Часть 4

Три месяца спустя. Дворец Топкапы. Как Валиде Кёсем-султан вместе с Баш Хасеки Айше-султан и рассчитывали, на все приготовления к празднованию помолвки Гевгерхан-султан с хранителем покоев Силахдаром-агой, ставшим, отныне ещё одим визирем в Совете Дивана, ушел целый месяц, за время которого в жизни Султанской семьи произошли, весьма значимые события такие, например, как приезд из провинции Трабзон Гюльбахар-султан, крайне неприятной соперницы Валиде Кёсем-султан, которую услали на самую окраину Османской Империи при восшествии на Престол Султана Мурада, который и отдал приказ о ссылке «главной головной боли» своей матери лишь для того, чтобы в душе Валиде воцарились мир и покой. Только он оказался недолгим, а всё из-за того, что, узнавшая о тяжёлой болезни горячо любимого сына, Гюльбахар-султан прибыла в столицу для того, чтобы пробыть с сыном рядом до тех пор, пока он ни выздоровеет, либо ни уйдёт к предкам, так как все, проживающие в кафесе, Шехзаде заболели чумой и, теперь отчаянно боролись за жизнь, о чём постоянно докладывали Валиде Кёсем-султан с Повелителем дворцовые лекари, прогнозы которых были, весьма неутешительными, но, не смотря на это, главный гарем активно готовился к торжествам: наложницы шили красивые яркие наряды, репетировали танцы и игру на музыкальных инструментах, что проходило под бдительным присмотром калф и евнухов, подсказывающих подопечным о том, как и где лучше поступить том, или ином случае. Но, а, что же касается очаровательной юной русской фаворитки Султана Мурада Санавбер-хатун, то она уже на протяжении нескольких дней чувствовала себя скверно, а именно мучилась невыносимой дурнотой по утрам, выявляющейся в виде дичайшего токсикоза, частой и резкой сменой настроения с усталостью и сонливостью, возникающей, буквально на пустом месте и неоткуда, не говоря уже про раздражительность, от чего страдали её верные рабыни и Михрибану-калфа, которым уже, давно было понятно то, что на самом деле происходит с их юной госпожой. Она была беременна, хотя сама того ещё не осознала и считала, что у неё затяжное несколько дневное несварение желудка, изрядно действующее ей на нервы. Зато о её, весьма деликатном состоянии уже узнали Валиде Кёсем-султан, приказавшая ункяр-калфе с кизляром-агой позаботиться о том, чтобы переселить наложницу в отдельные покои, что те и сделали, приблизив к их общей подопечной личную акушерку с дегустаторами, бдительно следящими за всем тем, что юная икбаль Султана Мурада делает и ест, невольно приведя это к тому, что, благодаря их всеобщей чрезмерной заботе о ней, девушка отвлекалась лишь во время приятных прогулок по дворцовому саду в сопровождении служанок с калфой, либо приятного общения с другими наложницами в общей гаремной комнате, искренне жалея несчастную Гюльбахар-султан—мать Шехзаде Баязида, не отходящую от постели сына ни на шаг и с неистовым пылом молясь о его скорейшем выздоровлении, что оказалось, вскоре услышано высшими силами, и несчастный восемнадцатилетний Шехзаде Баязид постепенно начал идти на поправку в отличии от своего сводного брата Шехзаде Касыма, которого страшная эпидемия даже и не собиралась миловать. Он умер и был похоронен с почестями в мечети своего отца Султана Ахмет хана. Траур занял сорок дней, по истечении которых вся, оставшаяся в живых, султанская семья продолжила вести активные приготовления к помолвке Гевгерхан-султан, торжественный день которой неумолимо приближался, собственно, как и день отбытия Шехзаде Баязида в, выбранный молодым Повелителем, санджак Маниса. Вот только за всё это время, Шехзаде Баязид так и не обзавёлся своим гаремом, что решила исправить Валиде Кёсем-султан лично, а вернее отобрать для горячо любимого пасынка таких наложниц, которые станут её ушами и глазами в его гареме, благодаря чему, вызвала из старого дворца семнадцатилетнюю русскую наложницу по имени Эфсун-хатун, которой суждено было возглавить гарем Шехзаде Баязида, но для начала необходимо было пройти необходимый инструктаж от самой Валиде-султан. И вот рано утром, когда яркие золотисто-медные лучи сентябрьского солнца озарили всё вокруг ослепительным блеском, от, царственно полусидящей на парчовой тахте, Валиде Кёсем Султан ни укрылось то, как хорошенькое лицо, сидящей на мягкой подушке с парчовой яркой наволочкой возле неё, массируя ей руки, Эфсун-хатун омрачилось глубокой задумчивостью с искренним негодованием, вызывающей в ней периодические печальные измождённые вздохи. --Что с тобой, хатун? Кто посмел тебя расстроить?—проявляя к очаровательной юной подопечной неподдельное участие, заботливо поинтересовалась у неё Валиде Кёсем-султан, доброжелательно ей улыбнувшись, чем вызвала в девушке очередной печальный вздох, с которым она, ничего не скрывая от мудрой справедливой Валиде, откровенно поделилась с ней душевными откровениями: --Госпожа, Вы уж великодушно простите мне мою дерзость. Только позвольте мне узнать о том, для чего я Вам, вдруг, понадобилась, раз Вы повелели кизляру-аге Хаджи-Мехмету привезти меня сюда в главный гарем из старого дворца?—невольно приведя это к тому, предусмотрительная Валиде Кёсем-султан всё с той же искренней доброжелательной улыбкой, незамедлительно переглянулась со, стоявшей всё это время в почтительном поклоне и смиренном ожидании новых распоряжений, ункяр-калфой Лалезар и, не желая больше томить очаровательную подопечную муками невыносимого неведения, наконец, любезно, но с оттенком чрезвычайной серьёзности заговорила: --Как тебе, наверное известно, Шехзаде Баязид скоро отправится в санджак в Манису по Высочайшему распоряжению Повелителя, ещё в прошлом месяце принявшего самое мудрое решение о том, чтобы вернуть в практику назначение наших Шехзаде санджак-беями в самые важные для Османской Империи провинции. Только я совсем не доверяю Валиде Шехзаде Баязида Гюльбахар-султан, поэтому и приближаю тебя к моему пасынку для того, чтобы ты не только завладела его сердцем и мыслями, но стала моими глазами и ушами, для чего тебе придётся войти в доверие к Гюльбахар-султан так, чтобы она ни на минуту, не усомнилась в твоей верности ей, Эфсун-хатун. Стань для неё самым близким человеком и душевным другом. Когда тебе это успешно удастся, незаметно начни отправлять мне весточки через верного служителя гарема, каковым станет Бюльбуль-ага, которого Повелитель уже назначил кизляром-агой гарема Шехзаде Баязида, но будь предельно осмотрительна и осторожна. Гюльбахар-султан ни в коем случае не должна заподозрить тебя в шпионаже мне, иначе всё пропало. Ты погибнешь, а я лишусь верного наблюдателя, что развяжет Гюльбахар-султан руки, окончательно.—благодаря чему, между ними воцарилось долгое, очень мрачное молчание, во время которого, глубоко потрясённая Эфсун-хатун тщательно принялась в мрачных мыслях обдумывать и анализировать мудрые наставления, всегда предусмотрительной и предельно осторожной Валиде Кёсем-султан, признаваясь себе в том, что на её хрупкие плечи ложится, крайне не лёгкая, а вернее даже, практически невыполнимая, но возможная задача, способная, в случае провала, лишить её—Эфсун-хатун жизни, благодаря чему, измождено вздохнула и уверенно заключила: --Можете полностью располагать мною, Валиде, ибо я не подведу Вас!—невольно приведя это к тому, что Валиде Кёсем-султан, вновь с мрачной глубокой задумчивостью переглянулась с верной ункяр-калфой Лалезар и, одобрительно кивнув, отпустила верную Эфсун-хатун для того, чтобы та могла пройти в гарем и немного отдохнуть там в приятном общении с другими наложницами, благодаря чему, золотоволосая наложница всё поняла и, с плавной грациозностью встав с колен, почтительно откланялась и ушла, провожаемая одобрительным взглядом Валиде Кёсем-султан с ункяр-калфой Лалезар. Но, а, что же касается юной Эфсун-хатун, то она уже находилась в просторной общей комнате гарема и занималась приятным общением с другими наложницами, что сопровождалось их беззаботным звонким смехом, постепенно заполнившим просторное светлое помещение, подобно весеннему ручью, невольной свидетельницей чего стала, находящаяся на террасе, Санавбер-хатун, чуть слышно беседующая с Михрибану-калфой. --Кто эта красивая девушка в ярком голубом платье, Михрибану-калфа? Почему я не видела её, здесь в гареме раньше?—указывая заинтересованным взглядом на незнакомку, обеспокоенно спросила у верной калфы юная беременная икбаль Султана Мурада, что оказалось хорошо понятно её собеседницей, благодаря чему, та понимающе тяжело вздохнула и, ничего не скрывая от своей госпожи, откровенно поделилась: --Это Эфсун-хатун—Ваша старшая сестра. Её привезли ещё утром из старого дворца, где она жила и проходила обучение все эти несколько лет. Сейчас, по распоряжению Валиде Кёсем-султан, её готовят в наложницы Шехзаде Баязиду. Когда это произойдёт, одному лишь Всевышнему известно.—чем потрясла Санавбер-хатун до глубины души, из-за чего та, не говоря больше ни единого слова, отправилась в свои просторные роскошные покои сопровождаемая верной подругой-калфой, но, не пройдя и нескольких шагов, внезапно почувствовала то, как у неё внезапно потемнело в глазах, и она, слегка пошатнувшись, лишилась чувств, упав, прямо на холодный мраморный пол, чем ни на шутку встревожила верную калфу, громко прокричавшей, мгновенно подбежавшим к ним, евнухам, один из которых заботливо подхватил султанскую фаворитку себе на руки и стремительно отнёс к ней в покои: --Немедленно позовите лекаря! Дражайшей икбаль Султана Мурада Санавбер-хатун стало плохо!—что ни укрылось от внимания самой, глубоко потрясённой всем увиденным, не говоря уже о том, что услышанным ею от верной калфы её, к счастливой случайности внезапно найденной младшей сестры, Эфсун-хатун, случайно взглянувшей на султанскую террасу, невольно приведя это к тому, в соблазнительной упругой пышной груди учащённо забилось трепетное сердце, а бархатистые щёки залились румянцем безграничной радости, невольной свидетельницей чего стала, вернувшаяся в общую комнату, ункяр-калфа Лалезар, привлекательное лицо которой сияло восторженной улыбкой. --Что это с тобой, Эфсун-хатун? Неужели ты увидела привидение?—проявляя к девушке неподдельное участие, с оттенком лёгкого добродушного юмора спросила у неё ункяр-калфа, чем заставила Эфсун-хатун постепенно собраться с мыслями и чуть слышно растерянно выдохнуть откровенный ответ: --Моя горячо любимая младшая сестра нашлась, Лалезар-калфа! Она находится в главном гареме. Её имя—Санавбер-хатун. Она стала счастливой икбаль Повелителя.—невольно приведя это к тому, что между ней с ункяр-калфой воцарилось долгое, очень мрачное молчание, по истечении которого Лалезар-калфа с всё той, же доброжелательной улыбкой легкомысленно отмахнулась: --Не понимаю, чего ты этим тяготишься?! Наоборот, тут радоваться надо! Могу тебя заверить в том, что ты со своей сестрой, обязательно встретишься перед отъёздом в санджак с гаремом Шехзаде Баязида! Только наберись немного терпения!—что прозвучало для, взволнованной и обрадованной, Эфсун-хатун, подобно целебному душевному бальзаму, благодаря чему, она, вновь повеселела и вернулась к беззаботной беседе с другими наложницами, в чём ункяр-калфа ей уже не мешала, а отправилась в покои к Санавбер-хатун, куда несколько мгновений тому назад ушла главная акушерка с молодыми помощницами, искренне в мыслях молясь о том, чтобы султанской икбаль с её малышом ничего не угрожало. Вот только ункяр-калфа напрасно тревожилась, ведь спустя буквально немного времени, одетая в изящное атласное зелёное платье европейского придворного стиля, Санавбер-хатун сидела на парчовой тахте в своих просторных светлых покоях, выполненных в ярких бордовых и сиреневых тонах с украшением многочисленной золотой лепнины с различным текстилем, погружённая в глубокую мрачную задумчивость о, весьма неожиданной встрече с горячо любимой старшей сестрой, прозванной ещё несколько лет тому назад, Эфсун-хатун, которой, отныне суждено стать самой первой наложницей Шехзаде Баязиду и, вполне себе возможной, невесткой Гюльбахар-султан, чему очаровательная юная Санавбер-хатун была искренне рада, о чём она и душевно заговорила с верной подругой-калфой и наставницей по имени Михрибану. --Кто бы мог подумать о том, что судьба, жестоко разлучившая меня с сестрой три года тому назад, сведёт нас снова, но уже здесь в главном султанском дворце, Михрибану-калфа!—тяжело вздыхая, делилась с калфой юная икбаль, чем ввела ту в лёгкое негодование, заставив незамедлительно спросить: --Это, конечно, хорошо, что вы, наконец-то, встретились, госпожа, только я не понимаю одного, почему вас разлучили во время продажи на невольничьем рынке, ведь обычно родственников стараются продать вместе одновременно и одному хозяину?—что вызвало в Санавбер-хатун новый печальный вздох: --Видимо, мой хозяин поскупился и решил, что две рабыни для него станет, слишком дорого!—с которым юная наложница с плавной грациозностью встала с тахты и вместе с верной калфой, тоже погрузившейся в глубокую мрачную задумчивость, замерла в почтительном поклоне из-за того, что, в эту самую минуту, крайне бесшумно открылись створки широкой двери, и в просторные светлые покои к очаровательной юной подопечной уверенно вошла, одетая в шикарное яркое парчовое бирюзовое платье, Валиде Кёсем-султан, ставшая невольной свидетельницей всего душевного разговора обеих девиц, благодаря чему, с искренней доброжелательной улыбкой заключила: --То, что было в прошлом, уже неважно, девушки. Главное, что обе сестры, вновь воссоединились друг с другом в стенах этого великолепного дворца.—из чего Санавбер-хатун внимательно присмотрелась к привлекательному лицу их мудрой Валиде-султан и к своему невыносимому беспокойству заметила то, что Султанша была чем-то, очень сильно напряжена и встревожена, из-за чего собралась постепенно с мыслями и осторожно поспешила узнать: --Валиде, великодушно простите меня за дерзость, но позвольте мне узнать то, чем Вы так сильно обеспокоены?—невольно приведя это к тому, что из соблазнительной упругой груди Валиде Кёсем-султан вырвался новый измождённый вздох, с которым она, ничего не скрывая от девиц, откровенно поделилась с ними своими душевными печалями: --Баш Хасеки Айше-султан меня беспокоит, девочки! Говорила я ей неоднократно о том, чтобы она не влезала в грязные гаремные интриги, но нет! Она из ревности, всё-таки ввязалась и убила одну из наложниц Повелителя—Амине-хатун, которая побывала-то на хальвете всего лишь дважды. Повелитель узнал об этом. И вот теперь позвал Айше к себе в покои для выяснения отношений! Ох, чувствую, она в самое ближайшее время отправится в старый дворец для того, чтобы отбывать там своё наказание. Только сейчас в памяти юной Санавбер-хатун всплыл образ той белокурой гречанки с выразительными серыми глазами, о трагической смерти которой шумел весь гарем в прошлом месяце, а именно, несчастную затравили и заставили в порыве невыносимого отчаяния сброситься с балкона террасы на холодный мрамор пола входа в общую гаремную комнату, благодаря чему, измождено вздохнула: --Пойду к главным покоям, ведь, наверняка, Айше-султан будет нуждаться в утешении заботливой подруги!—и, не говоря больше ни единого слова, решительно покинула свои покои и отправилась к главным покоям, провожаемая понимающим одобрительным взглядом Валиде Кёсем-султан с Михрибану-калфой, оставшихся наедине друг с другом для того, чтобы серьёзно поговорить о приготовлениях Шехзаде Баязида к отъезду в Манису, а именно о том, кто из наложниц достоин того, чтобы войти в его гарем, помимо Эфсун-хатун, чем они занялись незамедлительно, делясь своими предположениями и приводя, вполне разумные аргументы. А между тем, что же касается Баш Хасеки Айше-султан, то она стояла перед, царственно восседающим на парчовом покрывале широкого ложа, Султаном Мурадом, пристально всматривающимся в её хорошенькое, подобное луне, лицу, из ясных карих глаз по румяным бархатистым щекам которого тонкими прозрачными ручьями текли горькие слёзы из-за, испытываемого молоденькой Баш Хасеки, невыносимого страха за свою жизнь и за жизнь беззащитного ребёнка, находящегося под её сердцем. --Ах, милая моя Айше! Давно ли ты стала настолько жестокой и коварной, что опустилась до устранения моих наложниц?! Чем тебе не угодила глупая смазливая «курочка» Амине-хатун, что ты затравила её и подвела к самоубийству?!—горько вздыхая и обличительно смотря на горячо любимую супругу, отрешённо спросил у неё Султан Мурад, чем вызвал у Айше-султан новый печальный вздох, с которым она, ничего не скрывая, поспешила объясниться: --Повелитель, Вы же прекрасно знаете о том, что Вы являетесь смыслом моей жизни и счастьем, ради сохранения благополучия которого, я готова пойти на всё! Да, Амине-хатун являлась глупой смазливой «курицей», годящейся лишь только на одну ночь, но, при этом она была очень дерзкой и непочтительной! Девчонка хамила мне при каждой встрече! Я долго терпела её наглые выходки! Только всему когда-то приходит конец, как и моему терпению, Мурад! Вот я и… Султанша не договорила из-за того, что молодой Падишах не позволил ей этого повелительным знаком о том, чтобы она немедленно замолчала. И вот, когда между супругами, вновь, наконец-то, воцарилось долгое, очень мрачное молчание, Султан Мурад выждал немного времени и, не терпя никаких возражений, хладнокровно приказал: --Всё, Айше! Довольно! Возвращайся в свои покои и не выходи из них до тех пор, пока мой гнев на тебя ни пройдёт!—благодаря чему, глубоко разочарованная таким его, как ей казалось, очень жестоким распоряжением Баш Хасеки Айше-султан всё поняла и, почтительно откланявшись, уже собралась было покинуть главные покои, как почувствовала внезапное головокружение, не говоря уже о том, что в глазах потемнело, в связи с чем, Айше-султан слегка пошатнулась и, уже начав оседать на дорогой ковёр, как, обеспокоенный всем этим её дурным состоянием, Султан Мурад вовремя опомнился и, заботливо поддержав Хасеки за изящные плечи, бережно усадил на, лежащую возле его ног, мягкую подушку с парчовой наволочкой и уже вознамерился отправить стражника за главной дворцовой лекаршей, как, постепенно приходящая в себя, Баш Хасеки Айше-султан не позволила ему это сделать, слабым тихим голосом отговорившись: --Не надо никакой лекарши, Повелитель! У меня, просто голова закружилась от переизбытка пламенных чувств, что, вполне естественно в моём, весьма деликатном состоянии. Да, Вы не ослышались! Я, как и Ваша дражайшая икбаль по имени Санавбер-хатун, тоже беременна.—невольно приведя это к тому, что между молодыми венценосными супругами воцарилось долгое, очень мрачное молчание, во время которого, обрадованный этим её радостным известием, Султан Мурад уже собрался было отменить своё справедливое решение о её наказании, как, постепенно полностью пришедшая в себя, Баш Хасеки Айше-султан плавно поднялась с подушки и, шатаясь, словно пьяная, поплелась к выходу из главных покоев, дойдя до которого, громко постучалась в тяжёлые дубовые створки и, терпеливо дождавшись момента, когда молчаливые стражники открыли широкую дверь, наконец, вышла в мраморный дворцовый коридор, провожаемая, полным глубокой мрачной задумчивости, тревожным взглядом Султана Мурада, оставшегося, вновь в гордом одиночестве и наедине со своими мрачными мыслями. И вот к, оказавшейся, наконец, за пределами главных покоев, Баш Хасеки Айше-султан, которая выглядела какой-то, уж слишком бледной и измождённой, стремительно подошли Санавбер-хатун вместе с Эфсун-хатун, которые с невыносимым беспокойством и крайне осторожно принялись выяснять то, какое решение вынес своей дражайшей супруге Повелитель, чем заставили, одетую в шикарное атласное яркое фиолетовое, обшитое тёмным блестящим гипюром, платье, Баш Хасеки Айше-султан постепенно собраться с мыслями и, с нескрываемым недоверием смотря на, находящуюся рядом с её заботливой русской подругой, хорошенькую золотоволосую пышногрудую стройную наложницу с выразительными голубыми глазами и чувственными алыми губами, облачённую в синее шёлковое, обшитое гипюром, красивое платье, настороженно спросила: --У тебя появилась новая служанка, Санавбер? Кто она? Почему я не видела её в гареме раньше?—чем вызвала у подруги искреннюю доброжелательную улыбку, с которой беременная наложница поспешила незамедлительно представить обеих девиц друг другу, предварительно почтительно поклонившись венценосной подруге: --Эта наложница—моя старшая сестра по имени Эфсун-хатун, Султанша. Она прибыла в Топкапы из старого дворца для того, чтобы возглавить гарем Шехзаде Баязида, который со дня на день отбудет вместе с ней и со своей Валиде Гюльбахар-султан в Манису для того, чтобы стать в ней губернатором. Сейчас я с моей сестрой встретились в гареме и, немного душевно переговорив, пришли к тебе для того, чтобы немного взбодрить после, крайне неприятного разговора с Повелителем.—невольно приведя это к тому, что Баш Хасеки Айше-султан одобрительно кивнула и отрешённо произнеся: --Я искренне рада тому, что вы, наконец-то, обе встретились друг с другом, Санавбер, только как бы нахождении твоей сестры в гареме Шехзаде Баязида ни навредило бы благополучию нашего достопочтенного Повелителя, ведь, как нам известно, Гюльбахар-султан на столько коварна и властолюбива, что легко может начать окружать себя самыми преданными себе и Шехзаде Баязиду людьми во всех управленческих отраслях для того, чтобы потом, не приведи Аллах, устроить государственный переворот, в ходе которого Повелитель будет смещён с трона, а его место займёт Шехзаде Баязид!—что оказалось, хорошо понятно Санавбер-хатун, поспешившей незамедлительно развеять все сомнения венценосной подруги: --Именно во избежании такого исхода, Валиде Кёсем-султан и отправляет мою сестру в гарем к Шехзаде Баязиду для того, чтобы девушка стала в нём её самой преданной шпионкой, которой предстоит пресекать все попытки Гюльбахар-султан устроить государственный переворот, а по возможности и физически устранить вероломную супостатку. --Это, конечно Валиде-султан хорошо придумала, но, не смотря на это, нам всем всё равно необходимо сохранять предельную бдительность!—мудро рассудила Баш Хасеки Айше-султан и, не говоря больше ни единого слова, подала дражайшей подруге повелительный знак о том, чтобы она следовала за ней в её покои, где они вдвоём смогут спокойно поговорить друг с другом. Санавбер-хатун прекрасно поняла подругу и, обмолвившись со старшей сестрой парой доброжелательных душевных фраз о том, что они позже встретятся, молча, все втроём вернулись в гарем и разошлись каждая по своим делам. Оказавшись, наконец, в своих просторных светлых покоях, Баш Хасеки Айше-султан решительно подошла к парчовой тахте и, удобно расположившись на ней, отчаянно попыталась успокоиться и собраться с мыслями для того, чтобы поделиться с дражайшей подругой по имени Санавбер-хатун, стремительно вошедшей в покои следом за ней и, терпеливо дождавшись момента, когда молчаливые стражники закрыли за её изящной стройной спиной тяжёлые дубовые створки широкой двери, обдав обеих девушек приятной прохладой, сдержанно вздохнула и, проявляя непосредственное участие, обеспокоенно спросила: --Как прошёл Ваш разговор с Повелителем, Султанша? Что он решил?—что оказалось хорошо понятно её венценосной собеседнице, которая измождено вздохнула и, ничего не скрывая от дражайшей душевной подруги, откровенно поделилась: --Повелитель приказал мне не выходить из покоев до тех пор, пока его гнев на меня не утихнет! Это прозвучало с оттенком невыносимой душевной тоски с потерянностью и обречённостью, не говоря уже о том, что, вполне себе ожидаемо, благодаря чему, из соблазнительной упругой пышной груди Санавбер-хатун вырвался искренний вздох огромного облегчения: --Ну, слава милостивейшему Аллаху за то, что всё обошлось столь мягким образом, ведь, если учитывать грозный нрав Повелителя, он мог и отдать распоряжение о Вашей казни, Султанша, помня о том, что гарем его неприкосновенен и любое посягательство на его безопасность с благополучием, равносилен посягательству с оскорблением на самого Повелителя!—хорошо ощущая то, как бешено колотится в груди её разгорячённое справедливое сердце, с чем, погружённая во мрак глубокой задумчивости, Баш Хасеки Айше-султан полностью согласилась, хотя и продолжала негодовать из-за того, почему горячо любимый Султан Мурад так жестоко поступает с их безграничной трепетной любовью, в связи с чем, тихонько всхлипнула и с невыносимым отчаянием пролепетала: --Мурад меня больше не любит, Санавбер! Я перестала его узнавать! Он превратился в самого настоящего похотливого монстра! Я, конечно, хорошо понимаю то, что он обязан время от времени уделять внимание наложницам из-за благополучия Султанской Династии, только зачем втаптывать в грязь нашу с ним любовь?! Когда он стал делить ложе с тобой, признаваясь в любви, я приняла это безропотно, хотя мне и было невыносимо больно, но в тебе я нашла душевного друга вместе с моральной поддержкой, за что искренне благодарю тебя. Только ты забеременела и, теперь Повелитель, вероятно почувствовав свободу, начал засматриваться на других рабынь, которым, совсем не нужна его любовь. Они все корыстны и жаждут власти вместе с возвышением. Даже твоя служанка Билги-хатун не исключение.—и, выдержав небольшую паузу, продолжила из-за того, что отчётливо заметила то, какой заинтересованностью вспыхнули, обрамлённые густыми шелковистыми золотистыми ресницами, выразительные голубые глаза подруги.—Да, ты не ослышалась. Я случайно подслушала разговор, состоявшийся этим утром между кизляром-агой с ункяр-калфой о том, что Повелитель отдал им приказ о том, чтобы они подготовили ему на эту ночь Билги-хатун, Санавбер! Это стало последней каплей в терпении очаровательной юной Санавбер-хатун, которая не смогла больше это выслушивать и решила, незамедлительно отправиться обратно в главные покои для того, чтобы серьёзно поговорить с Султаном Мурадом, прекрасно понимая то, что может, как и Айше-султан, тоже попасть под праведный гнев возлюбленного, но это её, совсем не останавливало, а наоборот, лишь подстегнуло ещё сильнее, что юная девушка и сделала немедленно, провожаемая взглядом венценосной подруги, полным невыносимого душевного беспокойства. Только не долго суждено было продлиться одиночеству Баш Хасеки Айше Султан, ведь вскоре служанки привели из учебного класса Шехзаде Ахмета с Ханзаде-султан, которые с восторженным криком: --Мама!—рванули к ней в заботливые объятия, которые молоденькая Султанша инстинктивно распахнула перед детьми и, сомкнув их, самозабвенно и беззаботно заворковала с детьми, о чём свидетельствовал их всеобщий весёлый звонкий смех, постепенно заполнивший просторы великолепных покоев так, словно, вырвавшийся на свободу из-за прочных снежных ледяных пут, ручей, забыв обо всём и обо всех на свете, благодаря чему, совершенно не услышали того, как, в эту самую минуту, стоявшие по ту сторону, девушки-рабыни крайне бесшумно открыли тяжёлые дубовые створки широкой двери и, замерев в почтительном поклоне, пропустили вовнутрь Валиде Кёсем-султан вместе с ункяр-калфой Лалезар, которые уверенно вошли в покои к Баш Хасеки Айше-султан, погружённые в глубокую мрачную задумчивость о том, как будут забирать у Султанши детей, но решение пришло само по себе. --Дети, ну вы, совсем замучили свою маму. Она даже стала выглядеть очень бледной.—шутливо проворчала с доброжелательной улыбкой ункяр-калфа Лалезар, мягко подойдя к счастливому семейству для того, чтобы забрать детей и увести их в специальные детские покои для того, чтобы их заботливая любящая мать смогла немного отдохнуть от их шума и суеты, чем ни на шутку обеспокоила саму Баш Хасеки Айше-султан, которая с огромным негодованием мгновенно уставилась на свекровь и встревожено спросила: --Это Повелитель приказал Вам забрать у меня детей, Валиде? Зачем?—хорошо ощущая то, как в хрупкой, как горный хрусталь, либо китайский фарфор, душе начинается паника, что оказалось хорошо понятно Валиде Кёсем-султан, которая внимательно проследила за тем, как её верная главная калфа уводит малышей из покоев и, терпеливо дождавшись момента, когда за ними закрылись створки широкой двери, наконец, вразумительно заговорила с невесткой, смутно надеясь на то, чтобы призвать её к благоразумию: --Успокойся, Айше! Тебя никто не разлучает с твоими детьми! Я приказала увести моих внуков для того, чтобы ты могла спокойно отдохнуть, ведь в твоём, весьма деликатном положении, шум и суета, вредны!—и, выдержав небольшую паузу, внимательно проследила за тем, как невестка постепенно успокоилась и, собравшись с мыслями, продолжила ошеломлённо смотреть на свекровь, что позволило той, наконец-то, перейти к вразумительному разъяснению истинной цели своего визита.—Да, мне уже стало хорошо известно о том, что ты, тоже беременна, что тебя и спасает от справедливого наказания, которое следует за убийство наложницы! К тому, же Повелитель продолжает любить и уважать тебя, поэтому цени это и больше не поддавайся ревности! Это мгновенно отрезвило, всполошившуюся не на шутку, Баш Хасеки Айше-султан, которая постепенно начала успокаиваться и, наконец, окончательно собравшись с мыслями, заговорила уже более миролюбиво, смутно надеясь на то, чтобы призвать свекровь на откровенность: --Валиде, ну зачем вы поступаете так жестоко с моими чувствами к Повелителю тем, что постоянно отправляете к нему, всё новых и новых наложниц?—чем заставила предусмотрительную Валиде Кёсем-султан горько ухмыльнуться: --Таковы порядки гарема, Айше! Тебе ли это не знать!—и, не говоря больше ни единого слова, царственно развернулась и решительно покинула покои невестки, оставшейся, вновь в гордом одиночестве и погружённая в глубокую мрачную задумчивость о том, удалось ли её дражайшей подруге Санавбер-хатун проникнуть в главные покои и душевно разъясниться с Повелителем о том, почему он с беспощадной жестокостью издевается над их чувствами, принимая у себя всё новых и новых наложниц, приятно проводя с ними время. А между тем, что же касается её дражайшей подруги Санавбер-хатун, то очаровательная юная девушка уже находилась на пороге главных покоев, войти вовнутрь которых ей не позволяли, вставшие у неё на пути, суровые вооружённые стражники. --Повелитель не примет тебя, хатун! Он отдыхает! Возвращайся в гарем!—тоном, не терпящим никаких возражений, приказал наложнице один из стражников, что прозвучало для очаровательной юной русской наложницы так болезненно, словно ей дали звонкую оглушительную пощёчину, но это было ей не так больно, как, донёсшиеся до её слуха, весёлые звуки зажигательной музыки, проигрываемые музыкантами-рабынями, что, к глубокому разочарованию очаровательной юной Санавбер-хатун, натолкнуло её на горькую мысль о том, что Повелитель проводит время с наложницей, а именно с предательницей Билги-хатун, о чём заботливо предупредила подругу Баш Хасеки Айше-султан, чего Санавбер-хатун не смогла стерпеть и, не говоря больше ни единого слова, с воинственной решительностью растолкала ошеломлённых стражников по сторонам и, воспользовавшись их растерянностью, уверенно ворвалась во внутрь главных покоев. Оказавшись, наконец, в них, её, полным невыносимого душевного разочарования и горьких слёз, готовых в любую минуту скатиться по румяным бархатистым щекам тонкими ручьями, голубым глазам открылась, вполне себе ожидаемая, но, крайне для неё неприятная картина, а именно: вальяжно развалившийся на парчовом покрывале широкого ложа, Султан Мурад, который лениво поедал из фарфоровой пиалы свежие фрукты, запивая их красным терпким критским вином из медного кувшина, заворожено смотрящий на зажигательный, полный природной грации с плавностью, танец Билги-хатун, которая была одета в красивое шёлковое полупрозрачное красное платье с парчовыми вставками с золотой вышивкой и, не обращая никакого внимания на, проигрывающих быстрые и плавные мелодии, музыкантов-рабынь, сидящих на низких банкетках немного в стороне, вернее сказать, практически в самом углу роскошных и дорого обставленных покоев, смутно надеялась доставить Повелителю несказанное наслаждение, справедливой наградой за что ей станет высочайшее приглашение остаться с Властелином до самого утра, по наступлении которого, Билги-хатун перестанет быть простой гедиклис, а станет новой гёзде. Только рыжеволосую наложницу ждало огромное разочарование в лице своей госпожи Санавбер-хатун, которая не могла больше выдерживать подобную вакханалию и, привлекая к себе всеобщее внимание, раздражительно крикнула: --Пошли все вон отсюда! Немедленно!—невольно приведя это к тому, что резко смолкла музыка и воцарилась угнетающая тишина, во время чего и с молчаливого одобрения Султана Мурада музыканты, прихватив свои инструменты, постепенно разошлись прочь из главных покоев, что нельзя было сказать о самой Билги-хатун, стоявшей перед властелином в почтительном поклоне с растерянностью, благодаря чему, Санавбер-хатун с нескрываемым презрением взглянула на предательницу-рабыню и угрожающе повторила своё распоряжение.—Ты, тоже пошла вон отсюда, подлая предательница! Больше ты мне не служишь! Возвращайся обратно к своей покровительнице Атике-султан и плачь сколько влезет! Только, потрясённая до глубины души справедливыми обвинениями Санавбер-хатун, Билги-хатун не торопилась покинуть главные покои, а вопросительно и, из-под лобья посматривая на, уже успевшего, постепенно собраться с мыслями, Повелителя, смиренно ждала его распоряжения, которое последовало незамедлительно. --Можешь оставить меня с Санавбер-хатун наедине, Билги-хатун!—одобрительно кивнув, чуть слышно выдохнул Султан Мурад. Билги-хатун поняла Повелителя и, почтительно откланявшись ему, наконец, ушла, провожаемая благодарственным взглядом Султана Мурада с Санавбер-хатун, над которыми в воздухе повисло, весьма эмоциональное, но, вполне себе справедливое, напряжение. И вот, спустя, буквально несколько минут, когда за разочарованной Билги-хатун крайне бесшумно закрылись створки широкой двери, молодая пара выждала немного времени, между ними состоялся душевный разговор, полный пламенных обвинений, горьких слёз и невыносимого разочарования, который начала очаровательная юная Санавбер-хатун. --Что ты творишь, Султан Мурад?! Ещё совсем недавно ты с неистовой страстью признавался мне в любви, а теперь, что я вижу? Ты принимаешь каждую ночь у себя в покоях всё новую и новую наложницу?!—бушевала очаровательная юная русская наложница, совершенно не боясь того, что Султан Мурад может легко прийти в неописуемую праведную ярость, с которой, даже не задумываясь о последствиях, позвать стражу и приказать бросить дерзкую рабыню в Босфор с удавкой на тонкой лебединой шее, а всё из-за того, что, разошедшейся ни на шутку, юной девушке было уже всё равно на себя, ведь, единственное, что ей хотелось—достучаться до сердца возлюбленного. Это ей удалось успешно, ведь, ошеломлённый её отчаянной воинственностью, Султан Мурад сдержанно вздохнул: --Санавбер, успокойся!—и уже направился к разъярённой, как тигрица, девушке, смутно намереваясь заключить её в заботливые объятия и осторожными уговорами, вразумительно попытаться утешить наложницу, как она, словно почувствовав это его намерение, с яростным криком: --Успокойся?! Ты себя, хотя бы слышишь, Мурад?!—перевернула низкий круглый стол со всем его содержимым вверх ножками и угрожающе принялась смотреть на венценосного возлюбленного, тяжело дыша и пылая праведным гневом, при этом, хорошо ощущая то, как бешено колотится в соблазнительной упругой пышной груди разгорячённое и, полное огромной любви, трепетное сердце, что окончательно сбило с толку молодого Падишаха, который был приятно удивлён тому, что его дражайшая юная русская возлюбленная, тоже умеет с неистовым пылом отчаянной отважной воительницы ревновать так же сильно и пламенно, как это делает все эти последние годы его милая Баш Хасеки Айше-султан, невольно приведя это к тому, что привлекательное лицо Султана Мурада озарилось понимающей сдержанной улыбкой, во время чего он еле сдерживал себя от пламенного порыва на то, чтобы ни рассмеяться с искренним добродушием, что лишь ещё больше усугубит справедливую ярость Санавбер-хатун, в связи с чем, из его мужественной мускулистой груди вырвался новый тяжёлый понимающий вздох: --Ну, хорошо, Санавбер! Твоя взяла!—с которым он, наконец, решительно подошёл к очаровательной юной возлюбленной и, не произнося больше ни единого слова, уверенно заключил, отчаянно вырывающуюся из его крепких сильных рук, девушку в заботливые объятия и, завладев её чувственными соблазнительными губами, с неистовой страстью принялся целовать возлюбленную, так и не позволяя ей, опомниться, благодаря чему, между ними возникла небольшая отчаянная борьба, вызванная всё той же неукротимой воинственностью Санавбер-хатун, которая даже и не собиралась ни в чём уступать Султану Мураду, продолжая яростно вырываться из его рук и с горькими слезами обвинять его в предательстве, что продолжилось уже в постели и привело к неистовому, очень жаркому хальвету, во время которого неистовые яростные любовники даже не заметили того, как за окнами великолепного дворца Топкапы, постепенно сгустились сумерки и стало совсем темно из-за того, что в свои законные права плавно вступил вечер, и совсем забыли о, недавно покинувшей главные покои, Билги-хатун. Зато сама Билги-хатун не забыла о, нанесённом ей Санавбер-хатун, оскорблении, вышвырнув её из главных покоев, словно надоевшую кошку, чего юная гречанка не смогла, да и не захотела прощать своей бывшей госпоже, которой захотела отомстить самым коварным образом, но, пока не знала того, как и когда лучше это осуществить, в связи с чем, погрузилась в глубокую мрачную задумчивость так сильно, что совсем не заметила того, как постепенно дошла по, залитому лёгким медным мерцанием, исходящего от горящего в настенных факелах, пламени, дворцовому мраморному коридору до входа в гарем, где на пороге девушку встретила, потрясённая до глубины души её внезапным возвращением, ункяр-калфа Лалезар, поспешившая, незамедлительно выяснить истинную причину того, почему подопечная столь внезапно вернулась из главных покоев. --Что ты здесь делаешь, Билги? Ты, же должна находиться в главных покоях! Неужели ты чем-то прогневила Повелителя, и он выгнал тебя?—расспрашивала разочарованную и, готовую в любую минуту, горько расплакаться юную наложницу Лалезар-калфа, еле сдерживая себя от пламенного порыва, устроить негоднице хорошенькую взбучку, из-за чего, прекрасно понимающая ункяр-калфу, Билги-хатун мгновенно вытерла с румяных бархатистых щёк горькие слёзы и, постепенно собравшись с мыслями, нервно прокричала: --Я ничего плохого не сделала, Лалезар-калфа! Я даже не успела завершить свой танец, как в главные покои, подобно разъярённой тигрице, ворвалась Санавбер-хатун и выставила меня вон! Такой я её ещё никогда не видела! Она, подобно сокрушительному урагану снесла всё веселье Повелителя, обратив его в руины!—из чего главная калфа султанского гарема сделала для себя неутешительный вывод в том, что её очаровательная юная русская подопечная превратилась из скромной тихой робкой девушки в настоящую отважную пламенную воительницу, неистово защищающую своё семейное счастье с душевным благополучием, что пришлось, очень сильно по душе, благодаря чему, её привлекательное лицо озарилось загадочной улыбкой, с которой молодая ункяр-калфа хладнокровно распорядилась: --Отправляйся в общую комнату и приведи себя в порядок!—и, внимательно проследив за тем, как, немного смущённая таким её бесстрастным распоряжением, греческая наложница почтительно поклонилась и потерянно прошла вовнутрь, уже собралась отправиться в хамам, куда несколько минут как ушла Эфсун-хатун, сопровождаемая младшими калфами, возглавленными двадцатилетней крымчанкой Гюллизар-калфой, как в эту самую минуту, к ней решительно подошла Валиде Кёсем-султан и, проявив непосредственное участие, быстро спросила: --Мой пасынок Шехзаде Баязид уже переехал в свои покои этого дворца, Лалезар? Как он?—что оказалось хорошо понятно ункяр-калфой, которая почтительно поклонилась Валиде Кёсем-султан и с доброжелательной улыбкой доложила: --Не извольте беспокоиться, Султанша. Шехзаде Баязид уже находится в своих покоях. Сейчас он отдыхает, но скоро к нему сопроводят Эфсун-хатун. Наложницу уже готовят.—чем вызвала искреннее одобрение у Валиде-султан, которая положительно кивнула и со словами: --Хорошо, Лалезар-калфа! Пойду, проведаю моего пасынка.—с царственной уверенностью продолжила свой путь, провожаемая понимающим взглядом ункяр-калфы, которая, простояв так какое-то время в гордом одиночестве, наконец, отправилась в дворцовый хамам для того, чтобы лично проследить за приготовлениями, выбранной ещё утром Валиде-султан, русской наложницы. Шехзаде Баязид действительно находился в своих просторных светлых покоях и, скованно сидя на парчовой тахте, расположенной возле самого окна, был погружён в глубокую мрачную задумчивость о том, что это, вдруг такое нашло на его самодержавного брата Повелителя, раз он решил выпустить его из кафеса и, переселив в просторные покои главного дворца, приказать всем готовиться к его ближайшему отъёзду в санджак Маниса, где юному восемнадцатилетнему светловолосому парню предстоит стать губернатором. Конечно, юноша испытывал огромную радость из-за того, что, отныне мог наслаждаться свободой и полноценной жизнью, но его невыносимо сильно тревожило другое—неутолимая жажда власти своей дражайшей Валиде Гюльбахар-султан и беспощадной мести Валиде Кёсем-султан за все эти долгие, проведённые в разлуке с сыном, годы, что было, вполне себе справедливо и ожидаемо, что совсем нельзя было сказать о самом Шехзаде Баязиде, который до сих пор был безраздельно и бескорыстно предан своему старшему самодержавному брату, из-за чего сам того не заметил, как тяжело вздохнул: --Ах, матушка! Знали бы вы о том, как мне уже изрядно надоела вся эта ваша неукротимая война с нашей достопочтенной Валиде Кёсем-султан! Ну, почему бы вам ни начать с ней жить мирно!—что ни укрылось от внимания самой Валиде Кёсем-султан, крайне бесшумно вошедшей в просторные покои к пасынку сразу после того, как молчаливые стражники распахнули перед ней тяжёлые дубовые створки широкой двери, благодаря чему, привлекательное лицо Кёсем-султан озарилось искренней доброжелательной улыбкой, с которой она понимающе тяжело вздохнула и откровенно произнесла, словно поддерживая мысли пасынка: --Наверное, если бы, не приведи Аллах, я оказалась бы на месте Гюльбахар-султан, то, тоже бы с неистовым пылом желала бы и рвалась к справедливой мести мне, разлучившей её с сыном и обрёкшей тебя на многолетнее забвение в стенах кафеса, лишив всех радостей полноценной жизни, но с другой стороны и для сохранения порядка и благополучия в Империи, иногда приходится прибегать к проявлению подобной жестокости для того, чтобы избежать беспорядков и разрыва государства на мелкие части, что может легко привести к беспощадному кромешному хаосу, Шехзаде!—невольно приведя это к тому, что между ними воцарилось ещё большее мрачное молчание, во время которого, внезапно почувствовавший, что он находится в своих покоях уже не один, Шехзаде Баязид вовремя спохватился и, мгновенно встав с тахты, уверенно подошёл к мачехе и приветственно облобзал ей изящные руки, застенчиво краснея. --Валиде, Вы абсолютно правы! Все ваши с Повелителем действия идут лишь всегда во благо нам всем и Империи!—с неистовым пылом выдохнул Шехзаде Баязид, что позволило предусмотрительной Валиде Кёсем-султан легонько потрепать пасынка по щекам и, с всё той же приветливой улыбкой заключив: --Скоро к тебе придут слуги для того, чтобы подготовить тебя к хальвету, Баязид.—с царственной грацией развернулась и ушла прочь из покоев, провожаемая приятно удивлённым взглядом Шехзаде Баязида, вновь оставшегося в гордом одиночестве. А между тем, в дворцовом хаммаме над, сидящей на тёплой мраморной плите, Эфсун-хатун трудились опытные рабыни-банщицы под бдительным присмотром Гюллизар-калфы с младшими помощницами, которая совсем не испытывала никакого восторга от подобного распоряжения Валиде-султан, решившей, порадовать Шехзаде Баязида жаркой гурией, прекрасно зная о том, что его мать Гюльбахар-султан не сможет стерпеть, подобной выходки влиятельной соперницы, собственно, как и принять, выбранную ей для сегодняшнего хальвета, наложницу, от которой, властная и непримиримая Гюльбахар-султан, непременно попытается избавиться при любой, самой удобной возможности, но возмущаться не стала, ведь, кто она такая? Всего лишь, старшая калфа султанского гарема, которую Валиде и так планирует в ближайшие дни сослать в старый дворец за ненужностью здесь в главном гареме, но, а позднее подобрать ей достойного пашу и выдать замуж, в связи с чем, смиренно приняла высочайшее повеление и, вот, теперь, давала мудрые, не говоря у же о том, что дельные наставления, разомлевшей под заботливыми руками массажисток, рабыне-наложнице, погружённой в глубокую романтическую задумчивость: --Запомни, Эфсун, как только ты войдёшь в покои, а Шехзаде Баязид обратит на тебя внимание, плавно подойдёшь к нему и, опустившись на одно колено, поцелуешь полы его халата в знак искреннего почтения с покорностью, но, не дай Аллах, если ты поднимешь на него глаза без позволения! Поняла?—на что получила понимающий грациозный кивок головы юной подопечной, итак заметно нервничавшей перед предстоящей ночью, которая: либо её возвысит до фаворитки, а затем и до Султанши, либо так и оставит в вечных гёзде, чего Эфсун-хатун искренне бы не хотелось, ведь на кону стояло её, вполне себе возможно, блестящее будущее. --Не переживайте, Гюллизар-калфа, я всё поняла! Шехзаде Баязид придёт от меня в восторг!—смиренно выдохнула, дрожащим от огромного трепетного волнения, тихим голосом юная наложница, за что и получила одобрительный кивок головы от старшей калфы, которая продолжила внимательно следить за приготовлениями, вверенной ей ункяр-калфой Лалезар с кизляром-агой Хаджи-Мехметом, наложницы к жаркому хальвету с Шехзаде Баязидом, который, в данную минуту, вполне, себе, возможно, находился в покоях Валиде Кёсем-султан, куда, наверное, ушёл для того, чтобы получить благословения на грядущую ночь, для чего рабыням-банщицам потребовалось несколько минут, по завершении чего, очаровательную юную Эфсун-хатун сопроводили в прохладное помещение. Там уже, другие девушки-рабыни её облачили в красивое белоснежное шёлковое платье с парчовым безрукавным кафтаном и занялись вплетением в роскошные вьющиеся золотистые густые длинные волосы жемчужные нити и нанесением на её и без того хорошенькое личико яркого макияжа, что проходило под бдительным присмотром с наставлениями ункяр-калфы Лалезар, оказавшейся искренне довольной, проделанной ими всеми, работой, мысленно признаваясь себе в том, что юная русинка, в данную минуту, похожа на прекрасного ангела, спустившегося к ним с небес на, погрязшую в грехе и пороке, землю. --Раз, уже всё полностью готово, то пора сопроводить нашу очаровательную красавицу в покои к Шехзаде Баязиду!—довольно улыбаясь, заключила ункяр-калфа Лалезар, что оказалось хорошо понятно, ожидающему от неё новых распоряжений, сопровождению, состоявшему из калф с евнухами, окруживших Эфсун-хатун и, не говоря ни единого слова, но, получив мысленное благословение от Ункяр-калфы, отправились по мраморному дворцовому коридору в покои к Шехзаде Баязиду. И вот спустя, буквально, несколько минут, погружённая в глубокую романтическую задумчивость с предвкушением о предстоящей ночи, Эфсун-хатун, оказавшись, наконец, на пороге покоев, стоявшего, повернувшись к ней спиной, Шехзаде Баязида, сделала один лишь робкий шаг на встречу к нему и замерла в почтительном поклоне, смиренно ожидая момента, когда юноша обратит на неё внимание, при этом хорошо ощущая то, как бешено, колотится в груди трепетное сердце, каждый стук которого эхом отдавался в темноволосой голове, не говоря уже об, алеющих застенчивым румянцем, бархатистых щёк, но не смотря на это, успела рассмотреть просторное убранство комнаты, обставленную, хотя и роскошно, но не навязчиво, что делало её, вполне себе по-домашнему уютной, вернее даже сказать, приятной. Вот только, как бы Эфсун ни пыталась выполнять рекомендации старшей калфы, строго-настрого запретившей ей, привлекать к себе внимание Шехзаде Баязида, она его всё равно привлекла тем, что сдержанно вздохнула, сама того, не заметив как: --Шехзаде!--хотя и очень тихо, но и этого вполне оказалось достаточно для того, чтобы юноша услышал её и, поняв, что в покоях находится уже не один, медленно обернулся и увидел, что перед ним стоит его новая наложница, не смеющая, поднять на него взгляд, благодаря чему, его привлекательное мужественное, тронутое лёгкой щетиной, лицо озарилось доброжелательной улыбкой, во время которой он тихо выдохнул, привлекая к себе внимание очаровательной наложницы: --Эфсун-хатун!--что послужило для неё позволительным знаком для того, что она может приблизиться к нему, что она и со смиренной покорностью сделала, плавно опустившись перед парнем на одно колено и, взяв в, дрожащие от трепетного волнения, лёгкого страха перед их близостью и возбуждения, руки подол его парчового яркого бирюзового цвета кафтана и, поднеся его к чувственным алым никем ещё не целованным губам, робко поцеловала в знак глубочайшего почтения с покорностью и смиренно принялась ждать благодатного момента, когда Шехзаде Баязид, наконец, поднимет её с колен и заключит в заботливые, очень нежные объятия. Её ожидание продлилось не долго. И вот юноша крайне бережно дотронулся до её аккуратно очерченного подбородка тремя пальцами, вызвав в ней новый тихий вздох: --Ваша самая преданная рабыня Эфсун-хатун пришла к вам, Шехзаде, для того, чтобы разделить с Вами Ваши душевные печали и исцелить Вас от невыносимой тоски!--с которым он осторожно поднял её с колен и, вдумчиво всмотревшись в её бездонные голубые глаза, что заставило девушку судорожно сглотнуть, чем вызвала в парне новую добрую улыбку, с которой он, вновь произнёс так, словно захотел успокоить её и заверить в том, что ей нечего бояться рядом с ним и в его объятиях, обещающих ей лишь одно сплошное головокружительное удовольствие вместе с наслаждением: --Не бойся меня и того, что сегодня произойдёт между нами этой ночью, Эфсун. Я постараюсь не причинить тебе боли.--и, не говоря больше ни единого слова, осторожно завладел её девственными чувственными губами и принялся целовать их осторожно плавно и крайне бережно, приведя это к тому, что у юной девушки голова пошла кругом от, обрушившихся на неё, словно снежной лавиной, бурных новых ощущений, оказавшимися на столько острыми, что она еле боролась с собой для того, чтобы не потерять сознание, хотя ноги стали уже, как ватные и перестали её слушаться. Чувствуя то, в каком эмоциональном состоянии находится его наложница, Шехзаде Баязид, крайне бережно подхватил её себе на руки, подобно, совершенно невесомой пушинке и, отнеся на широкое, надёжно скрытое от посторонних глаз плотными вуалями парчового тёмного зелёного и золотого газового балдахина, ложе, уложил на парчовое покрывало и, нависнув над ней, как тень от несокрушимой скалы, продолжил, очень нежно обнимать и неистово ласкать её, но, а, когда они оба уже разгорячились на столько сильно, что напоминали собой раскалённую лаву, воссоединились в жарком, как пустыня в полуденный летний июльский зной, акте любви, заполняя просторную комнату единогласными стонами, плавно переходящими в крик, переполнявшего их обоих, взаимного наслаждения. Но, а когда приятно измождённые и запыхавшиеся любовники отстранились друг от друга и упали каждый на свою подушку для того, чтобы, хоть немного перевести дух и привести мысли в порядок, юная Эфсун-хатун поняла, что ей сейчас необходимо, как можно скорее собрать свои вещи с пола и, приведя себя в благопристойный вид, как можно скорее покинуть покои, чем она и занялась, привлекая к себе внимание, уже успевшего немного отдышаться и собраться с мыслями, Шехзаде Баязид, который решительно схватил девушку за руку, благодаря чему, она инстинктивно вздрогнула от неожиданности и, замерев, ойкнула: --Шехзаде!—но постепенно собравшись с мыслями, плавно обернулась к нему и увидела то, с каким искренним недоумением парень смотрит на неё. Это продлилось ровно до тех пор, пока он ни спросил у неё с оттенком лёгкого разочарования с удивлением: --Разве я приказал тебе уйти? Нет. Тогда для чего ты собираешься покинуть меня, Эфсун? Застигнутая врасплох, юная девушка залилась румянцем смущения, из-за чего скромно отвела от парня взор и, укутавшись в парчовое покрывало, которое обмотала вокруг стройного голого тела и, прекрасно понимая негодование с возмущением парня, чарующе улыбнулась ему и с невыносимой душевной печалью в мягком голосе объяснила: --А разве наложница не должна покинуть своего господина сразу после, проведённого ими, хальвета?! Кажется, так прописано в правилах гарема. Это вызвало в парне новую доброжелательную улыбку, с которой он ласково погладил дисциплинированную избранницу по румяным бархатистым щекам и чуть слышно выдохнул, подтверждая её, вполне себе благоразумные, слова: --Верно, Эфсун! Только в каждом правиле есть исключение, а это означает, что я хочу, вернее сказать, прошу тебя остаться со мной до самого утра.—и, не говоря больше ни единого слова, вновь плавно склонился к её чувственным губам для того, чтобы воссоединиться с ней в долгом, очень пламенном поцелуе, перед чем юная девушка не смогла устоять и полностью отдалась их пламенному взаимному желанию, что позволило парню, вновь увлечь её за собой на мягкие подушки, обрушивая на неё беспощадный шквал, состоящий из новых головокружительных ласк с неистовыми поцелуями, чему не было конца, во время которых пара самозабвенно растворялась друг в друге. Но, а, что же касается Билги-хатун, то вместо того, чтобы вернуться в ташлык, она отправилась в покои к своей белокурой покровительнице Атике-султан, которая, в данную минуту, находилась в своих просторных покоях и, утопая в лёгком медном мерцании, горящих в золотых подсвечниках с канделябрами, пламени свечей, царственно восседала на парчовой тахте, лениво попивая успокаивающий травяной шербет из медного кубка, отрешилась от всего мира. Только её одиночество продлилось не долго, лишь до тех пор, пока случайно ни заметила присутствие своей рабыни, выглядевшей какой-то, уж очень сильно перевозбуждённой, а вернее расстроенной, даже разочарованной и, готовой в любую минуту горько расплакаться, к чему Атике-султан не могла отнестись с ледяным равнодушием и, одарив подопечную доброжелательной улыбкой, участливо спросила: --Билги-хатун, что с тобой? Кто посмел расстроить тебя?—невольно приведя это к тому, что рыжеволосая юная греческая наложница горько всхлипнула и, потирая заплаканные глаза изящной рукой, откровенно поделилась, смутно надеясь на искреннее заступничество покровительницы: --Санавбер-хатун сорвала мой хальвет с Повелителем, выставив меня из главных покоев и приказала больше не появляться ей на глаза, Султанша!—невольно приведя это к тому, что глубоко потрясённая подобной выходкой дерзкой русской рабыни, Атике-султан решительно поставила кубок на, рядом стоявшую с тахтой, тумбочку, хорошо ощущая то, как её хрупкую душу разрывает от непреодолимого желания, незамедлительно сорваться с места, прийти в главные покои и, схватив ненавистную русинку за шикарные золотистые вьющиеся волосы, выволочь её из них и сурово наказать, бросив в темницу, но постепенно успокоившись, сдержано вздохнула и заверяя подопечную в том, что утром во всём разберётся, миролюбиво заключила: --Успокойся, Билги! Возвращайся в ташлык и ложись спать. Утро—вечера мудренее!—что оказалось хорошо понятно Билги-хатун, которая почтительно откланялась и с доброжелательными словами: --Примите мои самые искренние пожелания доброй ночи, Султанша. Ещё раз, великодушно простите меня за то, что я побеспокоила Вас.—грациозно развернулась и, сопровождаемая одной из рабынь белокурой Султанши, покинула покои, провожаемые, полным глубокой мрачной задумчивости, взглядом Атике-султан, мысленно признавшейся себе в том, что её горячо любимый старший брат Султан Мурад не на шутку полюбил свою русинку, да и есть за что, ведь Санавбер-хатун, в отличии от всех этих гаремных худышек-курочек, просто самая, что ни на есть кровь с молоком, живая, искренняя, честолюбивая, добросердечная, отчаянная и пламенно любящая, не говоря уже о том, что обладает изворотливым умом и предусмотрительностью, что делало наложнице честь, вызывая уважение. Так незаметно над Осмаской Империей постепенно взошло осеннее солнце, яркие золотисто-медные лучи которого озарили всё вокруг ослепительным блеском, уже успевшая привести себя в благопристойный вид после ночных любовных утех, парочка, удобно устроилась на мягких подушках с парчовыми яркими наволочками за низким круглым столом, уже накрытым слугами различными, ароматно пахнувшими яствами, которыми Шехзаде Баязид с Эфсун-хатун кормили друг друга с рук, о чём-то беззаботно беседуя друг с другом, что сопровождалось их беззаботным звонким смехом, благодаря чему, они забыли обо всём на свете. --Ах, милая Эфсун, знала бы ты о том, как сильно мне хочется сорваться с места и отправиться в Эдирне на охоту и пробыть там, хотя бы пару-тройку дней!—мечтательно вздыхая, поделился с девушкой юноша, что было хорошо понятно ею, в связи с чем она понимающе тяжело вздохнула и участливо спросила: --Ну и, что же вам мешает осуществить свои заветные мечты, Шехзаде? Юноша понимающе тяжело, вновь вздохнул и откровенно признался: --Моя валиде.—благодаря чему, между молодыми людьми воцарилось долгое, очень мрачное молчание, во время которого они думали каждый о своём, но сходились в одном, что; либо сегодня, либо завтра Султан Мурад вместе с Его Достопочтенной Валиде Кёсем-султан устроит ему—своему среднему брату торжественные проводы в санждак Маниса, ведь к отъезду уже полностью всё готово, собственно, как и уже завершены полностью все приготовления, невольно приведя это к тому, что парочка, вновь измождено вздохнула, принимая очевидное, как должное и долгожданное: --Чему быть—того не миновать! Будь, что будет!—продолжив завтракать, но уже молча. Вот только Шехзаде Баязид вместе с Эфсун-хатун заблуждались в своих догадках с предположениями по той лишь простой причине, что, в эту самую минуту, крайне бесшумно распахнулись створки широкой двери, и в просторные роскошные покои к своему сыну решительно вошла Гюльбахар-султан, облачённая в шикарное бархатное платье рубинового оттенка с золотой вышивкой и парчовыми вставками, выглядевшая чрезмерно перевозбуждённой, чем и привлекла к себе внимание молодых людей, заставив их потрясённо переглянуться между собой и, мгновенно прервав свой завтрак, стремительно подняться с подушек и почтительно ей поклониться. --Нам надо срочно поговорить, Баязид!—небрежно рявкнула Гюльбахар-султан, не обращая никакого внимания на, новоиспечённую фаворитку Шехзаде Баязида, сдержанно чуть слышно вздохнувшую с оттенком явного, но такого искреннего недовольства: --Интересно, что же такого произошло, раз этот разговор не может подождать до того момента, пока Шехзаде ни освободится?!—благо, ни Шехзаде, ни сама Гюльбахар-султан не услышали ни единого её слова из-за того, что Гюльбахар-султан, не говоря больше ни единого слова, решительно прошла на балкон, громко хлопнув тяжёлой, покрытой защитной смолой, дубовой створкой широкой двери. Шехзаде Баязид, простояв немного в глубокой растерянности и, собираясь постепенно с мыслями, что далось ему, крайне непросто, наконец, вновь тяжело вздохнул: --Дождись меня, Эфсун! Я скоро вернусь.—и лишь только после этого покорно проследовал на балкон, где сына уже пару минут как терпеливо ждала Гюльбахар-султан, провожаемый задумчивым взглядом Эфсун-хатун, которая, терпеливо дождавшись момента, когда Шехзаде Баязид закрыл за собой створку двери, выждала немного времени и лишь только после этого, слегка приподнимая подол шёлкового нежного персикового оттенка платья, обшитого блестящим гипюром на тон темнее, подобно маленькой мышке, крайне бесшумно подошла к двери и, осторожно взявшись рукой за золотую ручку, слегка приоткрыла створку и принялась внимательно вслушиваться в чрезвычайно серьёзный разговор венценосных матери и сына, совершенно не сомневаясь в том, что данная информация станет очень полезной для Султана Мурада с его дражайшей Валиде Кёсем-султан. Чутьё не подвело юную девушку, ведь, в эту самую минуту, между матерью с сыном произошёл вот какой эмоционально откровенный разговор. --Валиде, Вы, хотя бы понимаете, что из-за вашего маниакального стремления стать Валиде, Вы неумолимо и очень стремительно толкаете себя под шёлковый шнур безмолвного палача?!—со справедливой яростью бушевал Шехзаде Баязид, не обращая никакого внимания на, заботливо окутывающую его, словно парчовым покрывалом, приятную прохладу, доносящуюся до них с берегов Босфора, разбавленную теплом ярких золотисто-медных солнечных лучей, смутно надеясь на благоразумие горячо любимой матери, продолжающей настаивать на своём, подобно упрямой ослице, которую невозможно ничем сдвинуть с, выбранного ею, места: --Это ты не понимаешь, Баязид! Султан Мурад с его Валиде Кёсем-султан должны жестоко расплатиться за всё то зло, что нам причинили, заставив нас прожить в разлуке друг с другом столько лет! Пора устроить государственный переворот и, свергнув тиранов, посадить тебя на Османский Престол!—от чего юный Шехзаде Баязид пришёл в ещё больший ужас, благодаря чему, немедленно отшатнулся от, обезумевшей до крайности, матери, словно ошпарившись крутым кипятком, и лихорадочно заговорил, смутно надеясь на то, чтобы призвать мать к благоразумию: --Валиде, опомнитесь уже, наконец! Мне просто уже становится страшно возле Вас находиться! Султан Мурад, как и Шехзаде Ибрагим—мои братья! Я их горячо и трепетно люблю и ценю, не говоря уже о том, что готов убить любого их обидчика, кто посягнёт на их жизнь, счастье и честь! Побойтесь Бога! Смиритесь! Со дня на день мы отправляемся в Манису, где я стану губернатором, а Вы управительницей моего гарема! Лучше об этом думайте! Хватит уже войны и кровопролития! --Вот там и начни собирать войска для того, чтобы двинуться, потом на столицу для свержения власти Кёсем-султан с Султаном Мурадом!—небрежно отмахнувшись, легкомысленно посоветовала сыну Гюльбахар-султан, словно уже ожидая от него такого вопроса, с чем юный Шехзаде Баязид был абсолютно не согласен, о чём и незамедлительно заявил матери тоном, не терпящим никаких от неё возражений: --Нет, Валиде! Никто не посмеет тронуть семью моего несчастного брата Султана Мурада, собственно, как и его самого! Я вам этого не позволю! Даже, если потребуется, то ради их спокойствия с благополучием, я самолично казню вас!—что прозвучало для Гюльбахар-султан, подобно, очень оглушительной болезненной пощёчине, чего она совершенно не ожидала и была крайне сильно уязвлена, благодаря чему впала в состояние лёгкого ступора, даже не догадываясь о том, что, в эту самую минуту, стоявшая по ту сторону двери, внимательно вслушиваясь в их разговор, Эфсун-хатун пришла в ужас от жестоких слов Гюльбахар-султан, хорошо ощущая то, как бешено колотится в соблазнительной упругой груди справедливое доброе сердце ещё и из-за того, что Шехзаде Баязид предстал перед ней самым, что ни на есть благородным рыцарем, отважно защищающим свою семью от всех возможных врагов, что искренне радовало юную наложницу. Вот только юной наложнице пришлось выйти из глубокой задумчивости, а всё из-за того, что, как она поняла, Шехзаде Баязид вместе с матерью приготовились вернуться с балкона обратно в просторные покои, благодаря чему, юная Рана Хатун вовремя опомнилась и, незамедлительно отойдя от двери, ведущей на балкон, заняла место возле круглого стола и встала в почтительном поклоне, пытаясь привести мысли в порядок и немного успокоиться от услышанного откровения Валиде Хюррем Султан, которая вместе с сыном, наконец, вернулась в покои, продолжая поучать сына. --И всё-таки, Баязид, ты напрасно отказываешься от организации убийства своего брата Султана Мурада и Кёсем-султан! Всего-то, тебе надо пригласить его на охоту и там убить, выставив всё, как несчастный случай!—воинственно произнесла Гюльбахар-султан, но, так и не дождавшись от него согласия, измождено вздохнула и, слегка приподнимая полы роскошного платья, решительно собралась было уже покинуть любимого сына, пока, случайно, ни заметив присутствие в его роскошных покоях хорошенькую золотоволосую русскую наложницу, вероятно, присланную к нему по Высочайшему распоряжению проклятущей Валиде Кёсем-султан, угрожающе прошипела, подобно гремучей, очень опасной степной змее: --Вздумаешь, шпионить за мной для Кёсем-султан, пожалеешь, что на свет родилась! Я самолично прикажу задушить и бросить тебя в Босфор!—и, не говоря больше ни единого слова, стремительно ушла прочь, провожаемая потрясённым взглядом сына с его дражайшей новоиспечённой фавориткой, оставшимися, наконец-то, снова наедине друг с другом, благодаря чему, Шехзаде Баязид вздохнул с огромным облегчением и, одарив наложницу ласковым взглядом, с доброжелательной улыбкой произнёс: -- Можешь возвращаться в гарем, Эфсун. Вечером ещё придёшь. Сейчас тебе необходим отдых, либо приятное общение с младшей сестрой, которая уже, наверное, с ума сходит от любопытства.—невольно приведя это к тому, что юная Эфсун-хатун залилась застенчивым румянцем и с искренней взаимной доброжелательной улыбкой, чуть слышно выдохнула: --Да, нет, Шехзаде! Санавбер-хатун сейчас, наверное, ещё крепко спит в заботливых объятиях Повелителя, либо, тоже завтракает в его приятном обществе.—хорошо ощущая то, с какой искренней нежностью юноша гладит её по бархатистым ремяным щекам, что вызвало в наложнице тихий трепетный, едва уловимый слухом, вздох, во время чего она инстинктивно закрыла голубые, как небо в ясную безоблачную погоду, выразительные глаза и, казалось бы, совершенно забыв об угрозах Гюльбахар-султан, решила выполнить распоряжение Шехзаде Баязида, благодаря чему, почтительно ему откланялась и, получив от него молчаливое позволение, покинула роскошные покои, провожаемая его одобрительным взглядом. И вот юный Шехзаде Баязид остался совершенно один, глубоко погружённый в глубокую мрачную задумчивость о, крайне неприятном разговоре с горячо любимой Валиде Гюльбахар-султан, что молодого человека, очень сильно тревожило, ведь, находясь в санджаке и управляя его гаремом, Султанша могла натворить таких дел, от которых ему, потом, придётся оправдываться и краснеть перед Повелителем во время отчёта, невольно приведя это к тому, что из его мужественной мускулистой груди вырвался новый измождённый вздох: --Ах, Валиде! Вы даже сами того не ведаете о том, что медленно, но верно всё туже и туже затягиваете удавку на своей шее! А между тем, что же касается его новоиспеченной фаворитки по имени Эфсун-хатун, то она уже дошла до арочного входа в гарем, где встретилась с Бюльбулем-агой и, решив с ним немного переговорить о предстоящей жизни в гареме дворца санджака Маниса, отошла в сторонку так, чтобы им никто не смог помешать свободно обмениваться мнениями с идеями. --Валиде Кёсем-султан поручила нам очень трудную и, практически невыполнимую задачу, Бюльбуль-ага, ведь Гюльбахар-султан уже дала мне понять о том, что при первой моей неосторожности и её подозрении меня в шпионаже для Валиде-султан, Гюльбахар-султан отправит нас с вами на казнь.—возбуждённо предостерегла старшего евнуха Эфсун-хатун, что было и так, хорошо известно и понятно её вимательному собеседнику, поспешившему подопечной, незамедлительно и с искренней доброжелательностью улыбнуться и чуть слышно успокоить её: --Ничего не бойся, хатун. Просто, будь постоянно рядом с нашим Шехзаде, делая его счастливым, веди себя, вполне естественно так, как это делаешь здесь, во дворце Топкапы и будь искренне любезной и доброжелательной с Гюльбахар-султан, а обо всё прочем, позаботимся мы с Гюллизар-калфой.—что прозвучало для очаровательной юной семнадцатилетней русской наложницы, вполне себе убеждающее, благодаря чему, она постепенно успокоилась и, внутренне перестав дрожать, словно осиновый лист на сильном зимнем ветру, вновь повеселела и беззаботно заулыбалась. Вот только Эфсун-хатун не покидало, крайне невыносимое беспокойство из-за того, крайне неприятного разговора между Гюльбахар-султан с Шехзаде Баязидом, который наложница случайно подслушала и захотела немедленно донести до Валиде Кёсем-султан, в связи с чем принялась внимательно осматриваться вокруг, ища взглядом ункяр-калфу Лалезар, либо кизляра-агу Хаджи-Мехмета для того, чтобы кто-нибудь из них посодействовал её встрече с Валиде-султан. К счастью для неё, откуда-то со стороны учебных классов, к ней на встречу вышла ункяр-калфа Лалезар, глубоко погружённая во мрачную задумчивость о Билги-хатун, внезапно, опять сдружившейся с Атике-султан, что главной калфе султанского гарема, очень даже сильно не нравилось, не говоря уже о том, что внушало невыносимое беспокойство, которое лишь усилилось с мягким приближением к ней Эфсун-хатун, которая поприветствовала ункяр-калфу грациозным почтительным поклоном и, пожелав ей самого доброго дня, обратилась с настоятельной просьбой: --Простите, что вынуждена отвлечь вас от важного дела, Лалезаркалфа, только мне необходимо немедленно поговорить с Валиде Кёсем-султан. Это касается Гюльбахар-султан с Шехзаде Баязидом.—чем, сама того не ведая, вызвала в ункяр-калфк понимающий новый измождённый вздох: --Лучше бы Повелитель, вовсе не вызывал Гюльбахар-султан из Трабзона, девочка! Тогда нам всем бы было намного спокойнее.—с которым, не говоря больше ни единого слова, отправилась вместе с Эфсун-хатун в гарем, а именно в великолепные покои к Валиде Кёсем-султан, смутно надеясь на то, чтобы застать достопочтенную Валиде-султан, уже полностью проснувшуюся от крепкого ночного сна и успевшую с помощью верных рабынь привести себя в респектабельный вид, провожаемые, полным глубокой мрачной задумчивости, взглядом Бюльбуля-аги. --И не говорите, Лалезар-калфа!—с тяжёлым печальным вздохом заключил он и, простояв так какое-то время в гордом одиночестве и посреди просторного мраморного коридора, залитого яркими золотисто-медными лучами осеннего сентябрьского солнца, отправился в гарем для того, чтобы самолично убедиться в том, всё ли готово к завтрашнему отъезду Шехзаде Баязида со всем его сопровождением и гаремом в Манису. Интуиция не подвела ункяр-калфу Лалезар с Эфсун-хатун в тот самый момент, когда они уверенно вошли в просторные, выполненные в фиолетовых тонах и украшенные многочисленной золотой лепиной, роскошные дорого обставленные покои к Валиде Кёсем-султан, которая, в данную минуту, уже царственно восседала на тахте в ярких солнечных лучах, исходящих от арочного окна и, лениво попивая крепкое кофе из фарфоровой чаши, закусывала его ванильным лукумом, пребывая в, весьма приподнятом настроении, что подтверждала доброжелательная улыбка, озаряющая её привлекательное, подобное луне, лицо, но это продлилось ровно до тех пор, пока она ни заметила присутствие, стоявших в почтительном приветственном поклоне и ожидающих её Высочайшего внимания, неожиданных визитёров, выглядевших какими-то, очень сильно встревоженными, невольно приведя это к тому, что всегда предусмотрительная Валиде Кёсем-султан почувствовала неладное из-за чего стала чрезвычайно серьёзной и незамедлительно спросила, пристально всматриваясь в мрачные лица своих визитёров: --В гареме случилось что-то очень важное, о чём я должна узнать в столь ранний час, Лалезар? Ункяр-калфа понимающе кивнула и, бросив беглый взгляд на их русскую подопечную и, ничего от Валиде-султан не скрывая, ответила: --Эфсун-хатун нашла меня и сообщила о том, что ей необходимо, очень срочно встретиться с Вами, Валиде, объясняя это тем, что дело касается Гюльбахар-султан.—невольно приведя это к тому, что, не на шутку обеспокоенная Валиде Кёсем-султан измождено вздохнула и спросила, обращая взор на очаровательную юную русскую наложницу, выбранную ей для пасынка, то есть для Шехзаде Баязида, и как выяснилось не зря: --Ну и, что опять натворила Гюльбахар-султан такого, что ты, не успев прийти в себя после жаркого хальвета с Шехзаде Баязидом, спозаранку прибежала ко мне, Эфсун-хатун?—благодаря чему, юная наложница плавно и медленно подняла взгляд на достопочтенную Валиде и, собравшись с мыслями, наконец, откровенно заговорила: --В тот момент, когда мы с Шехзаде беззаботно завтракали, обмениваясь добродушными шутками, к нему в покои пришла его Валиде Гюльбахар-султан, настроенная, очень воинственно и враждебно по отношению к Вам, Валиде. Они вышли на балкон и заговорили друг с другом, что мне, разумеется удалось подслушать из... Девушка не договорила по той лишь простой причине, что, внезапно почувствовавшая невыносимое беспокойство, Валиде Кёсем-султан решительно перебила её раздражительным вопросом: --И о чём же они говорили друг с другом, хатун? --Гюльбахар-султан настаивала на том, чтобы Шехзаде Баязид в тот момент, когда немного освоится в Манисе на посту санджак-бея, начал постепенно набирать войско для того, чтобы вместе с ним двинуться на столицу с целью военного государственного переворота, в ходе которого погибнете Вы с Повелителем и со всем гаремом, Шехзаде займёт трон, а Гюльбахар-султан станет Валиде. Конечно, Шехзаде пришёл в огромное негодование, во время которого высказал матери всё то, что думает о её коварстве, оставаясь безгранично преданным Повелителю и Вам, Валиде.—ничего не скрывая от Валиде Кёсем-султан, предостерегающе отчиталась Эфсун-хатун, невольно приведя это к тому, что между ними всеми воцарилось долгое, очень мрачное молчание, во время которого, глубоко потрясённая своевременным предостережением Эфсун-хатун, смиренно ожидающей от неё дальнейших распоряжений. И вот дождалась. Валиде Кёсем-султан после недолгих размышлений, наконец, распорядилась, обращаясь к верной рабыне: --Спасибо, Эфсун! Можешь возвращаться в ташлык. Веди себя, как обычно, свободно и непринуждённо. Завтра, ты вместе с моим пасынком, отправитесь в Манису. Наложница всё поняла и, почтительно откланявшись, направилась к выходу из роскошных покоев, погружённой во мрак глубокой задумчивости, Валиде Кёсем-султан, провожаемая одобрительным взглядом ункяр-калфы Лалезар.