помочь тебе избавиться от невыносимой душевной печали, не дающей тебе никакого покоя.—что заставило молодого мужчину, измождённо вздохнуть и, ничего не скрывая, поделиться с возлюбленной, самозабвенно теребя её золотистые локоны, источающие приятный земляничный аромат: --Я сегодня ездил в мечеть моего горячо любимого, но, ныне покойного отца Султана Ахмета, где совершал намаз, но, а, когда уже выходил из неё, то увидел, столпившихся там горожан. Вид у них был жалок, да и это, вполне себе понятно, ведь многие из них болеют и голодают! Мне до боли в сердце жаль их! Я даже хочу на днях выйти в народ и попытаться, хоть как-то им помочь, либо, хотя бы, просто немного утешить.—что заставило очаровательную юную Санавбер-хатун, внутренне всю, напрячься и ощутить острый укол обжигающего, как лёд, невыносимого беспокойства за его здоровье с жизнью, отчётливо отразившимся в её бездонных голубых глазах и проявилось в виде нового печального вздоха: --Вы сами решаете то, как Вам лучше поступить для успокоения собственной совести, Повелитель! Кто я такая для того, чтобы высказывать Вам своё мнение?! Никто! Всего лишь бесправная рабыня-наложница!—что не укрылось от внимания молодого Падишаха, вызвав в нём понимающую доброжелательную улыбку, с которой он, вновь ласково принялся гладить наложницу по румяным бархатистым щекам, ставшими мокрыми от, скатившимся по ним тонкими прозрачными ручьями, предательских горьких слёз, вызванных невыносимой душевной болью от его жестоких слов, сразивших её, подобно острому лезвию кинжала, натолкнув Султана Мурада на отчаянную мысль о том, что Санавбер-хатун, наконец-то, влюбилась в него и теперь невыносимо страдает от его безумного решения пойти в народ, рискуя жизнью от, вполне себе реальной возможности оказаться быть заражённым чумой, благодаря чему, он, не говоря больше ни единого слова, решительно завладел чувственными мягкими губами дражайшей фаворитки и принялся с неистовой головокружительной страстью целовать их, хорошо ощущая то, как Санавбер-хатун инстинктивно обвила его мускулистую мужественную шею изящными руками, добровольно растворяясь в бурном течении их пламенных взаимных чувств друг к другу и забыв обо всём на свете. Вот только дурное чутьё не подвело Санавбер-хатун, относительно Билги-хатун и Бюльбуля-аги, ведь они, воспользовавшись тем, что до них никому нет никакого дела, уединились в прачечной для того, чтобы спокойно поговорить, чем они и занялись незамедлительно, не обращая никакого внимания на, окутавший их, словно плотному бархатному покрывалу, непроглядный полумрак. --Время пришло, Билги-хатун. Пора избавиться от Баш Хасеки Айше-султан.—настороженно осматриваясь по сторонам и внимательно вслушиваясь в, проносящиеся за пределами прачечной, подобно вихрю, звуки, чуть слышно проговорил Бюльбуль-ага, чем ввёл свою очаровательную юную собеседницу в состояние лёгкого ошеломления, благодаря чему, она потрясённо уставилась на него и незамедлительно спросила: --Но как мы это сделаем, Бюльбуль-ага?—на что у старшего евнуха уже давно созрел, как ему казалось, прекрасный план, которым он, немедленно поспешил поделиться со своей собеседницей, предварительно вытащив из внутреннего кармана форменного кафтана небольшой пузырёк с прозрачной жидкостью, который хорошо скрывался в ладони: --Раз, уж ты прислуживаешь, отныне Санавбер-хатун, то завтра, во время очередной её трапезы, незаметно подольёшь ей яд в еду, а сам пузырёк подкинешь к Айше-султан так, чтобы все подозрения в убийстве фаворитки пало на нашу Баш Хасеки, ведь она, хотя всячески не подаёт вида и даже покровительствует Санавбер-хатун, но, как говорится: «В тихом омуте—черти водятся». Вдруг, за своей любезностью и доброжелательностью она затевает избавиться от, весьма юной соперницы.—невольно приведя это к тому, что, глубоко потрясённая столь коварным планом старшего евнуха, Билги-хатун всё поняла и, надёжно спрятав пузырёк в лифе платья, почтительно откланялась и собралась уже было уйти из прачечной для того, чтобы вернуться в гарем, как, в эту самую минуту, крайне бесшумно распахнулись створки широкой двери, и в прачечную вошла ункяр-калфа Лалезар, оказавшаяся, крайне недовольной тем, что застала старшего агу вместе с наложницей здесь, в весьма тёмном месте, благодаря чему, в её голову, мигом, полезли крайне неприличные порочные мысли, из-за чего она бросила на заговорщиков убийственный взгляд и резко приказала: --Возвращайся в гарем, хатун! Я с тобой позже разберусь!—и, внимательно проследив за тем, как, перепуганная до смерти, наложница почтительно откланялась и спешно убежала, хорошо ощущая то, как бешено колотится в груди трепетное сердце, а бархатистые щёки залились румянцем, Лалезар-калфа накинулась уже на сослуживца с вразумительными словами.—Бюльбуль, ты, что с ума сошёл, тайно встречаясь с наложницей из гарема Повелителя?! Ты, вообще понимаешь, что тебя вместе с Билги-хатун казнят за прелюбодеяние?! Эти обвинительные слова ункяр-калфы, больно ударили старшего евнуха по самолюбию так, словно ему дали звонкую пощёчину, из-за чего он, как ошпаренный, немедленно отпрянул от неё и, отмахиваясь от неё, ошалело затараторил: --Аллах! Аллах! Лалезар-калфа, да как ты могла обо мне подумать такое святотатство, как тайная любовная связь с наложницами?! Я, просто делился с Билги-хатун планом о том, как можно избавиться раз и навсегда от коварной Атике-султан, хотя нам и придётся из-за этого умертвить несчастных Санавбер-хатун вместе с Баш Хасеки Айше-султан!—и подробно рассказал ункяр-калфе все детали своего, крайне коварного плана, что привело её в нескрываемый ужас, благодаря чему, она вся побледнела и, ошарашено выпучив на него карие глаза, принялась нещадно избивать его, ругая всеми допустимыми словами, тем-самым, смутно надеясь, выбить всю дурь из его головы. Но, а, чуть позже, вернувшаяся в гарем, ункяр-калфа Лалезар незамедлительно отправилась в комнату, где проживала Санавбер-хатун для того, чтобы лично проверить и удостовериться в том, что в них всё в порядке, но какого же было её удивление, когда она застала в них Билги-хатун вместе с другими рабынями, занимающихся приборкой, что проходило под пристальным присмотром Михрибану-калфы, дававшей наложницам все необходимые указания, продлившись ровно до тех пор, пока вниманием молоденькой калфы ни завладела ункяр-калфа Лалезар, задавшая один лишь вопрос своей самой способной ученице: --Санавбер-хатун сейчас находится у Повелителя в покоях, Михрибану?—что оказалось хорошо понятно молоденькой калфк, успевшей отчётливо углядеть в выразительных карих глазах ункяр-калфы то, что та чем-то, очень сильно встревожена, благодаря чему и сделав для себя вывод в том, что это её, на данный момент, совершенно не касается, понимающе вздохнула и откровенно ответила: --Да, Лалезар-калфа. Я лично сопроводила хатун в главные покои. Она выглядела, очень счастливой, даже влюблённой.—чем вызвала одобрительный вздох, полный огромного облегчения, у главной гаремной калфы: --Очень хорошо! Я искренне рада за них! Надеюсь, после этой ночи девочка забеременеет!—что поддержалось взаимным вздохом Михрибану-калфы: --Аминь, Лалезар-калфа! Аминь! Между ними воцарилось долгое, очень мрачное молчание, во время которого от их пристального внимания ни укрылось то, как беспокойно вела себя Билги-хатун, чувствуя себя крайне скверно от того, что из-за мстительного безумия Атике-султан, приказавшей ей через Бюльбуля-агу убить сразу обеих горячо любимых Повелителем женщин, тем-самым обрекая саму гречанку Билги-хатун под удавку безмолвного палача, невольно приведя это к тому, что ункяр-калфа решила немедленно предотвратить трагедию тем, что решительно приблизилась к наложнице и, не терпя никаких возражений, потребовала: --Отдай мне ту склянку, что дал тебе сегодня Бюльбуль-ага, девочка! Не бери грех на душу и не подставляй себя под удавку палача! Аттике-султан ни сегодня—завтра отправится в заслуженную ссылку: либо в старый дворец, либо в Девичью башню!—перед чем юная гречанка не смогла устоять и, смутно надеясь на то, что ей станет намного легче, покорно вытащила склянку из лифа красивого шёлкового яркого сиреневого платья, обшитого серебристым гипюром, и молча отдала её ункяр-калфе, выдохнувшей с огромным облегчением.—Так-то лучше, девочка, а теперь возвращайся к своим обязанностям! Билги-хатун, вновь почтительно откланялась обеим калфам и вернулась к своим делам по уборке комнаты, провожаемая одобрительным взглядом ункяр-калфы Лалезар, которая, простояв так какое-то время, пребывая в глубокой мрачной задумчивости, снова присоединилась к Михрибану-калфе. Но, а утром, когда небо оказалось занесено хмурыми тучами, из которых того и гляди хлынет дождь, а может быть ещё и начнётся сильная гроза, дворцовая челядь, занималась обычными повседневными делами, что совсем нельзя было сказать о Султане Мураде с его очаровательной юной русской золотоволосой фавориткой, которые ещё продолжали находиться в сладостных крепких заботливых объятиях Морфея, приятно измождённые ночными любовными утехами, которым предавались на протяжении, практически всей ночи до тех пор, пока ни, выбившись из сил, забылись крепким восстанавливающим, лёжа в нежных объятиях друг друга, что продлилось ровно до тех пор, пока юная Санавбер-хатун, ни почувствовав то, что ей больше не хочется спать, разомкнула голубые глаза и сладко потянулась, чем по неосторожности разбудила горячо любимого молодого Султана Мурада, нехотя открывшего ещё сонные светлые глаза и заметившего то, что его юная возлюбленная уже больше не спит, чуть слышно выдохнул, привлекая к себе её внимание: --Санавбер, доброе утро!—чем заставил девушку инстинктивно невольно вздрогнуть от неожиданности, но, постепенно собравшись с мыслями, она ласково ему улыбнулась и с искренней взаимностью, добродушно, чуть слышно выдохнула: --И вам, Повелитель, тоже доброе утро!—что вызвало у молодого мужчины добрую усмешку, с которой он принялся ласково поглаживать возлюбленную по румяным бархатистым щекам, заставив её, всю затрепетать от, переполнявших хрупкую, как горный хрусталь, душу, нежных чувств, благодаря которым, юная девушка на короткое мгновение закрыла глаза и, трепетно вздохнув, открыла их вновь и ласково ему улыбнулась, чем пленила любимого мужчину окончательно, из-за чего он не мог больше себя сдерживать и, не говоря ни единого слова, самозабвенно воссоединился с ней в долгом, очень пламенном поцелуе, которому, казалось, так и не наступит конца, но его прервал сам Султан Мурад, пусть даже и нехотя, но лишь для того, чтобы выбраться из постели и, подобрав с пола свою шёлковую пижаму, подойти к зеркалу и приняться приводить себя в благопристойный вид, хорошо ощущая на себе заворожённый взгляд возлюбленной, по-прежнему сидящей на постели, завернувшись в шёлковую простыню и поджав под себя стройные, словно у молодой газели, ноги, не обращая никакого внимания на румянец лёгкого смущения, заливший ей лицо, что нельзя было сказать о Султане Мураде, который, заметив душевное состояние фаворитки, добродушно хмыкнул и душевно проговорил: — Красавица моя ненаглядная, знала бы ты как мне, снова хочется заключить тебя в мои крепкие объятия для того, чтобы опять забыться в нашей с тобой головокружительной страстной любви, но ею, как ты знаешь, сыт не будешь!—елейным голосом проговорил молодой Султан, что оказалось хорошо понято Санавбер-хатун, в связи с чем она выбралась из постели, не говоря ни единого слова и подобрав с дорогого пёстрого персидского ковра полупрозрачную светлую шифоновую сорочку с кружевной окантовкой, надела её вместе с шёлковым белоснежным халатом на своё стройное нагое тело и, в почтительном поклоне пятясь задом к двери, подобно раку, вышла из роскошных покоев, провожаемая заворожённым взглядом возлюбленного мужа, уже вернувшегося опять в их постель. А между тем, что же касается Санавбер-хатун, то не успела она сделать и нескольких шагов от порога роскошных покоев дражайшего возлюбленного, как, в эту самую минуту, к ней незамедлительно подошёл один из стражников, охраняющих Повелителя и, почтительно поклонившись его дражайшей фаворитке, услужливо осведомился, стараясь, не смотреть на неё, а всё из-за того, что не хотел лишиться головы: --Будут ли у хатун какие-либо распоряжения с пожеланиями?—чем вывел юную, девушку из глубокой мрачной задумчивости, от чего она почувствовала себя, очень скованно, иначе ни залилась бы румянцем смущения, благодаря чему, Санавбер-хатун мечтательно вздохнула и, вспомнив о том, на что ей деликатно намекнул её горячо любимый Султан, мгновенно опомнилась и тоном, не терпящим возражений, распорядилась: --Немедленно отправляйтесь на кухню и принесите нам с Повелителем завтрак в его покои!—и, не говоря больше ни единого слова, собралась было уже вернуться в покои к горячо любимому Падишаху, предварительно получив от стражников почтительный поклон, после которого один из них незамедлительно отправился выполнять приказ султанской фаворитки, как, в эту самую минуту, из-за угла к ней вышла её верная калфа по имени Михрибану, которая, с сияющей, очень искренней доброжелательной улыбкой мягко подошла к очаровательной юной подопечной и, привлекая к себе её внимание, восторженно заметила: --Вот уж действительно в гареме наложницы говорят о том, что ты, очень счастливая, хатун, раз побывала на хальвете уже трижды.—чем ввела очаровательную юную подопечную в лёгкое смятение, с которым Санавбер-хатун застенчиво улыбнулась и скромно, но, ничего не скрывая от верной калфы-наставницы, мечтательно выдохнула: --Но, ведь сделать Повелителя счастливым входит в обязанности каждой наложницы?! Разве не так, Михрибану-калфа?—что прозвучало, подобно вопросу, с которым молоденькая темноволосая калфа полностью согласилась, благодаря чему, утвердительно кивнула и, добродушно усмехнувшись, заметила: --И тебе, хатун, это успешно удалось!—невольно приведя это к тому что её очаровательная юная подопечная залилась ещё большим румянцем смущения, с которым чуть слышно выдохнула: --Повелитель, меня действительно, очень сильно любит, Михрибану-калфа!—из-за чего её предусмотрительная собеседница собралась уже было призвать подопечную к благоразумию тем, чтобы настоятельно просить о том, что ей ни в коем случае нельзя обольщаться, ведь, пусть, сейчас Санавбер-хатун и занимает, весьма значимое место, но это продлиться лишь, ровно до тех пор, пока «дорогу» ей ни перейдёт другая, более наглая наложница, но Михрибану-калфа не смогла этого сделать из-за того, что, в эту самую минуту, заметила, приближающихся к ним с медными подносами, на которых были расставлены, разыгрывающие аппетит, ароматно пахнувшие блюда, аккуратно разложенные дворцовыми поварами по фарфоровым тарелкам и пиалам, в сильных мужественных крепких руках стражников, невольно приведя это к тому, что хорошенькое лицо Михрибану-калфы расплылось в новой, очень искренней доброжелательной улыбке, с которой калфа выдохнула с огромным облегчением: --А вот и ваш с Повелителем завтрак!—в связи с чем, Санавбер-хатун, вновь почтительно поклонилась собеседнице и, грациозно развернувшись, отправилась обратно в главные покои, провожаемая одобрительным взглядом Михрибану-калфы, опять оставшейся стоять в гордом одиночестве посреди, залитого яркими солнечными золотисто-медными лучами, мраморного дворцового коридора, погружённая в глубокую мрачную задумчивость. Но, а, что же касается очаровательной юной Санавбер-хатун, то она уже уверенно подошла к, стоявшим у входа в главные покои, другим молчаливым стражникам и, подав им повелительный знак, о том, чтобы те пропустили её со слугами вовнутрь, терпеливо дождалась момента, когда те открыли перед ней тяжёлые дубовые створки широкой двери, и лишь только после этого вошла вовнутрь. Султан Мурад до сих пор находился внутри и, вальяжно восседая на, обитой парчой, софе, выполненной из слоновой кости и покрытой сусальным золотом, был погружён в глубокую мрачную задумчивость о том, что всё сильнее и безропотно влюбляется в свою очаровательную, весьма юную русскую наложницу по имени Санавбер-хатун, ворвавшуюся в его жизнь, подобно ласковому вихрю и озарившую её ярким светом, не говоря уже о том, что, зажёгшая в молодом Падишахе новую искру неистовой головокружительной страсти, невольно приведя это к тому, что из его мускулистой мужественной груди вырвался мечтательный вздох: --Ах, милая моя Санавбер! Что же ты со мной делаешь, ведь я постепенно становлюсь твоим безропотным рабом!—чем сам того, не ведая, привлёк к себе внимание дражайшей фаворитки, которая внимательно проследила за тем, с какой аккуратностью с бережливостью слуги накрыли на стол и, почтительно откланявшись, разошлись, вздохнула с огромным, очень искренним облегчением: --Ну, наконец-то, они все разошлись!—что незамедлительно вывело молодого Падишаха из его глубокой мечтательности, благодаря чему, он плавно поднял серо-голубые глаза на очаровательную юную возлюбленную и, доброжелательно ей улыбнувшись, с нескрываемой заинтересованностью и с добрым юмором спросил: --Я так понимаю, ты принесла для меня ту еду, после которой я окончательно превращусь в твоего добровольного безропотного смиренного раба, Санавбер? Девушка добродушно усмехнулась и с очаровательной улыбкой, мягко приблизившись к софе, на которой, в данную минуту, вальяжно восседал на парчовой софе, погружённый в глубокую задумчивость, Султан Мурад, понимающе вздохнула: --Нет, Повелитель! Вы совсем не угадали. Никакого колдовского зелья в завтраке не подлито.—и, мягко сев на софу рядом с собеседником, загадочно ему улыбнулась и внимательно проследила за тем, как он ненадолго призадумался, но, затем, вновь насмешливо заулыбавшись, проявил заботливую галантность, с которой любезно предложил: --Тогда приступим к нашему завтраку, пока он не успел остыть, Санавбер!—с хитринкой заулыбался, что передалось и очаровательной юной русской наложнице, застенчиво опустившей взгляд и скромно заулыбавшейся, но, собравшись с мыслями, с той же откровенностью, наконец, душевно поделившейся: --Повелитель, Вы уж великодушно простите меня за дерзость, но я больше не могу молчать и вынуждена признаться в том, что мне хорошо понятна искренняя и, затаённая Вашими другими наложницами, яростная, о, вполне себе справедливая зависть ко мне, так как я отняла у них, пусть и самую слабую, но надежду на то, чтобы, хотя бы однажды, но попасть в Ваш «рай». Только им придётся смириться и признать поражение, так как это именно Вам с Валиде Кёсем-султан решать о том, кому из наложниц быть с Вами.—невольно приведя это к тому, что между ними воцарилось долгое, очень мрачное молчание, во время которого возлюбленная пара, наконец, удобно разместившись на подушках-лежаках за низким круглым столом, принялась завтракать, время от времени обмениваясь добродушными беззаботными весёлыми шутками, совершенно забыв о ходе времени, которое для них, казалось бы, замедлило свой беспощадный бег и остановилось, вообще, но это было далеко не так. Но, а, когда возлюбленная пара привела себя в благопристойный вид и рассталась, Гюльбеяз-хатун, погружённая в глубокую мрачную задумчивость, наконец, переступила порог общей гаремной комнаты и внимательно осмотрелась по сторонам, что продлилось ровно до тех пор, пока ей на глаза ни попались Гевгерхан-султан вместе с Фатьмой-султан, душевно о чём-то чуть слышно беседующие друг с другом, предварительно удобно разместившись на бархатных лежаках, о чём свидетельствовали беззаботные добрые улыбки, озарившие хорошенькие лица обеих династийных Султанш, которые случайно осмотрелись вокруг и, заметив появление в общей комнате дражайшей новой любимицы Повелителя по имени Санавбер-хатун, доброжелательно ей заулыбались с гостеприимными словами: --Санавбер-хатун, иди к нам!—что оказалось юной девушкой хорошо услышано. И вот она, уже приблизившись к ним, с плавной грациозностью почтительно им поклонилась и удобно устроилась на свободном лежаке с взаимной доброжелательной улыбкой и словами: --Желаю Вам самого наилучшего и наидобрейшего дня, Султанши!—что прозвучало, словно на одном дыхании, но оказалось воспринято Султаншами положительно, благодаря чему, они, вновь доброжелательно переглянулись между собой и пришли к общему мнению, которое вразумительно озвучила Гевгерхан-султан с молчаливого одобрения дражайшей старшей сестры, выражая чрезвычайную серьзность в светлых глазах: --Санавбер-хатун, это, конечно, очень хорошо, что ты дружишь и сохраняешь бескорыстную преданность Баш Хасеки Айше-султан, но не переставай оставаться предельно бдительной, ведь никогда нельзя забывать о том, что для неё ты, прежде всего являешься, очень опасной соперницей, которую она, при первой удобной возможности, постарается устранить физически.—чем потрясла до глубины души свою очаровательную юную русскую собеседницу, невольно приведя это к тому, что Санавбер-хатун погрузилась в глубокую мрачную задумчивость, которой воспользовалась, крайне бесшумно подошедшая к ним, ункяр-калфа Лалезар. Она с доброжелательной улыбкой поклонилась обеим Султаншам и, обращаясь к очаровательной юной русской подопечной, передала ей Высочайшую волю их достопочтенной Валиде Кёсем-султан: --Санавбер-хатун, тебя желает незамедлительно видеть в своих покоях Валиде Кёсем-султан. Следуй за мной!—и, не говоря больше ни единого слова, уверенно развернулась и направилась к выходу из общей гаремной комнаты, провожаемая потрясённым взглядом Санавбер-хатун, которая всё поняла и, грациозно поднявшись со своего лежака, почтительно откланялась Фатьме-султан с Гевгерхан-султан и с их молчаливого позволения, наконец, присоединилась к, терпеливо ожидающей её на пороге, ункяр-калфе Лалезар, которая одарила юную подопечную новой доброжелательной улыбкой со вздохом огромного облегчения: --Ну, наконец-то, ты пришла, хатун, а то я уже начала подумывать над тем, что мне придётся возвращаться в покои к Валиде-султан в гордом одиночестве!—что прозвучало с оттенком явного укора, заставившего свою юную русскую подопечную, непроизвольно залиться румянцем смущения, что у неё получилось, весьма очаровательно, и чуть слышно выдохнуть: --Можете быть спокойны, Лалезар-калфа, я бы всё равно ни в коем случае бы не заставила томиться невыносимым ожиданием нашу дражайшую Валиде!—чем вызвала у мудрой наставницы добродушную легкомысленную усмешку: --Хотелось бы в это верить, хатун, а то, кто тебя знает, какие мысли проносятся в твоей хорошенькой золотоволосой головке!—что заставило очаровательную юную Санавбер-хатун изумлённо уставиться на свою мудрую наставницу, не зная того, что и ответить ей на это, что совсем нельзя было сказать о самой ункяр-калфе, которая, вновь добродушно усмехнулась.—Ладно, идём уже! Санавбер-хатун поддержала наставницу раскатистым беззаботным звонким смехом с добродушными словами: --Да, иду я уже, Лалезар-калфа! Куда я от вас денусь?!—и лишь только после этого они обе отправились в великолепные покои к Валиде Кёсем-султан, которая, наверное, в данную минуту, скорее всего ещё завтракает, либо внимательно вчитывается в донесения с просьбами своих верноподданных. Так и было на самом деле. Валиде Кёсем-султан действительно находилась в своих роскошных покоях и, царственно восседая на парчовой тахте, была погружена в глубокую мрачную задумчивость о дружбе Баш Хасеки Айше-султан с Санавбер-хатун, что мудрую Валиде-султан, конечно, радовало, но с другой стороны внушало невыносимое беспокойство, о чём Кёсем-султан и поспешила незамедлительно заговорить с, замершими перед ней в почтительном поклоне, Лалезар-калфой и с Санавбер-хатун, которые не посмели поднять на Султаншу, весьма удивлённого взгляда без Высочайшего позволения. --Как мне известно, ты уже трижды разделила ложе с Повелителем, Санавбер-хатун, а это лишь доказывает одно, что мой отважный лев к тебе, очень даже неравнодушен.—начала Валиде-султан издалека, невольно приведя это к тому, что очаровательная юная русская наложница по имени Санавбер-хатун напряглась ещё сильнее, но, сохраняя прежнюю доброжелательность, чуть слышно выдохнула: --Это так, Валиде!—что оказалось хорошо понятно Валиде Кёсем-султан, из соблазнительной груди которой вырвался взаимный сдержанный вздох, с которым молодая темноволосая Султанша, наконец, перешла к делу: --Возможно, тебя мучает невыносимый вопрос о том, для чего я приказала Лалезар-калфе привести тебя сюда ко мне, Санавбер-хатун?! Не стану томить нас с тобой мучительным неведением.—продолжила Кёсем-султан, видя то, с какой искренней заинтересованностью на неё пристально уставились ункяр-калфа с наложницей, благодаря чему, Валиде выдержала небольшую паузу лишь для того, чтобы постепенно, тоже собраться с мыслями и, наконец, возобновить душевный разговор.—Меня, конечно, искренне радует ваша с Айше-султан бескорыстная дружба, но я вынуждена тебя предупредить, девочка. В гареме среди наложниц дружбы быть не может из-за того, что все вы являетесь опасными соперницами друг другу, которые беспощадно начинают враждовать друг с другом тогда, когда у вас рождаются Шехзаде, залогом благополучия которых служит султанский трон, который сможет занять лишь только один из них, а именно—самый достойный. Остальным же, суждено провести всю жизнь в кафесе, лишённому полноценной жизни, где они постепенно сходят с ума и лишаются мужской силы. Этими своими вразумительными словами Валиде Кёсем-султан невольно привела к тому, что её очаровательная юная воспитанница ошарашено переглянулась с ункяр-калфой, которая лишь печально вздохнула, подтверждая вразумительные слова Валиде-султан: --Такова судьба всех Шехзаде, которые оказываются, так сказать «за бортом», Санавбер-хатун! С этим ничего изменить, к сожалению нельзя, хотя наш достопочтенный Повелитель уже подумывает над тем, чтобы вернуть для Шехзаде, отменённую Султаном Мехметом, практику служения в санджаке в качестве губернатора, о чём уже ведёт переговоры с высокопоставленными сановниками и представителями религиозных конфессий и с кадиями. Дай милостивый аллах то, чтобы они все дали добро с благословением. --Аминь!—хором поддержали ункяр-калфу Валиде Кёсем-султан с Санавбер-хатун, предварительно бегло и с искренним взаимопониманием переглянувшись между собой, не произнося больше ни единого слова. Но, а чуть позже, глубоко погружённая во мрак задумчивости о душевном разговоре с Валиде Кёсем-султан, Санавбер-хатун совершенно не заметила того, как, наконец-то, вернулась в свою просторную светлую комнату, расположенную на этаже для фавориток и, пройдя к своей тахте, удобно разместилась на ней, облокотив золотоволосую голову на изящную руку и, совсем не обращая никакого внимания на, занимающуюся приборкой, рабыню, возглавляемую Михрибану-калфой, от пристального внимания которой не укрылось то, как сильно была отстранена от всего мира её очаровательная юная подопечная, благодаря чему, молоденькая калфа незамедлительно распорядилась, обращаясь к рабыне: --Оставь нас с Санавбер-хатун одних, Рукие! Служанка всё поняла и, незамедлительно прервав все свои обязанности, почтительно откланялась и ушла, провожаемая благодарственным взглядом Михрибану-калфы, которая, выждав немного времени, наконец, удобно села на тахту рядом с очаровательной юной четырнадцатилетней подопечной и участливо поинтересовалась: --Как прошёл твой душевный разговор с Валиде-султан, Санавбер?—невольно приведя это к тому, что их пристальные взгляды встретились и надолго задержались друг на друге, благодаря чему, Санавбер-хатун постепенно собралась с мыслями и чуть слышно выдохнула с огромным душевным измождением: --Походу, моей душевной дружбе с Баш Хасеки Айше-султан пришёл конец, Михрибану-калфа! Валиде-султан ясно дала мне понять о том, что никакой дружбы между наложницами в гареме быть не может, так как все мы являемся опасными соперницами друг другу.—благодаря чему, между девушками, вновь воцарилось долгое, очень мрачное молчание, во время которого мудрая не по годам Михрибану-калфа, совсем не удивилась, а всё из-за того, что она итак это прекрасно знала, но предупреждать об этом подопечную не торопилась. Зато это вместо неё сделала Гевгерхан-султан, почувствовавшая неладное, благодаря чему, терпеливо дождалась момента, когда стражники открыли перед ней тяжёлые дубовые створки широкой двери, и лишь только после этого уверенно вошла вовнутрь, слегка придерживая полы пышной юбки роскошного парчового голубовато-зелёного платья, имеющего хвойный оттенок с золотой растительной вышивкой, невольно приведя это к тому, что Михрибану-калфа вместе с Санавбер-хатун мгновенно поднялись с тахты и замерли в почтительном приветственном поклоне. --Я хорошо понимаю то, какие беспощадные бури сейчас бушуют в твоей душе, Санавбер, после душевного разговора с Валиде-султан о твоей бескорыстной дружбе с Айше-султан. Только наша Валиде абсолютно права в том, чтобы ты не питала напрасных надежд на спокойную жизнь, которая у тебя возникла сейчас, ведь это лишь из-за того, что ты, пока даже не беременна. Стоит тебе родить здорового Шехзаде, как вашей дружбе с Баш Хасеки придёт конец. Ваши сыновья станут опасными соперниками друг другу из-за престолонаследия с османским троном, который впоследствии займёт более достойный, а значит, в гареме начнётся беспощадная кровопролитная бойня.—вразумительно проговорила Гевгерхан-султан, что прозвучало для юной русинки Санавбер-хатун, словно, очень болезненная отрезвляющая пощёчина, заставившая золотоволосую наложницу, мгновенно встрепенуться и погрузиться в ещё более глубокую мрачную задумчивость о том, как ей предстоит, отныне общаться с Баш Хасеки Айше-султан, которая ей, пока что, душевно благоволила. Вот только девушки даже не догадывались о том, что, в эту самую минуту, весь их душевный разговор слышит, стоявшая по ту сторону широкой двери, светловолосая служанка Баш Хасеки Айше-султан, облачённая в шёлковое светлое бирюзовое, обшитое серебристым кружевом, платье, роскошные густые вьющиеся волосы которой были собраны в хвост и переплетены жемчугом. Услышанное душевное откровение дражайшей фаворитки Султана Мурад хана Санавбер-хатун, приятно потрясло рабыню тем, что наложница продолжала настаивать на сохранении преданности Баш Хасеки, уверенно утверждая о том, что, чтобы ни произошло и сколько детей она бы ни родила Повелителю, но будет детей воспитывать в бескорыстной преданности Шехзаде Ахмету, как будущему Правителю Османской Империи, невольно приведя это к тому, что, находящаяся в мраморном дворцовом коридоре, служанка так глубоко ушла в приятные размышления, что совершенно не заметила того, как к ней сзади, крайне бесшумно подошёл кизляр-ага Хаджи-Мехмет. Ему совсем не понравилось подозрительное действие рабыни, благодаря чему, испытывающее пристально посматривая на наложницу, с оттенком явного укора спросил: --Ну и, что это мы тут стоим и подслушиваем, хатун? Тебе, что заняться больше нечем?—чем незамедлительно привлёк к себе внимание рабыни, заставив её, инстинктивно вздрогнуть от неожиданности и, медленно обернувшись, почтительно поклониться кизляру-аге. --Хаджи-ага!—испуганно выдохнула светловолосая служанка Баш Хасеки Айше-султан, хорошо ощущая то, как бешено колотится в упругой соблазнительной груди трепетное сердце, а бархатистые щёки заалели румянцем смущения, на что кизляр-ага не обратил никакого внимания лишь из-за того, что его волновало, в данную минуту, а именно то, что здесь делает служанка Айше-султан, благодаря чему он повторил свой вопрос, но уже более раздражительным тоном: --Так ты мне скажешь о том, что ты здесь делаешь, хатун?—невольно приведя это к тому, что наложница постепенно собралась с мыслями и, сдержано вздохнув, собралась уже было солгать о том, что шла на кухню по распоряжению Баш Хасеки Айше-султан для того, чтобы взять там тёплое молоко с мёдом для наследника Османского Престола Шехзаде Ахмета с Ханзаде-султан, но случайно заблудилась, как, в эту самую минуту, к ним стремительно подошла Нарин-калфа и со вздохом огромного облегчения: --Ну, наконец-то, я тебя нашла, Бихтер-хатун!—решительно взяла служанку под локоток и, не говоря больше ни единого слова, почтительно поклонилась кизляру-аге и, лишь только после этого, ушла вместе с рабыней обратно в роскошные покои к Баш Хасеки Айше-султан, провожаемые потрясённым взглядом Хаджи-Мехмета-аги, который, простояв так какое-то время в гордом одиночестве посреди мраморного дворцового коридора, вернулся в гарем к своим прямым обязанностям. И вот обе рабыни Баш Хасеки Айше-султан, наконец-то, вернулись в её просторные покои в тот самый момент, когда их дражайшая госпожа, царственно восседая на парчовой тахте и, не обращая никакого внимания на, окутавшие её, словно шёлковой шалью, яркие золотые солнечные лучи, пила фруктовый шербет из фарфоровой чаши, закусывая его фруктами из пиалы, что получалось у неё, очень плавно и грациозно, погружённая в глубокую мрачную задумчивость о том, что султанские сёстры, как и сама Валиде Кёсем-султан, не успокоятся до тех пор, пока ни рассорят её—Айше-султан, с очаровательной четырнадцатилетней красавицей-русинкой гёзде Султана Мурада Санавбер-хатун, даже не догадываясь о том, на сколько верны окажутся её предчувствия. --Госпожа, над Вашей дружбой с фавориткой Повелителя Санавбер-хатун нависла страшная угроза в лицах султанских сестёр м самой Валиде-султан!—привлекая к себе внимание Баш Хасеки, пламенно вымолвила Нарин-калфа, замерев перед ней в почтительном поклоне, чем мгновенно вывела Айше-султан из её глубокой мрачной задумчивости, заставив немедленно собраться с мыслями и обеспокоенно спросить: --О чём это ты таком говоришь, Нарин-калфа? Какая ещё угроза? Что, опять задумали моя достопочтенная свекровь вместе со своими дочерьми?—невольно приведя это к тому, что её преданные калфа и служанка с искренним взаимопониманием переглянулись между собой и пришли к общему мнению, которое пламенно и, ничего не скрывая, озвучила сама служанка: --Простите, что, возможно я лезу не в своё дело, Султанша, только сейчас я случайно подслушала разговор Санавбер-хатун с Гевгерхан-султан о том, что Ваша с наложницей дружба невозможно по той лишь простой причине, что вы обе являетесь для друг друга соперницами!—чему Баш Хасеки Айше-султан, совершенно не была удивленна и, вполне себе ожидала, благодаря чему плавным движением руки поставила кубок с шербетом на, рядом стоявшую, тумбочку и, сдержанно вздохнув, задала служанке один лишь единственный вопрос: --Ну, и, что же по этому поводу говорит сама Санавбер-хатун?—чем позволила своей рабыне, незамедлительно и с прежней откровенностью продолжить: --Санавбер-хатун, хотя и потрясена до глубины души, но продолжает отважно защищать вашу с ней дружбу, госпожа!—невольно приведя это к тому, что между ними всеми воцарилось долгое, очень мрачное молчание, во время которого Баш Хасеки оказалась приятно удивлена тому, что её очаровательная, весьма юная русская подруга не поддаётся ни на какие провокации династийных Султанш с их достопочтенной Валиде Кёсем-султан, благодаря чему, её хорошенькое лицо озарилось довольной улыбкой, с которой она выдохнула с огромным облегчением: --А приведи-ка ты ко мне в покои нашу Санавбер-хатун, Нарин-калфа! Я желаю, лично с ней поговорить, как подруга с подругой, то есть подушам!—что оказалось хорошо понятно её преданной подруге-калфе по имени Нарин, которая почтительно откланялась Баш Хасеки Айше-султан и с её молчаливого одобрения, незамедлительно покинула роскошные покои своей госпожи и, провожаемая её благодарственным взглядом, отправилась на территорию, где располагались покои для фавориток, до куда так и не дошла. А всё из-за того, что, в эту самую минуту, к ней на встречу вышла сама Санавбер-хатун, слегка приподнимая пышную юбку роскошного яркого оранжевого шёлкового платья с парчовыми вставками и с органзой, выглядя какой-то, уж очень сильно взволнованной, не говоря уже о том, что расстроенной, но, заметив решительное приближение к ней Нарин-калфы, мгновенно опомнилась и, поравнявшись с ней, почтительно поклонилась, плавно смахивая с ясных голубых глаз горькие слёзы, медленно стекающие тонкими прозрачными ручьями по румяным бархатистым щекам. --Добрый день, Нарин-калфа!—измождённо выдохнула с доброжелательной, как ей казалось, улыбкой, юная девушка, что ни укрылось от внимания молодой калфы, ощутившей невыносимое беспокойство за душевное благополучие своей очаровательной юной подопечной, благодаря чему, Нарин-калфа сдержано вздохнула и заботливо спросила: --С тобой всё хорошо, Санавбер-хатун? Могу я чем-нибудь тебе помочь?—чем вызвала у юной собеседницы новый, тоже очень печальный вздох: --Пожалуйста, сопроводите меня к Айше-султан, Нарин-калфа! Мне необходимо с ней поговорить.—словно угадав мысли собеседницы, обратилась к ней с просьбой Санавбер-хатун, чем ввела Нарин-калфу в лёгкое ошеломление своей проницательностью, благодаря чему, молоденькая круглолицая золотоволосая калфа даже не нашлась, что и ответить наложнице, чем воспользовалась, возвращающаяся в гарем из покоев Валиде Кёсем-султан, ункяр-калфа Лалезар, к своему глубокому негодованию заставшая обеих молоденьких девиц, которые о чём-то взволнованно беседовали друг с другом, чуть слышно. --Что вы здесь стоите без дела, девушки? Вам, что заняться нечем?—чем мгновенно привлекла к себе их внимание, заставив вовремя спохватиться и почтительно ей поклониться в знак глубочайшего искреннего приветствия. --Санавбер-хатун настоятельно попросила меня о том, чтобы я немедленно сопроводила её в покои к моей дражайшей госпоже, то есть к нашей достопочтенной Баш Хасеки Айше-султан, Лалезар-калфа!—собравшись с мыслями, объяснила ункяр-калфе Нарин-калфа, что Санавбер-хатун подтвердила грациозным кивком золотоволосой головы и, едва уловимым слухом, тихим вздохом: --Это так, Лалезар-калфа!—невольно приведя это к тому, между ними всеми, вновь воцарилось долгое, очень мрачное молчание, во время которого мудрая и предусмотрительная ункяр-калфа даже и не знала того, что и сказать им, прекрасно понимая одно, что ей лучше не задерживать девушек, не говоря уже о том, что мучить невыносимым ожиданием саму Баш Хасеки Айше-султан, в связи с чем, понимающе вздохнув: --Ну, раз так, то идите к нашей Султанше, девушки!—внимательно проследила за тем, как они обе, вновь ей почтительно откланялись и уверенно продолжили свой путь, оставляя её стоять посреди, залитого яркими солнечными золотыми лучами, мраморного дворцового коридора в гордом одиночестве, что мудрая ункяр-калфа и сделала, пусть и на короткое время, по истечении которого, отправилась в общую комнату для того, чтобы вернуться к занятию своими обычными повседневными, очень важными гаремными делами. А между тем, что же касается Нарин-калфы вместе с Санавбер-хатун, то они уже находились в просторных покоях Баш Хасеки Айше-султан в тот самый момент, когда она, погружённая в глубокую мрачную задумчивость, по-прежнему сидела на парчовой тахте и, держа на стройных коленях, надёжно скрытых под плотными слоями роскошного атласного бирюзового платья, резную шкатулку с драгоценностями, выбирала из них те, что можно отдать на размен в ломбард и, выручив за них деньги, раздать на благотворительность, но это её гордое одиночество продлилось ровно до тех пор, пока, крайне бесшумно ни открылись тяжёлые дубовые створки широкой двери, и в покои ни вошли Нарин-калфа вместе с Санавбер-хатун, которые замерли перед ней в почтительном поклоне, смиренно ожидая того благодатного момента, когда Айше-султан, наконец-то, обратит на них своё высочайшее внимание. Их терпеливое ожидание продлилось ровно до тех пор, пока Баш Хасеки Айше-султан, словно, ни почувствовав то, что она находится в своих покоях уже не одна, наконец, отложила шкатулку в сторону и, плавно и медленно подняв взгляд на визитёров, вздохнула с огромным облегчением: --Ну, наконец-то, ты вернулась, Нарин! Санавбер, я тебя, тоже очень рада видеть! И…—Айше-султан не договорила из-за того, что, в эту самую минуту, отчётливо углядела заплаканное выражение хорошенького лица дражайшей юной русской подруги, что натолкнуло молоденькую семнадцатилетнюю Баш Хасеки Айше-султан на мрачную мысль о том, что Санавбер-хатун невыносимо горько печалится из-за, нависшей над их бескорыстной душевной дружбой, угрозой, благодаря чему, сдержано вздохнула и с доброжелательной улыбкой, подбадривая произнесла.—Вытри слёзы, Санавбер-хатун, и перестань печалиться! Пусть, мы с тобой, по логике своей, являемся соперницами, которые должны безустанно враждовать между собой, изводя друг друга бесконечными коварными интригами, мы с тобой этого не сделаем! Мы продолжим дружить, не смотря ни на что и ни на кого! От услышанных подбадривающих слов добросердечной Баш Хасеки Айше-султан, на хрупкой, как горный хрусталь, трепетной душе Санавбер-хатун стало намного легче, благодаря чему, из её соблазнительной упругой пышной груди вырвался вздох огромного облегчения: --Вашими бы словами, да мёд пить, госпожа!—чем заставила влиятельную собеседницу добродушно посмеяться и заключить: --Аминь, Санавбер! Аминь!—что ни укрылось от внимания, крайне бесшумно вошедшей в просторные роскошные покои к Баш Хасеки Айше-султан, Михрибану-калфы, которая почтительно ей поклонилась и с чарующей доброжелательной улыбкой произнесла: --Великодушно простите меня за то, что вынуждена, столь внезапно прервать Ваш, весьма душевный разговор с Санавбер-хатун, госпожа, только её в покоях для фавориток ждёт Повелитель для какого-то, очень важного разговора.—чем вызвала взаимопонимание у мудрой не по годам Баш Хасеки Айше-султан, которая одобрительно кивнула темноволосой головой и позволительно заключила: --Да, Михрибану-калфа! Можешь забирать мою дражайшую душевную русскую подругу для того, чтобы сопроводить её обратно в покои для фавориток, ведь наш достопочтенный Повелитель не любит томиться ожиданием.—благодаря чему, Санавбер-хатун вместе с Михрибану-калфой почтительно ей откланялись и ушли, провожаемые понимающим взглядом с искренней доброжелательной улыбкой Айше-султан, оставшейся, вновь наедине со своей преданной калфой, погружённые в глубокую мрачную задумчивость о том, как им всем отважно и без значимых потерь противостоять всем возможным попыткам Султанш их с Санавбер-хатун рассорить и превратить в злейших врагов. Михрибану-калфа не обманула Санавбер-хатун, ведь Повелитель действительно находился в скромных покоях своей очаровательной юной фаворитки и, вальяжно восседая на её бархатной тахте, служащей юной наложнице постелью, терпеливо ждал её возвращения от милой Айше, о чём ему доложила Билги-хатун—верная служанка Санавбер-хатун. И вот молодые люди, наконец-то, встретились и, удобно устроившись на тахте, душевно заговорили друг с другом, что сопровождалось их беззаботным звонким весёлым смехом и восторженными улыбками. --Ну и как у тебя прошло приятное общение с моей Баш Хасеки, Санавбер? Надеюсь, всё мирно?—проявляя неподдельный интерес, спросил у фаворитки Султан Мурад, выражая в светлых глазах, хорошо ощутимое невыносимое беспокойство, оказавшееся, хорошо понятным Санавбер-хатун, которая сдержано вздохнула и, ничего от молодого Султана не скрывая, откровенно поделилась: --Вам не о чем беспокоиться, Повелитель! Нашей душевной дружбе с Баш Хасеки Айше-султан ни чего не угрожает, пусть Валиде с дочерьми и всячески стараются нас отдалить друг от друга, считая, что бескорыстная дружба между соперницами невозможна.—невольно приведя это к тому, что из мужественной мускулистой груди Султана Мурада вырвался взаимный понимающий тяжёлый вздох: --Не бери это в голову, Санавбер! Мне даже спокойно на душе от понимания о том, что вы обе друг с другом дружите и беззаботно беседуете о том, что терзает вашу душу!—с которым он, ласково поглаживая юную фаворитку по бархатистым румяным щекам, чем заставил её застенчиво улыбнуться и поддержать возлюбленного взаимным измождённым вздохом, напоминающим тихий, но такой душевный стон: --Ну, почему в гареме всегда женщины должны враждовать между собой и изводить друг друга бесконечными коварными интригами?! Почему нельзя, просто дружить и поддерживать друг друга?!—что воспринялось Султаном Мурадом, как самый настоящий, полный невыносимого отчаяния, крик души, с которым очаровательная юная Санавбер-хатун высвободила изящные руки из мужественных рук возлюбленного и отрешённо принялась всматриваться куда-то вдаль, что ни укрылось от самого молодого Падишаха, хорошо ощутившего то, как над ними обоими воцарилось долгое, очень мрачное молчание вместе с эмоциональным напряжением, а из-за того, что возлюбленная пара никак в мыслях не могла найти подходящего ответа на, невыносимо сильно терзающие им хрупкую душу, ответы. --Может быть из-за того, что гарем—это самый, что ни на есть гадюшник, где каждая из его обитательниц из обжигающей, как лёд и острой, как кинжал, зависти так и норовит беспощадно ужалить друг друга?!—наконец, нарушая их и без того, чрезмерно затянувшееся и сводящее их обоих с ума, молчание, тяжело выдохнул Султан Мурад, сделав, как ему казалось, самое разумное предположение, чем заставил Санавбер-хатун погрузиться в ещё более мрачную задумчивость, мысленно признаваясь себе в том, что им с Айше-султан придётся очень сильно постараться для того, чтобы защитить от всех возможных опасностей их бескорыстную душевную дружбу, невольно приведя это к тому, что из соблазнительной упругой пышной груди очаровательной юной Санавбер-хатун вырвался новый измождённый вздох: --Даже не знаю, что и сказать, Повелитель!—во время которого их пристальные, полные невыносимой душевной печали с измождением, взгляды, снова встретились и надолго задержались друг на друге, благодаря чему, Султан Мурад не нашёл ничего лучше, кроме как предложить дражайшей фаворитке немного прогуляться по дворцовому саду, в чём Санавбер-хатун не смогла ему отказать и, не говоря больше ни единого слова, пошла вместе с ним в великолепный дворцовый сад, продолжая думать об их бескорыстной дружбе с Баш Хасеки Айше-султан. Вот только очаровательная юная Санавбер-хатун даже не догадывалась о том, что, в эту самую минуту, её дражайшая душевная подруга Баш Хасеки Айше-султан до сих пор находилась в своих великолепных покоях и, царственно восседая на парчовой тахте в золотых ярких солнечных лучах, вела душевную беседу с верной Нарин-калфой, стоявшей перед своей госпожой, замерев в почтительном поклоне. --Ах, Нарин! Я даже не знаю того, правильно ли я делаю, что сохраняю душевную дружбу вместе с моральной поддержкой Санавбер-хатун, ведь она, действительно является моей соперницей, ведь Повелитель проводит именно с ней всё своё свободное время!—измождённо вздыхая, делилась с Нарин-калфой душевными переживаниями с сомнениями Айше-султан, погружённая в глубокую мрачную задумчивость, что оказалось хорошо понятно её предусмотрительной калфе, которая с взаимным измождённым вздохом: --Я даже не знаю, что вам и сказать на это, госпожа! Смотрите по собственным ощущениям и прислушайтесь к тому, что подсказывает Вам ваше сердце.—и, не говоря больше ни единого слова, уверенно подошла к небольшой тумбочке, где на серебряном подносе стоял стеклянный графин с прохладным шербетом из успокаивающих трав и, взяв его в крепкие руки, налила содержимое графина в небольшой медный кубок и, вернувшись к Султанше, заботливо подала ей кубок и внимательно проследила за тем, как, по-прежнему глубоко погружённая во мрачную задумчивость, Айше-султан плавно и медленно поднесла кубок к чувственным алым губам и, сделав несколько небольших глотков, вернула кубок верной калфе и с прежней отрешённостью заключила: --Мои чувства молчат, Нарин! Между ними, опять воцарилось долгое, очень мрачное молчание, чем воспользовалась, крайне бесшумно вошедшая в роскошные покои к Баш Хасеки Айше-султан, Билги-хатун, которая мягко подошла к Султанше с её преданной калфой и, почтительно им поклонившись, с доброжелательной очаровательной улыбкой произнесла: --Простите меня за то, что вынуждена прервать ваш душевный разговор, Султанша, только Валиде Кёсем-султан просила меня передать Вам о том, что она желает немедленно видеть Вас в своих покоях для какого-то, очень важного разговора!—невольно приведя это к тому, что Баш Хасеки Айше-султан вместе с Нарин-калфой потрясённо переглянулись между собой и, мысленно признаваясь себе в том, что им лучше не мучить себя напрасными тревожными догадками, а немедленно пойти к Валиде-султан, которая не любит того, чтобы томиться невыносимым ожиданием, в связи с чем, не говоря больше ни единого слова, незамедлительно отправились в великолепные покои к Валиде Кёсем-султан. Она уже терпеливо ждала свою дражайшую невестку, царственно восседая на парчовой тахте, погружённая в глубокую мрачную задумчивость о том, что откладывать помолвку Гевгерхан-султан с хранителем главных покоев Силахдаром-агой больше нельзя, хотя сейчас и в Османской Империи свирепствует эпидемия чумы, а значит необходимо провести празднование более скромно и в домашнем тесном кругу, о чём и поспешила незамедлительно заговорить с дражайшей невесткой по имени Айше-султан, предварительно дождавшись момента, когда та пришла и, почтительно поклонившись мудрой свекрови, с её молчаливого одобрения заняла место рядом с ней на, обитой светлой парчой, софе из слоновой кости с позолотой. --Я, конечно, не знаю того, что ты решила, относительно Санавбер-хатун, Айше, ведь это ваши с ней дела, в которые я лезть не стану. Только мне придётся настоятельно предупредить тебя о том, что выслать в старый дворец ты её не сможешь, так как девушка, возможно уже беременна, что выяснится через месяц, да и она очень дорога Повелителю и должна остаться в этом дворце…—начала издалека предусмотрительная Валиде Кёсем-султан, чем немного сбила с толку молоденькую Баш Хасеки Айше-султан, из соблазнительной упругой груди которой вырвался вздох огромного облегчения, с которым она доброжелательно улыбнулась свекрови и с прежней любезностью заверила: --Валиде, поверьте, что у меня и в мыслях не было того, чтобы отправлять мою дражайшую подругу в ссылку, ведь, как нам известно, Санавбер-хатун красиво и очень чувственно танцует восточные танцы, а значит, её умения нам понадобятся во время музыкально-танцевального вечера в гареме, посвящённого празднованию помолвки нашей дражайшей Гевгерхан-султан с Силахдаром-агой.—чем заставила дражайшую свекровь полностью согласиться с Баш Хасеки Айше-султан тем, что одобрительно кивнула и с всё той же доброжелательной улыбкой беззаботно продолжить: --Но, ведь празднование помолвки произойдёт через три недели. Вдруг, к тому времени у Санавбер-хатун уже проявятся первые признаки беременности в виде, вполне себе естественной дурноты?! Тогда нам придётся искать другую ведущую наложницу-солистку для танцев.—не учтя одного, что у предусмотрительной Айше-султан уже есть и для этого сменщица, имя которой молоденькая Султанша и поспешила немедленно озвучить перед дражайшей свекровью: --Тогда место Санавбер-хатун займёт гречанка Билги-хатун, которая, тоже умеет, очень красиво и грациозно танцевать, Валиде. С ней я обсужу этот вопрос сегодня же.—невольно приведя это к тому, что между венценосными свекровью с невесткой воцарилось долгое, очень мрачное молчание, во время которого каждая из них погрузилась в размышления о том, как им провести предсвадебные торжества так, чтобы это не бросило тень на правящую семью, если учитывать то, что творится в Империи из-за чумы, ведь народ может их неправильно понять и начать устраивать беспорядки, чего предусмотрительным Валиде Кёсем-султан вместе с её дражайшей невесткой Баш Хасеки Айше-султан, совершенно не хотелось бы. --А где сейчас находится Санавбер-хатун, Айше?—меняя тему их душевной беседы, внезапно спросила у невестки Валиде-султан, чем заставила её растерянно пожать изящными плечами и растерянно предположить: --Как мне сообщила её верная служанка Билги-хатун, Санавбер-хатун вместе с Повелителем собирались пойти в дворцовый сад для того, чтобы немного прогуляться, Валиде.—чем вызвала у свекрови одобрительный кивок темноволосой головы, с которым та, вновь погрузилась в глубокую мрачную задумчивость, благодаря чему, совершенно не заметила того, как позволила невестке уйти, что та и сделала, незамедлительно. И вот, оказавшись, наконец, за пределами великолепных покоев Валиде Кёсем-султан, а именно в, залитом яркими золотыми солнечными лучами, дворцовом мраморном коридоре, погружённая в глубокую мрачную задумчивость, Баш Хасеки Айше-султан понимала одно, что ей необходимо как можно скорее поговорить с дражайшей душевной подругой по имени Санавбер-хатун и с её служанкой по имени Билги-хатун о предстоящем музыкально-танцевальном вечере в гареме, хотя и прекрасно понимала, что раз русинка находится сейчас в полном распоряжении Повелителя, значит, освободится ещё, очень нескоро, из мрачных мыслей о чём свою очаровательную госпожу вывела, крайне бесшумно подошедшая к Баш Хасеки Айше-султан Нарин-калфа. --Ну, и как у Вас прошёл душевный разговор с Валиде-султан, Султанша?—предварительно почтительно ей поклонившись, участливо спросила молоденькая золотоволосая круглолицая калфа, невольно приведя это к тому, что из соблазнительной груди Баш Хасеки Айше-султан вырвался измождённый вздох: --Разговор прошёл нормально. Валиде-султан говорила о том, что нам всем пора готовиться к помолвке Гевгерхан-султан с Силахдаром-агой, что решено провести в общей гаремной комнате, ведь, как считает Валиде Кёсем-султан, пора немного развеяться от бесконечного горя и… Баш Хасеки Айше-султан не договорила из-за того, что, в эту самую минуту, и к своему глубокому удивлению заметила, стремительно приближающуюся к ним, Санавбер-хатун, хорошенькое личико которой было омрачено глубокой мрачной задумчивостью вместе с нескрываемым разочарованием, что не на шутку взволновало Султаншу с верной калфой, терпеливо дождавшихся момента, пока очаровательная юная русская наложница, наконец, ни, поравнявшись с ними, почтительно им поклонилась, что позволило Баш Хасеки Айше-султан немедленно спросить с невыносимым беспокойством: --Что случилось, Санавбер-хатун? Разве, ты сейчас ни должна прогуливаться по дворцовому саду вместе с Повелителем?—что оказалось, хорошо понятно Санавбер-хатун, почтительно поклонившейся подруге с её калфой и откровенно объяснившей истинную причину своего глубокого разочарования: --Прогулка отменилась из-за, внезапно навалившихся на Повелителя, очень важных государственных дел, благодаря чему, Султан Мурад велел мне вернуться в гарем и ждать момента, когда он пригласит меня к себе, госпожа!—предварительно немного отдышавшись и постепенно собравшись с мыслями, что оказалось хорошо понятно предусмотрительной Баш Хасеки Айше-султан, которая, вновь сдержанно вздохнула и, терпеливо дождавшись момента, когда к юной русской подруге присоединилась ещё и её греческая служанка по имени Билги-хатун, разумно предложила: --Ладно, идёмте в мои покои, девушки! Нам всем необходимо обсудить один, очень важный вопрос, касаемый приготовлений к помолвке Гевгерхан-султан с Силахдаром-агой.—невольно приведя это к тому, что, находящиеся рядом с ней, верные рабыни прекрасно всё поняли и, не говоря больше ни единого слова, отправились в её роскошные покои. Там, вновь удобно расположившись на парчовом покрывале широкого ложа, затерянного в плотных вуалях золотистого газового и парчового тёмного балдахина, Баш Хасеки Айше-султан, наконец, с доброжелательной улыбкой продолжила вести душевную беседу с, замершими перед ней в почтительной грациозном поклоне, Санавбер-хатун с Билги-хатун и с верной Нарин-калфой о, порученных на них Валиде-султан, очень важных делах, скользя по девушкам вдумчивым блуждающим взглядом. --Как вам всем известно, приближаются дни празднования помолвки и свадьбы нашей достопочтенной Гевгерхан-султан с её дражайшим возлюбленным хранителем главных покоев Силахдаром-агой. Заняться приготовлениями к их помолвке, которая пройдёт в гареме в виде музыкально-танцевального вечера Валиде поручила нам всем, включая ункяр-калфу Лалезар с кизляром-агой Хаджи-Мехметом.—деловито начала Баш Хасеки Айше-султан, невольно приведя это к тому, что её верные рабыни с искренним взаимопониманием переглянулись между собой и одобрительно кивнули, чуть слышно делясь друг с другом своими мнениями, хорошо ощущая на себе, прикованный к ним, пристальный взгляд Баш Хасеки Айше-султан, что их совершенно не смущало. --А какие обязанности будут возложены на меня с Билги-хатун, Султанша?—крайне осторожно спросила, наконец, у венценосной подруги Санавбер-хатун, чем вызвала у неё понимающий сдержанный вздох с доброжелательными словами: --Вы возглавите группу танцовщиц, Санавбер-хатун, ведь, как мне недавно сообщила ункяр-калфа Лалезар, вы умеете очень красиво и чувственно танцевать восточные танцы?! Вот и покажете женской половине султанской семьи своё мастерство.—невольно приведя это к тому, что хорошенькие лица Санавбер-хатун с Билги-хатун залились румянцем смущения, с которым те мгновенно переглянулись между собой с застенчивыми улыбками и, одобрительно кивнув, почтительно поклонились с единогласными словами: --Как Вам будет угодно, Султанша.—и, получив от Айше-султан молчаливое позволение на то, чтобы покинуть покои и отправиться в коморку к портным рабыням с целью заказать себе наряды для праздника, немедленно ушли, провожаемые одобрительными взглядами Айше-султан с Нарин-калфой, которые остались, наконец-то, одни, что позволило им, продолжить вести друг с другом их деловой разговор с оттенком искренней душевности.