Часть 5

Дворец Топкапы. Вот только не успела Эфсун-хатун сделать и нескольких шагов к выходу из великолепных покоев Валиде Кёсем-султан, как её, едва ни сшибла с ног Атике-султан, ворвавшаяся во внутрь сразу после того, как с большим трудом дождалась момента, когда, замершие в почтительном поклоне у дверей, девушки-рабыни открыли тяжёлые дубовые створки широкой двери. --Пошла вон отсюда!—шикнула на, потрясённую до невозможности, Эфсун-хатун, которая поприветствовала белокурую Султаншу Эфсун-хатун и лишь только после этого, наконец, покинула великолепные покои, до чего, очень сильно воинственно настроенной, Атике-султан уже было никакого дела по той лишь простой причине, что она уже, стоя перед матерью в почтительном поклоне, смиренно выслушивала её вразумительные высказывания, казавшиеся ей, весьма эмоциональными, ведь Валиде-султан уже изрядно устало от неразумных и дерзких выходок самой младшей дочери, совершенно отбившейся от рук: --Атике, ты, что такое творишь?! Да, как ты смеешь врываться ко мне, вот так, не спросив моего на то позволения?!—невольно приведя это к тому, что разъярённая донельзя, Атике-султан, аж, вся побагровела. Казалось, ещё немного, и пар начнёт палить из ушей и ноздрей взбалмошной Султанши, которая больше не могла себя сдерживать и враждебно выпалила: --Валиде, поставьте уже на место свою подопечную русинку по имени Санавбер-хатун, а то она уже забыла о том, кем является на самом деле! Да, как она смеет врываться в покои к Повелителю в тот момент, когда он принимал, отправленную мною к нему, наложницу-гречанку по имени Билги-хатун, развлекавшую его танцами?! А мой брат-Повелитель, тоже хорош, вместо того, чтобы выгнать фаворитку, предварительно справедливо на неё сурово накричав, он радушно принял её и даже провёл жаркий хальвет!—что приятно удивило Валиде Кёсем-султан, мгновенно вспомнившую себя в юности, когда она из ревности и глубочайшего не желания делить своего венценосного возлюбленного, ныне покойного, Султана Ахмета с другими наложницами, благодаря чему, её выразительные глаза самопроизвольно заволокло невыносимой душевной печалью, которую мудрая Валиде, мгновенно смахнула, словно горькую слезу, и с прежней яростью, справедливо возмутилась: --Атике, да, кто ты такая для того, чтобы выбирать и отправлять к Повелителю наложниц?! Валиде-султан?! Знай своё место! Отправляйся обратно в свои покои и не выходи из них до тех пор, пока я тебе того не разрешу!—из чего яростная воительница Атике-султан сделала для себя неутешительный вывод в том, что Валиде-султан даже и не подумает наказать, зарвавшуюся до крайности, русскую наложницу, благодаря чему, почтительно откланялась и с воинственными словами: --С Вашего позволения, Валиде!—с царственной уверенностью развернулась и ушла прочь из покоев, провожаемая, встревоженным не на шутку, взглядом Валиде Кёсем-султан вместе с ункяр-калфой Лалезар, хорошо почувствовавших то, что Атике-султан вместе с её подопечной Билги-хатун ни перед чем не остановятся, пока жестоко не навредят дражайшей икбаль Султана Мурада Санавбер-хатун, что отчётливо прочли в, пылающих беспощадной жаждой жестокой расправы над наложницей, глазах Атике-султан. Как выяснилось не зря. Вот только никто из них даже не догадывался о том, что, в эту самую минуту, находящиеся до сих пор в главных покоях, Султан Мурад, облачённый в свободного покроя шёлковую пижаму золотистого оттенка, бесшумно выбрался из постели и залюбовался дражайшей юной возлюбленной, которая, в данную минуту стояла перед прямоугольным зеркалом в золотой раме, одетая в шёлковую ночную рубашку и халат тёмного бирюзового цвета и расчёсывала себе волосы серебряным гребнем, погружённая в глубокую мрачную задумчивость о том, что, отныне она обзавелась ещё одним, очень опаснейшим врагом в лице Билги-хатун, выгнанной ею вчера. --Не беспокойся ни о чём, любовь моя, пусть греческая рабыня по имени Билги-хатун и зла на тебя, но постепенно успокоится и смириться с тем, что ты действовала так, обуреваемая пламенными чувствами ко мне!—словно угадав тревожные мысли дражайшей возлюбленной, поделился с ней Султан Мурад, чем незамедлительно вывел из глубокой мрачной задумчивости, заставив медленно обернуться и с огромной благодарностью смотря на него, тихо, но с глубоким сомнением выдохнуть: --Если рядом с ней будет находиться Ваша дражайшая младшая сестра Атике-султан, отчаянно настраивающая девушку против меня, то, отныне покоя в гареме мне не видать, а каждый, проведённый в нём день, превратится для меня в самый, что ни на есть жуткий кошмар, либо в кромешный ад, заставивший меня дрожать от страха! Султан Мурад, прекрасно понимая и разделяя беспокойства возлюбленной, мягко подошёл к ней, не обращая никакого внимания на шелковистый длинный ворс пёстрого персидского ковра, по которому ступал босыми ногами и, заключив в крепкие объятия, инстинктивно зарылся лицом в приятный золотистый шёлк длинных распущенных волос юной фаворитки, чуть слышно заключил: --Не забивай свою очаровательную голову дурными мыслями, любовь моя.—и, не говоря больше ни единого слова, решительно завладел чувственными губами дражайшей возлюбленной и с неистовым пылом принялся целовать их. Юная девушка не возражала против такого его головокружительного натиска, а напротив, она инстинктивно обвила шею возлюбленного изящными руками и растворилась в нём без остатка, что позволило Султану Мураду подхватить её на руки, словно самую невесомую пушинку и, отнеся обратно в постель, обрушить на дражайшую фаворитку беспощадный шквал, состоящий из жарких поцелуев с головокружительными ласками. Но, а чуть позже, когда возлюбленная пара, наконец, рассталась, облачённая в изящное шёлковое нежного розового оттенка платье, обшитое перламутровым гипюром, Санавбер-хатун вошла в общую комнату гарема, сияя восторженной улыбкой, которая постепенно сошла с её очаровательного лица из-за того, что, в эту самую минуту, к ней решительно приблизилась Билги-хатун, настроенная по отношению к ней, очень враждебно, о чём и поспешила высказаться незамедлительно: --Что, Санавбер-хатун, торжествуешь над всеми нами?! Только знай, что счастья на чужом несчастье нельзя построить!—что прозвучало с нескрываемым презрением, мгновенно вернувшим очаровательную юную золотоволосую русскую наложницу из мира романтических грёз в суровую реальность, благодаря чему, она мгновенно перестала доброжелательно улыбаться и, став чрезвычайно серьёзной, с негодованием уставилась на свою оппонентку и, наконец, осознав то, что та имеет в виду, язвительно усмехнулась: --Давно бы пора понять то, что предательство всегда бывает наказуемо, Билги-хатун! Вот тебе и, вполне справедливое наказание! Хватит мечтать по-напрасну! Лучше покайся за предательство и перестань бегать за Атике-султан, подобно собачонке!—что прозвучало, пусть и резко, не говоря уже о том, что болезненно унизительно, чего Билги-хатун не смогла стерпеть и с воинственными словами: --Ах, ты! Да, я тебя!—вознамерилась вступить с султанской икбаль в беспощадную схватку, во время которой гречанка решила хорошенько оттаскать оппонентку за шикарные золотистые густые длинные волосы, в коевые уже крепко вцепилась, как, в эту самую минуту, услышала громкие грозные слова, вовремя вернувшейся в общую гаремную комнату, ункяр-калфы Лалезар: --Что за бардак вы здесь устроили?! Билги-хатун! Санавбер-хатун!—чем заставила девиц, немедленно отойти друг от друга, но продолжая обмениваться яростными взглядами, почтительно поклониться ункяр-калфе, уже стоявшей напротив них и обличительно посматривая, то на одну, то на другую возмутительницу всеобщего спокойствия, хорошенькие лица которых пылали пунцом. --Ничего, Лалезар-калфа! Мы, просто выясняли между собой отношения!—решительно отмахнулась Санавбер-хатун, за что получила от покровительницы повелительный кивок темноволосой головы с непреклонным распоряжением: --Ступай к себе в покои, Санавбер-хатун, и наведи благопристойный вид! Наложница всё поняла и, почтительно откланявшись, ушла, провожаемая враждебным взглядом Билги-хатун, которая угрожающе прошипела, подобно гремучей змее: --Не думай о том, что ты победила, Санавбер! Мы ещё, непременно поквитаемся!—что оказалось отчётливо расслышано ункяр-калфой, поспешившей, незамедлительно продолжить вразумительную тираду, но уже с греческой рабыней: --Да, как ты посмела повести себя столь неуважительно с дражайшей икбаль Повелителя с Санавбер-хатун, Билги?! Неужели ты забыла о том, что та, что носит под сердцем благословенного ребёнка Османской Династии—в почёте?! Она неприкосновенна! Кто посмеет покуситься на их жизнь, будет казнён без всякого разбирательства!—что, с одной стороны, пусть и немного отрезвило разъярённую Билги-хатун, заставив её, на мгновение отступить и, почтительно откланявшись, вернуться к другим наложницам, с интересом и с огромным ошеломлением на всё это посматривавших, собравшись в группки, решив похже разобраться с ненавистной русинкой, невольно приведя это к тому, что, успокоенная внезапным благоразумием гречанки, Лалезар-калфа немедленно отправилась к своей русской подопечной для того, чтобы лично убедиться в том, что с ней и с ребёнком всё в порядке, где в коридоре к ункяр-калфе присоединилась Гевгерхан-султан, с которой женщина немного переговорила по душам, мысленно признаваясь себе в том, что покоя в гареме им обоим так и не видать из-за, постоянно враждующих друг с другом, наложниц, так и норовящих яростно вцепиться друг другу в шикарные волосы. А между тем, что же касается Санавбер-хатун, то она, погружённая в глубокую мрачную задумчивость, наконец-то, вошла в свои просторные светлые покои и, внимательно осмотревшись по сторонам, наконец, нашла взглядом серебряный гребень, лежащий на прикроватной тумбочке, благодаря чему, решительно подошла к своей широкой, надёжно скрытой от посторонних глаз под плотными вуалями газового и парчового балдахина, постели и, взяв в руки гребень, села на, стоявшую возле окна, парчовую тахту, располагающуюся возле окна, уверенно села на неё и отрешённо принялась расчёсывать гребнем густые вьющиеся длинные золотистые волосы, оказавшиеся взлохмаченными в ходе отчаянной драки с, накинувшейся на неё в общей гаремной комнате, подобно взбесившейся кошке, Билги-хатун, к своему глубокому разочарованию, сделав для себя, крайне неутешительный вывод о том, что рыжеволосая гречанка по имени Билги-хатун никогда и не была ей верна, из мрачных мыслей о чём свою очаровательную юную подопечную вывела ункяр-калфа Лалезар, крайне бесшумно вошедшая в просторные покои вместе с Гевгерхан-султан, тоже ставшей случайной свидетельницей, весьма эмоциональной стычки Санавбер-хатун с Билги-хатун. --Ох, девонька, не завидую я тебе, ведь, подбиваемая Атике-султан, гречанка Билги-хатун, отныне станет твоим самым опаснейшим врагом! Она не простит тебе того, что ты вчера выгнала её из главных покоев, так и не позволив ей разделить ложе с Повелителем, за что беспощадно бьются друг с другом все гаремные наложницы!—тяжело вздыхая, обеспокоенно проговорила Лалезар-калфа, вместе с, мрачно молчащей всё это время, Гевгерха-султан мягко подойдя к, ошеломлённо посматривающей на них, Санавбер-хатун и удобно садясь на тахту по обе стороны от девушки, невольно приведя это к тому, что из соблазнительной упругой пышной груди очаровательной юной русской наложницы вырвался новый измождённый вздох, напоминающий собой, скорее всего стон: --Да, я итак уже это прекрасно знаю! Вот только я ничего не могу поделать с тем, что люблю Повелителя и невыносимо страдаю от понимания о том, что он может делить ложе с другими рабынями, хотя и хорошо знаю жестокие многовековые законы султанского гарема!—во время которого по-доброму завидовала своей дражайшей мудрой династийной подруге Гевгерхан-султан, которой, совсем не надо переживать подобное, а всё из-за того, что, сразу после того, как та заключит священный никях с Силахдаром-пашой, он будет принадлежать только ей одной, что оказалось, хорошо понятно Султанше, хорошенькое лицо которой озарилось искренней доброжелательной улыбкой, во время чего Гевгерхан-султан подбадривая легонько сжала руку очаровательной юной подруге и добродушно произнесла в заключение: --То, что ты смирилась, хотя это и невыносимо больно, с бессердечными правилами гарема—уже хорошо, Санавбер, но в общении с моей сестрицей Атике-султан и с Билги-хатун будь, крайне осторожна, ведь они себя ещё непременно покажут с худшей стороны.—и, не говоря больше ни единого слова, покинула вместе с ункяр-калфой просторные и дорого обставленные покои подруги, что позволило Санавбер-хатун почтительно им откланяться и, выждав какое-то время, вернуться на тахту и продолжить расчёсывать волосы серебряным гребнем, в мрачных мыслях анализируя их душевный, носящий предостерегающий характер, разговор. Вот только недолго продлилось её одиночество, а всё из-за того, что справедливое возмездие, всё-таки настигло беременную икбаль молодого Султана Мурада в лице, бесшумно вошедшей к ней в покои, Билги-хатун с кинжалом в руках и настроенной, очень решительно в тот самый момент, когда Санавбер-хатун, погружённая в глубокую мрачную задумчивость о вразумительных предостережениях ункяр-калфы Лалезар с Гевгерхан-султан, настоятельно убеждающих девушку о том, чтобы она вела себя, крайне осмотрительно и осторожно в общении с коварной Атике-султан, которая ни перед чем не остановится до тех, пор, пока ни уничтожит дражайшую возлюбленную своего, правящего огромной Османской Империей, брата Султана Мурад-хана и начнёт действовать в тот самый момент, когда очаровательная юная Санавбер-хатун меньше всего будет этого ожидать, в связи с чем, сидящая на бархатной бордовой тахте возле окна, прижав стройные ноги к упругой соблазнительной груди, Санавбер-хатун, из ясных голубых глаз которой по бархатистым румяным щекам тонкими прозрачными ручьями текли горькие слёзы, что лишь прибавило радости в Билги-хатун, намеревающейся, убить ненавистную русинку, либо изуродовать её так, чтобы на неё больше никто и никогда не взглянул без отвращения с откровенной, медленно убивающей несчастную девушку, брезгливостью. --Думаешь, я молча стерплю, нанесённую мне тобой обиду, Санавбер?! Ошибаешься! Неужели ты забыла о том, что месть—блюдо, которое подаётся холодным! Вот и настало время, тебе платить по счетам!—угрожающе тихо так, словно шипение гремучей змеи, воинственно произнесла юная рыжеволосая девушка, достав острый кинжал из складок шёлкового простенького малинового платья и приготовившись, нанести сокрушительный удар, что заставило беременную русскую наложницу, инстинктивно насторожиться и предостерегающе, но отрезвляюще произнести: --Ты не посмеешь убить меня, Хатун! Я беременна! Тебя за нанесение мне вреда, непременно, казнят! Тебе, что, жить надоело?!—чем заставила, нападающую на неё, рабыню ядовито рассмеяться и небрежно с откровенной дерзостью отмахнуться: --Возможно! Только ты этого уже не увидишь, так как будешь мертва!—и, не говоря больше ни единого слова, яростно накинулась на ошеломлённую Санавбер-хатун, принявшуюся, отчаянно кричать и звать на помощь, вступив с греческой рабыней в отчаянную борьбу за жизнь себя и, находящегося под сердцем, малыша, но, внезапно запутавшись в пышной юбке красивого шёлкового платья, оступилась и упала на пол, ударившись головой и потеряв сознание, что, ни на шутку, испугало, разъярённую до крайности, Билги-хатун, благодаря чему, она бросила кинжал в сторону и стремительно выбежала прочь из покоев своей более успешной соперницы, оставляя её лежать на холодном полу. Вот только далеко убежать ей не удалось, так как, не успела она спуститься по мраморным ступенькам и сделать несколько робких шагов ко входу в общую гаремную комнату, как едва ни столкнулась с, находящимися там, кизляром-агой Хаджи-Мехметом и с Михрибану-калфой, о чём-то друг с другом чуть слышно душевно беседовавшим, что позволило Билги-хатун предпринять, весьма неудачную попытку на то, чтобы, крайне незамеченной пройти мимо них. Только у наложницы ничего не получилось по той лишь простой причине, что её, весьма потрёпанный вид и странное запуганной поведение, мгновенно привлекло к ней внимание кизляра-аги с калфой, которые незамедлительно ошарашено переглянулись между собой и, понимая, что произошло что-то неладное, поначалу захотели обо всём, как следует расспросить саму рыжеволосую греческую рабыню, которая, казалось ещё немного, и грохнется в обморок от невыносимого страха за свою никчёмную жизнь. --Билги-хатун, немедленно подойди сюда!—с оттенком лёгкого раздражения окликнул наложницу кизляр-ага Хаджи-Мехмет, чем невольно заставил провинившуюся наложницу, инстинктивно вздрогнуть от неожиданности и, плавно обернувшись, почтительно им поклонилась и робко спросила, не смея поднять на калфу с кизляром-агой испуганных карих глаз: --Чем я могу быть вам полезна, Хаджи-ага?—невольно приведя это к тому, что, достаточно утвердившийся в своих догадках, кизляр-ага иронично ухмыльнулся и задал один лишь единственный вопрос: --Ну и, что ты делала в покоях султанской икбаль, хатун?—чем и заставил наложницу не выдержать его, прикованного к ней, столь пристального взгляда и, расплакавшись, во всём признаться: --Я не виновата, Хаджи-ага! Я, просто пришла к Санавбер-хатун для того, чтобы с ней поговорить… Да, мы поругались!.. Только я её не убивала! Она сама внезапно упала на пол и ударилась головой о него…--невольно приведя это к тому, что кизляр-ага вместе с Михрибану-калфой потрясённо переглянулись между собой, благодаря чему и не теряя времени, встревоженная не на шутку всем этим откровением Билги-хатун, Михрибану-калфа с быстрыми словами: --Пойду за главной лекаршей!—и, почтительно откланявшись кизляру-аге, стремительно убежала прочь, провожаемая его понимающим взглядом, благодаря чему, он выждал немного времени и, подозвав к себе, стоявших немного в стороне и без дела, богатырского телосложения двух калф-эфиопок, приказал им: --Схватите Билги-хатун и бросьте её в темницу! Пусть посидит там до тех пор, пока; либо Валиде, либо Повелитель ни решат её дальнейшую судьбу!—и, не говоря больше ни единого слова, внимательно проследил за тем, как те, всё прекрасно поняли и, почтительно ему поклонившись, стремительно подошли к растерянной греческой рабыне и, крепко схватив её за обе руки, поволокли прочь с глаз кизляра-аги, не обращая никакого внимания на отчаянные мольбы рабыни с горькими слезами невыносимого отчаяния с безысходностью и с обречённостью, доходящими до самого, что ни на есть, настоящего безумия. Вот только никто из них даже не догадывался о том, что невольной свидетельницей всего этого стала, вышедшая из своих великолепных покоев в сопровождении верной Нарин-калфы, Баш Хасеки Айше-султан, одетая сегодня в белоснежное атласное платье, обшитое серебристым кружевом и дополненное шёлком, что заставило обеих девиц ошеломлённо переглянуться между собой, мысленно признаваясь себе в том, что случилось что-то экстраординарное, благодаря чему, в хорошенькую темноволосую голову Айше-султан полезли невыносимо тревожные мысли с догадками, которые семнадцатилетняя Баш Хасеки решила развеять одним самым доступным для себя способом, а именно—она с царственной уверенностью мягко подошла к кизляру-аге и, почтительно ему, поклонившись, заинтригованно спросила: --Хаджи-ага, а в чём провинилась верная рабыня нашей «дражайшей» Атике-Султан, раз её отправили в темницу?—чем вывела главного евнуха султанского гарема из его глубокой мрачной задумчивости, в которую тот был погружён из-за того, что не знал того, как сообщить о, случившемся с любимицей Падишаха Санавбер-хатун, несчастье, прекрасно зная о том, что тот непременно спросит у кизляра-аги то, почему наложница не придёт в главные покои этим вечером, невольно приведя это к тому, что из мужественной груди кизляра-аги вырвался новый измождённый вздох: --Ох, беда! Эта дерзкая греческая девчонка сейчас пыталась убить беременную любимицу нашего Повелителя Санавбер-хатун, Султанша! Девушки подрались.—невольно приведя это к тому, что Баш Хасеки Айше-султан ошеломлённо переглянулась со своей верной калфой и, смутно надеясь на лучшее, задала главному евнуху свой самый последний вопрос: --Санавбер-хатун жива, надеюсь, Хаджи-ага?—с неистовым пылом мысленно молясь о том, чтобы дражайшая юная подруга оказалась жива и сохранила своего ребёнка, что оказалось хорошо понятно кизляру-аге, поспешившему, вновь печально вздохнуть: --Я, тоже искренне хочу на это надеяться, Султанша, но, к сожалению, ничего не знаю о том, какого сейчас состояние султанской икбаль!—чем натолкнул Баш Хасеки Айше-султан на мрачную мысль о том, что им с Нарин-калфой лучше не сводить себя с ума мрачными догадками, а самим сходить в покои к Санавбер-хатун и, лично убедиться в том, что с наложницей всё в порядке, благодаря чему, она почтительно откланялась кизляру-аге и, выдохнув в заключение: --Сейчас мы с Нарин-калфой проведаем наложницу, Хаджи-ага!—стремительно отправилась, обратно наверх, провожаемая взглядом, полным глубокой мрачной задумчивости, кизляра-аги, который, простояв так какое-то время и в гордом одиночестве посреди дворцового мраморного коридора, отправился по своим гаремным делам. Но, а, что же касается Баш Хасеки Айше-султан, то она уже уверенно вошла в просторные светлые покои к Санавбер-хатун в тот самый момент, когда юная девушка уже лежала в своей постели с, перевязанной бинтами, золотоволосой головой, вся измождённая и бледная, при этом, голубые глаза плотно закрыты, что натолкнуло Айше-султан на мысль о том, что её очаровательная юная подруга, так и не пришла в себя до сих пор, но, хоть была жива, о чём тихонечко между собой переговаривались, находящиеся возле её постели, Фатьма-султан со своей очаровательной служанкой—шатенкой с выразительными светлыми глазами по имени Джансу-хатун, которой на вид было, где-то лет 16-17, облачённой в простенькое шёлковое платье цвета мокрый асфальт, отчаянно пытающуюся привести дражайшую русскую фаворитку Султана Мурада в чувства. --Атике-султан вместе с Билги-хатун должны понести суровое наказание за, свершённое ими покушение на Санавбер-хатун с ребёнком нашей Династии, постепенно развивающимся во чреве своей, очень юной матери, госпожа!—с почтительным приветственным поклоном воинственно произнесла Баш Хасеки Айше-султан, чем незамедлительно привлекла к себе внимание, одетой в роскошное бархатное, отороченное соболиным мехом, платье рубинового оттенка, Фатьмы-султан, шикарные золотисто-каштановые волосы которой были распущены и украшены золотой тиарой с бриллиантами, аметистами и с хризолитами. Султанша сидела в ногах Санавбер-хатун и с огромной заботой сжимала руки наложницы в своих руках, погружённая в глубокую мрачную задумчивость о том, что её албанская невестка по имени Айше-султан полностью права, говоря о том, что злодеяние Атике-султан с Билги-хатун не должно остаться безнаказанным, благодаря чему, плавно и медленно взглянув на невестку, измождёно вздохнула: --Не беспокойся об этом, Айше! Валиде вместе с Повелителем, непременно вынесут им своё справедливое наказание.—и вознамерилась произнести ещё что-то такое, что непременно успокоит Баш Хасеки Айше-султан, как, в эту самую минуту, вниманием своей справедливой госпожи осторожно завладела Джасу-хатун, сказав лишь одно: --Султанши, Санавбер-хатун постепенно приходит в себя. Джансу-хатун не солгала, привлекая к себе внимание обеих Султанш, ведь очаровательная юная Санавбер-хатун, которая несколько мгновений тому назад, едва ни потеряла своего ребёнка, но при этом потеряла достаточно крови, которое с большим трудом остановила главная дворцовая акушерка, с тихим измождённым стоном: --Что с моим малышом? Я потеряла его? Где я?—через силу разомкнула голубые, как небо в ясную безоблачную погоду, полные невыносимой душевной усталости, глаза, бегло осмотрелась по сторонам и, убедившись в том, что находится в своей постели в покоях, постепенно успокоилась лишь тогда, когда услышала успокаивающие доброжелательные слова Фатьмы-султан: --С твоим малышом всё в порядке, Санавбер-хатун, ведь главной дворцовой акушерке удалось его сохранить.—и это было истинной правдой, заставившей, рвущуюся к достижению справедливости, Баш Хасеки Айше-султан незамедлительно развернуться и, стремительно покинув покои дражайшей подруги, решительно отправиться к Атике-султан для того, чтобы, самолично призвать её вместе с Билги-хатун к справедливому ответу за всё то зло, что они обе причинили Санавбер-хатун с её, ещё не родившимся, малышом. Баш Хасеки Айше-султан с царственной уверенностью вошла в просторные покои к Атике-султан в тот самый момент, когда та трапезничала вместе с верной калфой, удобно расположившись на мягких подушках с яркими бархатными наволочками за небольшим низким круглым столом, не обращая никакого внимания на яркие золотисто-медные лучи, постепенно уходящего за линию горизонта, солнца, сияя беззаботной улыбкой, что продлилось лишь до тех пор, пока молоденькая белокурая Султанша, которая сегодня была одета в шикарное бархатное яркое голубое платье европейского придворного стиля с синим воротником-шалью, выполненным из парчи, которое было дополнено парчовыми синими вставками, случайно ни заметила присутствия в покоях ненавистной невестки, благодаря чему беззаботная улыбка постепенно сошла с её хорошенького, подобного луне, лица, а сама Султанша с выражением крайнего недовольства, незамедлительно спросила: --Чего тебе надо, Айше? Я тебя не звала! Уходи!—что всегда добросердечная и справедливая Баш Хасеки с царственным достоинством выдержала эту гневную тираду оппонентки и с всё той же сдержанностью и с обличительным презрением проворковала елейным мягким голосом: --Да, вот пришла посмотреть на то, что мучают ли Вас угрызения совести после того, как Ваша рабыня по имени Билги-хатун, именно по Вашей наводке вероломно напала на беременную любимицу Повелителя Санавбер-хатун и едва не убила несчастную девушку. К счастью, Михрибану-калфа с главной дворцовой акушеркой успели вовремя и предотвратили страшную трагедию. Только не думайте, что это коварное злодеяние останется безнаказанным. Ваша рабыня сейчас в темнице, а вечером её казнят и бросят в Босфор, зашитой в мешке. Произнося эти справедливые обличительные слова, Айше-султан наслаждалась тем, что её оппонентка внезапно вся побледнела и помрачнела, не говоря уже о том, что её светлые глаза постепенно потускнели и наполнились невыносимым ужасом, с которым она плавно поднялась с подушки и с неистовой яростью выпалила: --Да, что ты такое говоришь, Айше?! Как ты смеешь! Знай своё место! Я не желаю ничего слушать от тебя! Пошла вон!—невольно приведя это к тому, что, довольная собой, Баш Хасеки Айше-султан с наигранной почтительностью откланялась и, царственно развернувшись, ушла прочь и из покоев, оставляя Атике-султан, стоять и ошеломлённо смотреть ей в след, что продлилось ровно до тех пор, пока она, наконец, ни решившись, рассказать истинную историю происхождения Билги-хатун, немедленно отправилась в покои к дражайшей Валиде Кёсем-султан, смутно надеясь на её взаимопонимание с милосердием для Билги-хатун. Валиде Кёсем-султан находилась в своих великолепных покоях и, царственно восседая на парчовой тахте, внимательно выслушивала подробный доклад ункяр-калфы с кизляром-агой о, свершённом над икбаль Султана Мурада Санавбер-хатун, вероломном покушении, в ходе которого беременная наложница едва ни потеряла своё дитя, благодаря чему красивое лицо всегда сдержанной и терпеливой Валиде-султан становилось всё мрачнее и напоминало грозовую тучу, из которой вот-вот хлынет мощный дождь, а в ясных светлых глазах полыхала неистовая справедливая ярость, благодаря чему, она бросила гневный взгляд на, замершую перед ней в почтительном поклоне, младшую дочь и грозно потребовала: --Атике, да как ты посмела натравить на Санавбер-хатун свою рабыню, приказав ей убить несчастную Хатун?! Неужели ты не знаешь о том, что гарем Повелителя неприкосновенен, а покушение на наложницу, равносильно покушению на него самого, что карается смертью через удушение и последующим утоплением в Босфоре?! Я смотрю, ты совсем стыд потеряла!—невольно приведя это к тому, что и без того бледная и, готовая в любую минуту лишиться чувств от, испытываемого ею, невыносимого страха за жизнь себя и наложницы, Атике-султан, светлые глаза которой уже увлажнились от, подступивших к ней, горьких слёз, не говоря уже о том, что покраснели, благодаря чему, белокурая Султанша постепенно собралась с мыслями и, понимая, что терять ей больше нечего, отчаянно выпалила: --Валиде, Вы не можете отдать приказ на казнь Билги-хатун, так как она является Вашей близкой родственницей!—невольно приведя это к тому, что между ней с Валиде воцарилось длительное, очень мрачное молчание, по истечении которого Валиде Кёсем-султан ошарашено уставилась на младшую дочь и незамедлительно спросила: --О чём это ты таком говоришь, Атике? Какая ещё близкая родственница? Немедленно объяснись! Именно этого вопроса отчаянная донельзя Атике-султан и ждала, благодаря чему и не теряя драгоценного времени, от которого, отныне зависела жизнь её верной рабыни по имени Билги-хатун, откровенно продолжила: --Билги-хатун является родной дочерью Вашей младшей сестры, Валиде, которую вероломно похитили османские пираты и, привезя сюда, продали в гарем старого дворца, где девушка и воспитывалась эти последние годы, так что, если Вы казните Билги-хатун, то прольёте свою родную кровь!—и, не говоря больше ни единого слова, с царственной уверенностью развернулась и ушла прочь из великолепных покоев дражайшей Валиде-султан, оставляя её, продолжать сидеть на тахте и потрясённо смотреть вслед младшей дочери, до сих пор не в силах поверить в то, что сейчас услышала от неё, нервно теребя в руках стеклянный стакан с прохладной ключевой водой. Но, а, когда эйфория от душевного откровения, наконец, постепенно прошла, а на смену ей, вновь пришёл невыносимый страх за жизнь себя с Билги-хатун, которая, отныне становилась ей кузиной, выразительные светлые глаза Атике-султан, опять заволокло горькими слезами, благодаря плотной пелене, от которых, Султанша совершенно не заметила того, как постепенно дошла до своих покоев и, потерянно пройдя к тахте, тяжело опустилась на неё и, закрыв глаза изящными руками, горько разрыдалась, невольным свидетелем чего стал, крайне бесшумно пришедший к ней для душевного разговора, Султан Мурад, который ещё не успел ничего узнать о, случившемся с его дражайшей возлюбленной, несчастье, а всё из-за того, что занимался активными проводами горячо любимого сводного брата Шехзаде Баязида в санджак Маниса, куда юноша отправился вместе со всей своей многочисленной свитой. И вот теперь, когда молодой Султан Мурад, наконец-то, освободился, он пришёл в покои к младшей сестре, смутно надеясь на то, что им удастся объясниться и помириться, но, какого же было его удивление, когда он застал дражайшую Атике-султан, скованно сидящей на парчовой тахте и, спрятав лицо в руках, горько плачущей, что натолкнуло молодого мужчину на мысль о том, что с ней, вероятно случилось что-то неладное, благодаря чему, он сдержано вздохнул: --Атике, ну, что с тобой опять случилось?—проявляя к младшей сестре неподдельное искреннее душевное участие, во время чего, Султан Мурад крайне бесшумно сел рядом с ней на тахту, продолжая доброжелательно улыбаться, чем мгновенно привлёк к себе внимание Атике-султан, заставив её, мгновенно перестать плакать и откровенно начать во всём признаваться: --Я тревожусь за судьбу Билги-хатун, ведь сегодня утром она, обуреваемая неутолимой жаждой справедливости, пришла в покои к Санавбер-хатун. Между ними возникла ссора, в ходе которой твоя фаворитка оступилась, вероятно запутавшись в собственном платье, и упала, ударившись головой, что спровоцировало сильное кровотечение, угрожающее жизни Вашего с ней малыша, но, благодаря умению главной дворцовой акушерки с помощницами, беды пришлось избежать. Только, не смотря на это, Билги-хатун, всё равно бросили в темницу и вечером должны казнить, но… Аттике-султан не договорила лишь из-за того, что, узнавший обо всём этом, Султан Мурад пришёл в такую неописуемую ярость, что не смог больше себя сдерживать и обрушился на младшую сестру так, словно сокрушительная снежная лавина, уничтожающая всё и вся на своём пути, обращая всё в руины. --Атике, ты вообще понимаешь то, что сейчас говоришь?! Как ты посмела натравить на мою, ни в чём перед тобой неповинную, фаворитку свою рабыню, подвергая жизни обоих наложниц под удар?! Что это за непреодолимая жажда власти над моей личной жизнью?! Когда ты, наконец, уже угомонишься!—справедливо бушевал Султан Мурад и, не говоря больше ни единого слова, стремительно выбежал из покоев младшей сестры и отправился в покои к дражайшей возлюбленной для того, чтобы лично удостовериться в том, что с ней всё, действительно хорошо, провожаемый заплаканным взглядом Атике-султан, которая, вновь горько разрыдалась, до чего её правящему старшему брату уже не было никакого дела. Он, воинственно настроенный на то, чтобы собственными руками задушить провинившуюся наложницу, уже во всю мчался по мраморному дворцовому коридору, залитому ярким серебристым светом луны в направлении входа в подвальные дворцовые помещения, не дойдя и до мраморной лестницы, ведущей в общую гаремную комнату, где все его обитатели уже постепенно укладывались спать, как был остановлен, решительно преградившей Султану Мураду путь, Валиде Кёсем-султан, обратившейся к сыну с вразумительной просьбой: --Мурад, опомнись! Ты не можешь казнить Билги-хатун!—что ввело молодого Падишаха в состояние лёгкого негодование, во время которого он безумным взглядом пристально уставился на дражайшую Валиде и, собравшись постепенно с мыслями, с явным раздражением в голосе спросил: --Это ещё почему, Валиде? Неужели Вы решили защищать проклятую рабыню? Она же покусилась на жизнь Вашего ещё не рождённого внука в животе его матери?—что оказалось хорошо понятно, успевшей немного отдышаться и собраться с мыслями, воинственной Валиде Кёсем-султан, которая не захотела ничего скрывать от горячо любимого сына и, осторожно подбирая слова, призналась: --Конечно, девушка совершила непростительное преступление по отношению к Султанской династии, что, разумеется, карается смертной казнью. Только девушка является моей близкой родственницей по линии младшей сестры. Билги-хатун—моя племянница, вероломно похищенная из родительского дома османскими пиратами и проданная в султанский гарем старого дворца, где воспитывалась. Поэтому, отдав приказ о её казни, ты прольёшь мою кровь, Мурад!—невольно приведя это к тому, что между матерью с сыном воцарилось долгое, очень мрачное молчание, во время которого от внимания Кёсем-султан не укрылось то, как сильно оказался потрясён её признанием Султан Мурад, мрачные мысли которого, окончательно обратились в хаос, как и воинственный настрой о том, чтобы сурово и справедливо покарать виновницу моральных страданий дражайшей возлюбленной, которая, наверное, уже крепко спала под сильным действием целебных средств, которыми ещё утром напоили её главная дворцовая акушерка с молодыми помощницами, но, собравшись постепенно с мыслями, молодой Падишах коварно улыбнулся матери и жестоко заключил: --Хорошо, Валиде! Пусть Хатун остаётся в живых и даже проживает здесь в гареме в покоях, расположенных на территории династийных Султанш, но лишь до тех пор, пока я не подберу ей такого жениха из моих верноподданных, от вида которого она ни взвоет из-за отвращения!—и, не говоря больше ни единого слова, продолжил свой путь к покоям дражайшей фаворитки, провожаемый тревожным взглядом горячо любимой матери, прекрасно понимающей то, чем вызвана беспощадная жестокость в её самодержавном сыне, благодаря чему, измождено вздохнула: --Как Вам будет угодно, лев мой!—и вернулась к себе в покои для того, чтобы лечь спать. А между тем, погружённый в глубокую мрачную задумчивость о том, что только что сообщила ему дражайшая Валиде-султан о Билги-хатун, Султан Мурад, наконец-то, прошёл в покои к дражайшей фаворитке для того, чтобы её проведать, благодаря чему, юная наложница уже, успевшая полностью проснуться от крепкого сна, вызванного действием лекарственных средств, что дала ей дворцовая акушерка, но продолжающая, полулежать на постели очаровательная юная Санавбер-хатун, облокотившись изящной стройной, как ствол молодой сосны, спиной на мягкую подушку, отрешённо всматривалась куда-то вдаль, пока её вниманием ни завладел, уверенно прошедший к ней в просторные светлые покои, Султан Мурад. --Как ты себя чувствуешь, Санавбер?—проявляя к дражайшей возлюбленной искреннее внимание, спросил у неё Мурад, доброжелательно ей, улыбаясь и осторожно усаживаясь на край её широкого, надёжно скрытого от посторонних глаз под плотными вуалями газового золотого и бархатного тёмно-зелёного балдахина, ложа, ласково поглаживая, залившуюся румянцем смущения, девушку по бархатистым щекам, голубые глаза которой выражали невыносимую душевную печаль, из-за чего она измождённо вздохнула и обратилась к возлюбленному с душевной, полной невыносимого беспокойства, отчаянной, но милосердной просьбой: --Повелитель, прошу вас о пощаде для Билги-хатун! Пусть, она и оступилась, но имеет полное право на второй шанс для того, чтобы всё исправить и тем-самым заслужить наше к ней доверие.—благодаря чему между парой воцарилось длительное мрачное молчание, чем воспользовались рабыни, прошедшие с подносами в руках и принявшие, накрывать на низкий круглый стол с парчовой скатертью и взбивать подушки на полу, предварительно всё продегустировав и убедившись в том, что яда ни в одном из вкуснейших блюд нет совсем. --Ты, действительно, очень добросердечна, Санавбер, хотя по идее и после того, как эта проклятущая гречанка едва ни убила тебя вместе с нашим малышом во чреве она заслуживает лишь одного—удушения с последующим утоплением в Босфоре!—умилённо вздыхая, душевно произнёс Султан Мурад, заботливо помогая дражайшей фаворитке, встать с постели и, перейдя к, разбросанным на полу, подушкам, сесть на одну из них возле, уже полностью накрытого аппетитными яствами, разыгрывающими аппетит, приятными ароматами, круглого стола и после того, как девушка удобно устроилась за ним, сел сам напротив неё и принялся вместе с ней завтракать, продолжая, душевно беседовать, утопая в ярком серебристом лунном свете, проникающем в главные покои через арочные окна и согреваемые приятным теплом. Вот только от пристального внимания очаровательной юной Санавбер-хатун ни укрылось то, что её дражайшего возлюбленного что-то, очень сильно мучает, благодаря чему, девушка внимательно всмотрелась в его мужественное, но почему-то, ставшее невыносимо хмурым, привлекательное лицо и заботливо произнесла: --Ну, что с Вами такое, Повелитель?! Если Ваша внезапная мрачность вызвана невыносимой тревогой о здоровье меня с нашим с Вами малышом, то это напрасно, хотя и до глубины души приятно, но с нами обоими, действительно, всё в полном порядке.—невольно приведя это к тому, что Султан Мурад с нескрываемым умилением улыбнулся своей дражайшей возлюбленной и, ласково погладив её по румяным бархатистым щекам, поделился с возлюбленной душевным откровением: --Сейчас, когда я шёл к тебе, Санавбер, меня в коридоре остановила моя дражайшая Валиде Кёсем-султан, с которой мы душевно разговорились о дальнейшей судьбе Билги-хатун, которая, как выяснилось, является моей родной кузиной, то есть племянницей нашей дражайшей Валиде Кёсем-султан так, что, как сказать; Аллах вовремя отправил тебя ко мне в покои прошлым вечером, тем-самым, отведя от меня свершение богопротивного греха в виде инцеста.—невольно приведя это к тому, что между молодой возлюбленной парой воцарилось долгое, очень мрачное молчание, во время которого Санавбер-хатун мысленно призналась себе в том, что возвышение Билги-хатун, или, как к ней принято, сейчас обращаться—«Султанша», оказалось, крайне неожиданным, но с другой стороны, очень даже своевременным, а всё из-за того, что отныне о близости с Повелителем, ей и нечего даже мечтать, от дерзкого понимания о чём, хорошенькое лицо Санавбер-хатун озарилось загадочной победной улыбкой, заставившей молодого Падишаха залиться звонким заразительным раскатистым смехом, во время чего Султан Мурад беззаботно заключил: --Вы с Баш Хасеки Айше-султан можете выдыхать с огромным облегчением, так как от одной соперницы вы сегодня успешно избавились!—из-за чего хорошенькое лицо Санавбер-хатун залилось ещё большим румянцем, чем прежде, благодаря чему, юная девушка не удержалась и, тоже звонко рассмеялась. Но, а немного позднее, когда возлюбленная пара Султан Мурад вместе с дражайшей очаровательной юной фавориткой, завершив совместный ужин, продолжили своё приятное общение, но уже сидя на постели Санавбер-хатун, которую молодой Падишах заботливо сопроводил к её широкому, скрытому от посторонних глаз под плотными вуалями золотистого газового и парчового тёмного балдахина, ложу, где помог ей удобно улечься, ведь юную девушку ещё продолжала мучить невыносимая слабость с сонливостью, внезапно крайне бесшумно открылись дубовые створки широкой двери, и в просторные светлые покои к дражайшей русской подруге пришла Баш Хасеки Айше-султан, хорошеькое лицо которой было озарено, очень искренней доброжелательной улыбкой, с которой юная Султанша заботливо спросила: --Ну, как ты себя чувствуешь, Санавбер?—но, заметив её явное измождение вместе с болезненной бледностью, поняла, что подруга чувствует себя по-прежнему, очень скверно, из-за чего уже неоднократно пожалела о том, что спросила, благодаря чему, виовато опустила лучистые карие глаза и, чуть слышно выдохнула.—Выздоравливай скорее! Это не укрылось от внимания её дражайшего возлюбленного Султана Мурада, который с глубоким взаимопониманием переглянулся с глубоким взаимопониманием переглянулся с Санавбер-хатун, которую, в данный момент, ласково поглаживал по бледным бархатистым щекам, вызвав у очаровательной юной наложницы новый измождённый вздох: --Да, со мной всё нормально, Султанша! Вам не о чём беспокоиться.—что прозвучало с взаимной искренней доброжелательностью, благодаря чему, Баш Хасеки Айше-султан, наконец, постепенно собралась с мыслями и продолжила с нескрываемым негодованием: --Сейчас, я стала невольной свидетельницей того, как эту проклятущую греческую змею Билги-хатун с почестями перевели в покои, располагающиеся на территории Султанш. Повелитель, конечно, возможно, это не моё дело, за что великодешно простите, но позвольте мне, вашей Баш Хасеки узнать о том, за какие это, интересно, заслуги Билги-хатун оказалась так щедро вознаграждена?!—невольно приведя это к тому, что Султан Мурад вместе с Санавбер-хатун с глубочайшим взаимопониманием, вновь переглянулись между собой и печально вздохнули. --Билги-хатун оказалась родной племянницей Валиде Кёсем-султан, распорядившейся о том, чтобы девушку переселили на этаж для династийных Султанш и выделили ей нескольких рабынь, личную калфу с агами в услужение, Айше!—объяснил супруге Султан Мурад, чем потряс её до глубины души, невольно приведя это к тому, что ошарашено уставилась на своих собеседников, не в силах произнести ни единого слова, а в темоволосой голове её проносилось с ядовитым презрением: «Вот, же свалилась на наши головы ещё одна «Султанша», вырвавшаяся из «грязи» в «князи»! Ох, чую, мы от неё ещё натерпимся, ведь у неё мозгов ничуть не больше, чем у курицы!», что оказалось хорошо заметно молодому Падишаху с его дражайшей фавориткой, которые, вновь с глубоким взаимопониманием переглянулись между собой и с ироничными словами: --Что правда, то правда, Айше!—поддержал, немного ошеломлённую Баш Хасеки взаимным звонким весёлым смехом, оказавшимся, очень заразительным и напоминающим собой, разлившийся в низине по весне, ручей, который постепенно заполнил собой всё пространство вокруг. А между тем, что же касается самой Билги-хатун, то она, глубоко ошеломлённая тем, что её внезапно выпустили из темицы и сопроводили в просторные светлые, выполненные в сиреневых и бардовых тонах, покои, которые украшала многочисленная золотая лепнина. Посреди покоев стояла широкая, выполненная, как и вся, расставленная здесь мебель, из слоновой кости с украшением сусального золота, постель, которая была надёжно скрыта от постороннего глаза под плотными вуалями балдахина из тончайшего шёлка тёмного брусничного оттенка, как и парчовое покрывало. --Отныне, ты будешь проживать здесь, Билги-хатун.—с нескрываемой иронией проговорила Гевгерхан-султан, с царственной уверенностью, мягко войдя в покои к новоиспечённой кузине, столь внезапно свалившейся им всем на головы, словно снежный ком, невольно приведя это к тому, что очаровательная юная рыжеволосая гречанка, которая уже успела внезапно спохватиться и, встав с позолоченной софы, почтительно поклониться и, выражая глубокое негодование в миндалевидных карих, обрамлённых шелковистыми каштановыми ресницами, глаз, робко спросила: --Вы уж великодушно простите меня за дерзость, Султанша, только позвольте мне узнать о том, за какие это такие заслуги Валиде-султан так щедро жалует меня, ведь я даже не фаворитка?—невольно приведя это к тому, что, уже обо всём осведомлённая, Гевгерхан-султан, словно наслаждаясь, вполне себе естественным, недоумением собеседницы, но, мысленно признавшись себе в том, что с гречанки итак, вполне достаточно неведения, наконец, с ядовитой иронией выпалила: --Да, вот до Валиде-султан дошла информация о том, что ты, оказывается у нас являешься дочерью её младшей сестры Ясемин-хатун, каким-то чудом вернувшейся в Кефалонию и благополучно родившую дочь от, ныне покойного Султана Ахмет-хана, а значит, тебе не место среди рабынь, Билги, поэтому, ты и переведена сюда на территорию Султанш.—невольно приведя это к тому, что, ошеломлённая подобным душевным откровением Гевгерхан-султан, одетая в шикарное атласное яркое, василькового оттенка, платье, которое было обшито серебристым гипюром, Билги-хатун не могла вымолвить ни единого слова, что было, вполне себе ожидаемо, но с другой стороны, безжалостно разбило вдребезги все романтические мечты юной кефалонке, связанные с трепетным воссоединением с Повелителем, оказавшимся, по воле роковой судьбы, ей родным братом, что хорошо отразилось на её лице в виде глубокого разочарования с невыносимой печалью в ясных карих глазах и, обиженно надутых, чувственных губ, во время чего, потрясённая до крайности, Билги-хатун с невыносимой тоской спросила: --И как мне, теперь бить с этим?—чем вызвала ядовитую усмешку от собеседницы: --Жить!—не, не говоря больше ни единого слова, Гевгерхан-султан с царственной уверенностью развернулась и решительно ушла прочь из покоев своей новоиспечённой сводной сестры, провожаемая её отрешённым взглядом. Вот только, что же касается её самодержавного брата Султана Мурада, то он уже находился на мраморном балконе в своих великолепных покоях, оперевшись сильными руками о мраморную перекладину ограждения, с мрачной глубокой задумчивостью всматривался в, тронутую лёгкой, еле заметной рябью поверхность Босфора, по которому с величественной грациозностью проходили торговые и военные парусники, исходящая и доносящаяся до великолепного дворца Топкапы, приятная прохлада от которых, заботливо окутывала молодого Падишаха, подобно мягкой шерстяной шали. Мысли молодого Султана Мурада были обращены к дражайшей Санавбер-хатун, которую безгранично любил и глубоко ценил, но прекрасно понимал то, что девушке больше нельзя оставаться в бесправных рабынях, а выходом из всего этого было самое разумное решение—никях, от понимания о чём из мускулистой мужественной груди Падишаха вырвался, полный искренней мечтательности, трепетный вздох: --Это будет самый лучший выход из данной ситуации!—что ни укрылось от внимания, мягко вышедшего к нему, хранителя покоев по имени Силахдар, который почтительно поклонился своему Повелителю и, принеся искреннее извинение за столь поздний визит, заключил: --Вы, всё правильно решили, Повелитель, ведь Санавбер-хатун, действительно заслужила того, чтобы стать Вашей новой законной Хасеки-султан.—невольно приведя это к тому, что Султан Мурад одобрительно кивнул светловолосой головой. --Силахдар-ага, думаю, вам пора начать подыскивать себе дом, куда ты приведёшь свою жену.—наконец, нарушив их, чрезмерно затянувшееся и уже начавшее изрядно действовать им обоим на нервы, мрачное молчание, деловито произнёс юный Султан Мурад, чем ввёл собеседника в огромное негодование, заставив потрясённо спросить, пристально всматриваясь в его приятное лицо, полное глубокой мрачной задумчивости: --Какую жену, Повелитель? Я Вас не понимаю. У меня её нет.—что вызвало в юном властелине искреннюю доброжелательную улыбку, с которой он, всё с тем же легкомыслием отмахнулся и воскресил в памяти дорогого друга-соратника: --Как какую?! Мою дражайшую сестру Гевгерхан Султан, конечно! Хватит ей страдать. Пора, вновь познать семейное счастье с любимым мужчиной, каковым являешься именно ты, Силахдар, да и я подумываю над тем, чтобы объединить вашу с Гевгерхан-султан свадьбу с моим с Санавбер-хатун никяхом.—благодаря чему, между мужчинами воцарилось новое затяжное молчание, во время которого Силахдар-ага, хотя и оказался искренне рад столь внезапной благосклонности своего юного Венценосного подопечного, испытывая к нему огромную благодарность, ведь он осуществил его давнюю запретную мечту, делая несказанно счастливым, но, всё-таки восторгаться не торопился, решив быть по-прежнему сдержанным, в связи с чем, наконец, заключил с прежней глубокой мрачной задумчивостью: --Это всё, конечно, замечательно, Повелитель, но, что же касается нас с Гевгерхан Султан, то мы будем жить там, куда Вы с Валиде нас поселите, Повелитель.—невольно приведя это к тому, что юный Падишах ненадолго призадумался и так же решительно произнёс тоном, не терпящим никаких возражений, но, требующим понимания : --А чего тут думать-то?! Будете жить в мраморном павильоне.—и, не говоря больше ни единого слова, вновь отрешённо принялся всматриваться в ночной дворцовый сад. Это натолкнуло хранителя покоев Силахдара-агу на мысль о том, что ему лучше незамедлительно уйти, благодаря чему, он почтительно откланялся и, получив от Повелителя молчаливое позволение в виде положительного кивка головы, ушёл прочь. Но, а утром, когда яркие осенние солнечные лучи озарили всё вокруг ярким золотисто-медным блеском, одетая в шикарное атласное бирюзовое платье с парчовыми вставками, Валиде Кёсем-султан вместе с дочерьми и невесткой находилась в общей гаремной комнате, мило беседуя с её обитателями во время приятного завтрака, забыв обо всех проблемах, что продлилось ровно до тех пор, пока на пороге ни появился кизляр-ага Хаджи-Мехмет, приятное мужественное лицо которого было озарено противоречивыми чувствами, среди которых имело место: шок, радость, восторг и, наконец, невыносимое беспокойство о том, что и без того, очень хрупкий покой в гареме окажется полностью разрушен, благодаря чему, собрался постепенно с мыслями и пройдя в самый центр гарема, громко провозгласил высочайшее решение: «Я Султан Мурад хан Хазретлири! Волею милостивого Аллаха принял, как мне кажется самое разумное решение, относительно дальнейшей судьбы моей дражайшей фаворитки по имени Санавбер-хатун, а именно заключить с ней никях, благодаря чему, я уже выплатил за неё калым ценою в 60000 акче и подписал ей вольную грамоту, которую заверил своей печатью и отдал на одобрение главному стамбульскому кадию! Да, будет это во благо!»--невольно приведя это к тому, что сразу после оглашения высочайшего решения между всеми воцарилось длительное мрачное молчание, во время которого все, собравшиеся в общей комнате, Султанши принялись ошарашено переглядываться между собой, испытывая искреннюю радость за очаровательную русскую наложницу, что совсем нельзя было сказать об Атике-султан, которая совсем не ожидала от старшего брата такого, как ей казалось, слишком поспешного решения, считая русинку Санавбер-хатун недостойной такой милости, о чём и поспешила высказаться незамедлительно, обращаясь к матери: --Валиде, неужели Вы ничего не предпримите для того, чтобы предотвратить подобное недоразумение?—за что получила от матери угрожающий резкий взгляд с предостерегающими вразумительными словами: --Даже не вздумай что-либо предпринимать, Атике! Раз Повелитель посчитал Санавбер-хатун достойной кандидатурой во вторые свои Хасеки, значит нам ничего другого не остаётся, кроме, как покорно принять Его Высочайшую волю и покориться ей!—что прозвучало для неукротимой Атике-султан, подобно оглушительной, очень болезненной пощёчине, благодаря чему, она мгновенно сникла, словно полевой цветок перед сильной грозой и отрешённо принялась всматриваться куда-то вдаль, что совсем нельзя было сказать о мудрой Валиде Кёсем-султан, царственно вставшей со своей тахты и, расправив, внезапно образовавшиеся на пышной юбке, складки, решительно отправилась в главные покои для того, чтобы серьёзно поговорить с самодержавным сыном о его внезапном решении жениться на своей русской наложнице, провожаемая потрясёнными взглядами дочерей с невесткой, которая, пока ещё не поняла своих чувств, но мысленно признавалась себе в том, что она испытывает огромный восторг за дражайшую юную подругу. Это не укрылось от внимания Гевгерхан-султан, уже совершенно забывшей о существовании здесь, же своей младшей сестры, благодаря чему, её хорошенькое лицо озарилось искренней доброжелательной улыбкой, с которой Султанша шутливо заметила: --Вижу, что тебя решение Повелителя совсем не огорчило, а наоборот, очень даже порадовало, Айше!—чем ввела молоденькую Баш Хасеки в лёгкое смущение, мгновенно озарившее её хорошенькое лицо, невольно приведя это к тому, что она инстинктивно отвела взгляд и чуть слышно выдохнула искреннее признание: --Вы даже себе не представляете того, как я счастлива за мою дражайшую русскую подругу, госпожа, ведь Санавбер-хатун, действительно достойна подобного, весьма справедливого вознаграждения!—в связи с чем, все, вновь замолчали и погрузились в глубокую мрачную задумчивость, во время чего, совсем не обращали никакого внимания на возню гаремных обитателей, окружающих и обслуживающих их. А между тем, что же касается Валиде Кёсем-султан, то она уже с царственной важностью вошла в главные покои сразу после того, как терпеливо дождалась момента, когда, замершие в почтительном поклоне, стражники открыли перед ней тяжёлые дубовые створки широкой двери, что позволило, решительно настроенной на чрезвычайно серьёзный разговор с горячо любимым самодержавным сыном, Султанше, наконец-то, пройти вовнутрь. Султан Мурад никого не ждал в столь ранний, практически предрассветный час и, царственно восседая на парчовом покрывале широкого ложа, был глубоко погружён в романтические мысли о дражайшей фаворитке по имени Санавбер-хатун, из которых его дерзко вырвала его горячо любимая Валиде-султан, которая, уверенно встав напротив него, вразумительно заговорила с самодержавным сыном, смутно надеясь на его взаимопонимание: --Мурад, я, конечно, совсем не осуждаю твоё решение заключить никях с Санавбер-хатун, а, наоборот, даже искренне рада этому и даю на то своё материнское благословение, ведь девушка, действительно достойна того, чтобы породниться с нами, как это уже сделала в своё время твоя Баш Хасеки Айше-султан. Только позволь мне организовать и провести праздник скромно и по-домашнему, но без торжеств, ведь нельзя же забывать об эпидемической ситуации.—чем вызвала у сына искреннее одобрение, в виде положительного кивка головы, во время чего он ненадолго призадумался и, взвесив все «за» и «против», наконец, вынес, вполне себе разумное заключение: --Тогда так и поступим, Валиде. Хватит уже оттягивать со свадьбой Гевгерхан-султан. Проведём две свадьбы одновременно, но по-семейному и в тесном кругу.—и, выдержав небольшую паузу, но лишь для того, чтобы медленно и плавно поднять на мать, затуманенные глубокой мрачной задумчивости светлые глаза и с загадочной улыбкой распорядиться.—Можете начинать заниматься приготовлениями к обеим свадьбам, Валиде, что проведём на покров. Валиде Кёсем-султан, пусть и всё прекрасно поняла, о чём свидетельствовал её положительный кивок темноволосой головы, но погрузилась в глубокую мрачную задумчивость о том, с чего ей следует начать приготовления, прекрасно понимая ещё и то, что многие наложницы и обитатели гарема ещё слабы из-за, недавно перенесённой ими, страшной болезни, с которой успешно справились, благодаря крепости иммунной системы своего организма, но это лишь был вопрос времени, благодаря чему, из соблазнительной упругой груди мудрой Валиде Кёсем-султан вырвался понимающий новый сдержанный вздох: --Можете не о чём не беспокоиться, Повелитель, ибо свадебное торжество пройдёт в самом лучшем виде, собственно, как всегда!—во время которого Валиде Кёсем-султан почтительно откланялась и, с царственной важностью развернувшись, решительно покинула главные покои для того, чтобы вернуться в гарем и начать раздавать все необходимые распоряжения гаремной челяди, касаемо активных приготовлений к свадебному семейному торжеству, за что, оставшийся, наконец, вновь один сам с собой, Султан Мурад, предался романтическим мыслям о дражайшей русской невесте по имени Санавбер-хатун, с которой до дня заключения священного никяха, отныне больше не мог делить ложе, так как это уже будет считаться—прелюбодеянием, а это один из страшных грехов, чего молодой Падишах никак не мог себе позволить свершить даже под страхом смерти. Вот только никто из них даже не догадывался о том, что, в эту самую минуту, в своих просторных светлых покоях очаровательная юная Санавбер-хатун, внезапно проснулась от того, что у неё невыносимо сильно разболелась голова и захотелось пить, так как из-за ярких солнечных лучей с нестерпимым теплом, стало очень душно, и юную девушку неумолимо стала мучить беспощадная жажда, благодаря чему, она через силу открыла глаза и чуть слышно простонала: --Я хочу пить!—чем невольно привлекла к себе внимание, ещё дремлющей, удобно устроившись на, обитой светлой парчой, тахте, Джансу-хатун, которая, вовремя спохватившись, быстро проснулась и, плавно поднявшись с тахты, решительно направилась к прикроватной тумбочке, где на подносе стоял фарфоровый графин с прохладной ключевой водой, который служанка взяла в руки и, налив содержимое в серебряный кубок, подошла к Санавбер-хатун и подала его ей, не обращая никакого внимания на, постоянно путающееся под ногами, красивое светлое голубое шёлковон, обшитое серебристым гипюром, платье. --Желаю вам самого доброго дня, госпожа!—сияя искренней доброжелательной улыбкой, проговорила Джансу-хатун, внимательно проследившей за тем, как, весьма смущённая её таким к ней обращением, Санавбер-хатун взяла из её рук кубок и, поднеся его к, уже пересохшим чувственным пухлым губам, сделала несколько жадных глотков, хорошо ощущая то, как приятная прохлада постепенно заполняет всё её существо, внося в мысли ясность, благодаря чему, Санавбер-хатун с благодарственной улыбкой выдохнула с взаимной доброжелательностью: --Спасибо тебе, Джансу!—и, не говоря больше ни единого слова, решительно начала выбираться из постели, предварительно откинув в сторону тяжёлое тёплое одеяло, не обратив никакого внимания на то, как, подаренная ей в услужение Фатьмой-султан, Джансу-хатун залилась взаимным застенчивым румянцем со скромной улыбкой. Зато это не укрылось от внимания, крайне бесшумно вошедшей в просторные светлые покои к очаровательной юной подопечной, ункяр-калфы Лалезар, моложавое лицо которой озаряла восторженная улыбка, с коевой мудрая калфа приветливо произнесла: --Вижу, что тебе постепенно становится лучше, Санавбер-хатун! Это искренне радует нас всех.—чем мгновенно привлекла к себе внимание юных девушек, заставив их, вовремя спохватиться и почтительно поклонившись ункяр-калфе, удивлённо переглянулись, хорошо ощущая то, что та пришла сюда не просто так и, как выяснилось, интуиция не подвела обеих девушек, ведь, в эту самую минуту, Лалезар-калфа протянула подопечной вольную грамоту, подписанную Повелителем ещё прошлой ночью и заверенную утром главным столичным кадием, ункяр-калфа продолжила с прежней восторженностью.—Радуйся, Санавбер-хатун, ведь, отныне ты больше не бесправная рабыня, а свободная счастливая невеста нашего достопочтенного Падишаха, который в самое ближайшее время заключит с тобой никях. Это привело к тому, что, приятно ошеломлённые девушки, вновь переглянулись между собой, не зная того, что и сказать друг другу, а всё из-за того, что мысли путались в их хорошенькой голове, благодаря чему, предусмотрительная ункяр-калфа Лалезар поняла одно, что ей сейчас лучше оставить обеих своих подопечных одних для того, чтобы те смогли, как следует всё обдумать и проанализировать, в связи с чем и не говоря больше ни единого слова, ункяр-калфа незаметно для них обеих ушла, провожаемая потрясённым до глубины души взглядом обеих юных подопечных. Своим уходом ункяр-калфа Лалезар пропустила во внутрь роскошных покоев очаровательной юной русской подопечной других её рабынь с серебряным тазом с приятной тёплой водой из увлажняющих успокаивающих трав и мягкие салфетки для обтирания лица и рук в изящных девичьих руках, что незамедлительно проверила на наличие, или отсутствие яда одна из рабынь под блительным присмотром Михрибану-калфы, занявшей место немного в стороне в то время, пока Джансу-хатун лично помогала своей юной госпоже с омовением и обтиранием, во время чего между девушками состоялся, полный взаимной искренней доброжелательности с душевностью разговор. --Ах, милая Джансу, ты даже не представляешь себе то, как для меня стало полной неожиданностью Высочайшее решение о моём освобождении с объявлением помолвки и о скорой свадьбе с Повелителем!—мечтательно вздыхая, поделилась с новоиспечённой подругой Санавбер-хатун, хорошо ощущая то, как наливаются явным смущением её бархатистые щёки, не говоря уже о том, что учащённо забилось в соблазнительной упругой пышной груди трепетное доброе сердце, что ни укрылось от внимания Джансу-хатун, радушно улыбнувшейся в ответ и поддержавшую их беззаботную душевную беседу, высказав искреннее восхищение: --Примите мои искренние поздравления, госпожа, ведь вы скоро войдёте в семью Повелителя, став новой законной Хасеки, о чём можно, лишь только мечтать!—чем вызвала у своей очаровательной золотоволосой собеседницы измождённый вздох: --За поздравления, конечно, спасибо, Джансу, вот только радости я, совсем не испытываю, да и как мне ликовать, когда во всей Империи царствуют болезнь и смерть, а наши верноподданные терпят лишения, не говоря уже о том, что некоторые представительницы Султанской семьи меня, люто ненавидят и желают погибели!—с которым Санавбер-хатун взяла в руки, протянутое ей другой рабыней, мягкое махровое однотонное полотенце, которым юная икбаль немедленно обтёрлась, погружённая в глубокую мрачную задумчивость. Это оказалось хорошо понятно, стоявшей всё это время в тени возле окна, Михрибану-калфе, прекрасно разделяющей тревожные чувства юной русской подопечной, благодаря чему, мгновенно вышла из плотной, словно атласное полотно, и непроглядной, как самая тёмная ночь, тени и, уверенно приблизившись к султанской невесте, произнесла: --Если вы имеете в виду Атике-султан с Билги-султан, госпожа, то они вам больше не опасны, хотя оставаться предельно бдительной, всё равно необходимо, ведь очень скоро наступит и их черёд выходить замуж, а уж за кого—это решать достопочтенным Валиде Кёсем-султан с Повелителем.—невольно приведя это к тому, что из соблазнительной груди Санавбер-хатун вырвался новый понимающий измождённый вздох: --Мне бы искренне хотелось безраздельно довериться их справедливости, Михрибану-калфа, только Атике-султан вместе с Билги-султан на столько коварны, что от них можно ожидать любой, даже самой беспощадной подлости!—с чем была полностью согласна, стоявшая всё это время в глубоком мрачном молчании, Джансу-хатун, которая за всё это время своей бескорыстной преданной службы Фатьме-султан успела, достаточно узнать подлый характер самой младшей из Султанш и… Вот только ход мыслей Джансу-хатун оказался дерзко нарушен тем, что, в эту самую минуту, девушками-рабынями, замершими в почтительном поклоне, крайне бесшумно открылись тяжёлые дубовые створки широкой двери, и в просторные светлые покои к дражайшей подруге решительно вошла Баш Хасеки Айше-султан, слегка приподнимая изящными руками атласную юбку роскошного яркого розового, обшитого серебристым гипюром, платья и сияя восторженной улыбкой, бросила молниеносный взгляд на всех рабынь, распорядилась: --Пошли все прочь, отсюда!—и, внимательно проследив за тем, как за последней из рабынь закрылись створки широкой двери, обдав обеих подруг приятным прохладным дуновением, вздохнула с огромным облегчением.—Ну, наконец-то, они все ушли! Теперь, нам никто не помешает поговорить по душам, Санавбер. Это невольно привело к тому, что, потрясённая до глубины души её, столь внезапным визитом, Санавбер-хатун вовремя спохватилась и, почтительно поклонившись подруге, с доброжелательной улыбкой, чуть слышно осведомилась: --Чем я могу быть Вам полезна, Султанша?—что пришлось, очень сильно по душе Баш Хасеки Айше-султан, благодаря чему, её хорошенькое личико озарилось доброжелательной улыбкой, с которой молоденькая Султанша, наконец, вновь душевно произнесла: --Да, расслабься ты, Санавбер! Я пришла к тебе для того, чтобы лично поздравить с освобождением от рабства и с предстоящим никяхом.—чем заставила подругу застенчиво улыбнуться и чуть слышно выдохнуть: --Спасибо, Султанша! Только… Санавбер-хатун не договорила из-за того, что её внезапно перебила с легкомысленной ироничной усмешкой Баш Хасеки Айше-султан: --Жаль, что ты не видела лицо Атике-султан пару часов тому назад, когда Хаджи-ага оглашал Высочайшее решение, относительно тебя, Санавбер! Она, аж, едва не захлебнулась в собственной желчи! Только Санавбер-хатун совершенно не разделяла беззаботной радости подруги, а наоборот, внутренне вся напряглась от, обуреваемого её трепетную душу, невыносимого дурного предчувствия, сковавшего девушку так, словно лёд реку морозной зимой, благодаря чему, Айше-султан сделала для себя вывод о том, что дражайшая подруга, возможно, хочет побыть немного одна, в связи с чем, не стала больше мучить её и, незамедлительно покинув подругу, отправилась в главные покои для того, чтобы поздравить любимого мужа с предстоящей свадьбой. --Век бы мне больше не встречаться с этими двумя ядовитыми змеями Атике-султан и Билги-султан, Султанша!—небрежно обронила, оставшись, наконец, снова в гордом одиночестве, юная девушка с новым измождённым вздохом, потеряно опустившись на, рядом стоявшую, софу и отрешённо уставившись куда-то вдаль, хорошо ощущая то, что о спокойной жизни в султанском главном гареме ей нечего и мечтать, а вся её жизнь, отныне превращается в поле беспощадного боя за личное благополучие. А между тем, что же касается Баш Хасеки Айше-султан, то она уже находилась в главных покоях вместе с малолетним Шехзаде Ахметом, которого молодой Падишах, крайне бережно взяв себе на руки и о чём-то с ним воркуя с добродушной беззаботной улыбкой, мягко подошёл к широкому, уже застеленному слугами, ложу и, плавно сев на парчовое тёмно-бардовое покрывало, заботливо усадил сына на мускулистое колено и слегка преобнял за худенькую спину, что ни укрылось от внимания Айше Султан, которая уже сидела на, лежащей на полу, мягкой подушке с бархатной наволочкой, служащей ей сидением, и заворожённо смотрела на приятную возню Повелителя с их общим сыном-престолонаследником, смиренно ожидая момента, когда тот, наконец-то обратит высочайшее внимание на её скромную персону, благо ожидание продлилось не долго. И вот, наконец, вспомнив о своей дражайшей Баш Хасеки, Султан Мурад одарил её искренней, очень доброжелательной улыбкой, от чего молодая добросердечная Султанша затрепетала от, переполнявшего её всю, приятного волнения, греющего ей хрупкую душу, словно тёплым шерстяным платком, либо шалью, из-за чего из её соблазнительной упругой груди вырвался тихий, и такой искренний, вздох: --Простите меня за назойливость, Повелитель, но мне бы искренне хотелось поздравить Вас с благополучным заключением священного никяха, который Вы совершите в ближайшие дни, и пожелать огромного безграничного счастья!—что вызвало в молодом человеке благодарственную улыбку, с которой он любезно произнёс: --Спасибо, Милая моя Айше! Я глубоко тронут твоим душевным участием в жизнях нас всех.—и, выдержав небольшую паузу, но лишь для того, чтобы легонько взлохматить шелковистую темноволосую шевелюру маленького сына, от чего мальчик весело засмеялся, распространив по просторному помещению роскошных главных султанских покоев раскатистый звон, уподобившийся серебристому ручейку, во время которого молодой Падишах, вновь с огромной нежностью взглянул на горячо любимую Баш Хасеки и участливо спросил.—Как ты, хоть сама то, Айше? Всё ли у тебя хорошо? Дети не утомляют своей бесконечной суетой? Глубоко тронутая участием мужа в её скромной судьбе, добросердечная Султанша понимающе трепетно вздохнула и, ничего не скрывая, откровенно поделилась: --У нас всё хорошо, Повелитель. Только мы очень сильно тоскуем без Вашего Высочайшего внимания, хотя и прекрасно понимаем о том, что вы чрезмерно загружены государственными делами вместе с активными приготовлениями к свадьбам себя с нашей милой Санавбер-хатун и Гевгерхан-султан с Силахдаром-агой. Это прозвучало, подобно живительному бальзаму для души, что оценилось молодым Падишахом по достоинству, иначе он бы ни кивнул положительно, уйдя глубоко в романтические раздумья о дражайшей юной невесте, которой, наверное, уже во всю занимались дворцовые портнихи, отправленные к Санавбер-хатун в покои по Высочайшему распоряжению Валиде Кёсем-султан. Так и было на самом деле, ведь, в данную минуту, одиночество очаровательной юной Санавбер-хатун, оказалось дерзко нарушено тем, что она уже находилась в роскошных покоях, окружённая четырьмя дворцовыми портнихами, проводящих примерку перед завтрашним никяхом, стоя на дорогом пёстром ковре, одетая в шикарное белоснежное парчовое платье с частым золотым орнаментом свободного покроя, напоминая собой ночную рубашку, что проходило под бдительным присмотром обеих калф Лалезар с Михрибану, не говоря уже о Джансу-хатун, к которым позднее присоединились Валиде Кёсем-султан с дочерью Гевгерхан, очаровательные лица которых озаряла доброжелательная улыбка. --Какая ты красивая в свадебном облачении, Санавбер, идеально подчёркивающем твою чистоту с невинностью!—умилённо вздыхая, произнесла Гевгерхан Султан, оценивающе смотря на дражайшую невестку, хорошенькое личико которой залилось румянцем явного смущения, из-за чего она застенчиво потупила взор и, скромно улыбнувшись, чуть слышно с романтической мечтательностью, благодарственно выдохнула: --Да, будет доволен Вами Аллах, Султанша!—что ни укрылось от внимания Достопочтенной Валиде Кёсем-султан, уловившую в мечтательном благодарственном вздохе своей будущей новой невестки лёгкое, но, вполне себе явное невыносимое беспокойство из-за предчувствия свершения очередного коварства Атике с Билги-султан, благодаря чему, доброжелательно улыбнулась и мудро рассудила: --Не думай о моей младшей дочери с племянницей, ибо они не посмеют навредить тебе, Санавбер! Я сама их угомоню, но, а ты лучше перестань нервничать и сомневаться во всём, так как это вредно для твоего, весьма деликатного положения!—смутно надеясь на взаимопонимание очаровательной юной подопечной, чем вызвала у неё новый печальный вздох, во время которого Санавбер-хатун, хотя это и далось ей, крайне не просто, но решила согласиться с мудростью венценосной свекрови, благодаря чему, вновь ей почтительно поклонилась и чуть слышно выдохнула после небольших размышлений и совмещения всех «за» и «против»: --Вы правы, Валиде! Пожалуй, мне ничего другого не остаётся, кроме, как прислушаться к Вашему мудрому совету и попытаться найти в себе силы для того, чтобы стать для Вас хорошей дружелюбной и добропорядочной невесткой и заботливой любящей женой Повелителю и матерью нашим с ним детям!—не обращая никакого внимания на яркие золотисто-медные лучи, постепенно уходящего за линию горизонта, солнца, что ознаменовалось плавным наступлением вечера, а всё из-за того, что увлеклась душевным разговором о жизни гарема, а именно о том, как юной Санавбер-хатун полагается вести себя после никяха со старшими по иерархии для избежания никому не нужного конфликта. --Никогда не кичись своим положением средней Хасеки, Санавбер, ибо главнее тебя, как мать престолонаследника, всё равно остаётся Баш Хасеки Айше-султан, которая, кстати, приняла тебя, очень радушно и даже смогла подружиться с тобой. Цени это и помни о том, что, пока ты ни родишь Повелителю здорового Шехзаде, твоё положение в гареме так и останется сравнимым лишь с положением обычной икбаль!—отрезвляюще суровым тоном произнесла, обращаясь к, немного ошеломлённой, юной невестке, Кёсем-султан, совершенно не желая, её обидеть, да и напрасно, ведь Санавбер-хатун даже и не думала обижаться, а, наоборот, итак всё знала, не говоря уже о том, что понимала, благодаря чему, отдав подвенечное платье портнихам, переоделась в обычное повседневное облачение, конечно ни без помощи Михрибану-калфы с Джансу-хатун и, терпеливо дождавшись момента, когда за последней из портних бесшумно закрылись створки двери, одобрительно кивнула златокудрой головой и любезно заверила свою будущую свекровь-покровительницу: --Можете ни о чём не беспокоиться, Валиде, я прекрасно знаю своё место здесь в гареме!—и с искренним дружелюбием, продолжала по-прежнему, мило беседовать с Валиде-султан и с Гевгерхан-султан о торжественных событиях завтрашнего дня. Но, а, чуть позже, когда юная Санавбер-хатун, которая, наконец-то, находилась, снова в гордом одиночестве в своих роскошных покоях, и облачённая в шёлковую тёмную розовую ночную рубашку со свободными гипюровыми рукавами, потерянно сидела на парчовом покрывале, погружённая в глубокую мрачную задумчивость о приближающейся свадьбе с османским Падишахом, уже совершенно не зная того, хочет она того, или нет, хотя уже и совершенно не сомневаясь в том, что любит его. Только девушку пугала их дальнейшая семейная жизнь и то, какой женой она для него станет, особенно в том сможет ли она делить его с другими наложницами. --Я так вижу, что ты мучаешься в сомнениях, Санавбер!—доброжелательно улыбаясь подруге, проговорила Айше-султан, мягко и бесшумно вернувшаяся, снова в просторные светлые покои к дражайшей подруге сразу после того, как терпеливо дождалась момента, когда стражницы-рабыни бесшумно открыли перед ней створки широкой двери и с царственной грациозностью приблизилась. —Ах, госпожа, вы совершенно правы! Я действительно боюсь замужества, ведь ещё не известно то, какой я женой стану для нашего Падишаха! Конечно, мне бы хотелось стать ему горячо любящей, нежной и заботливой супругой, рядом с которой ему будет хорошо и легко душой, ведь он заслуживает душевного покоя с отдыхом.—вновь печально вздыхая, поделилась с подругой юная девушка, бросив на неё беглый растерянный взгляд, чем вызвала у неё понимающий вздох, с которым доброжелательная Баш Хасеки Айше-султан любезно заговорила: --А ты и не сомневайся, Санавбер. Всё будет именно так, как ты желаешь. Даже не сомневайся в этом.—невольно приведя это к тому, что между душевными подругами, вновь воцарилось длительное молчание, во время которого, они думали о Билги-султан, с которой даже не представляли себе, как вести себя, но понимали одно, что доверять ей, ну, никак нельзя, ведь она непредсказуема, как вулкан, но смутно надеялись на то, что мудрая и справедливая Валиде Кёсем-султан сумеет совладать с обеими неукротимыми девицами и вовремя предотвратит их очередной коварный демарш. Они так сильно увлеклись душевной беззаботной беседой, что совершенно не заметили того, как за окнами великолепного дворца Топкапы сгустились тёмно-синие сумерки, и стало темно, благодаря чему, дворцовые слуги разожгли факелы с подсвечниками и с канделябрами, от чего, исходящее от них, мягкое медное мерцание плавно разбавило непроглядную вечернюю осеннюю тьму, придав просторным жилым помещениям дворца приятный домашний уют и тепло. Это означало, что очаровательной юной Санавбер-хатун пора было отправляться в покои к Валиде-султан на ночь хны, куда юная девушка в сопровождении преданной свиты и отправилась незамедлительно. И вот, спустя буквально несколько минут, оказавшись, наконец, в просторных покоях Валиде Кёсем-султан, Санавбер-хатун мягко подошла к ней и, почтительно поклонившись ей вместе с Фатьмой-султан, Гевгерхан-султан и Баш Хасеки Айше-султан, пожелала им доброго вечера вместе с предстоящей ночью. Те ответили юной девушке взаимностью. Затем с молчаливого всеобщего одобрения Санавбер заняла место напротив подруги, обменявшись с ней парой любезных фраз, а между тем, обряд, наконец-то, начался. Слуги выключили свет. Одна из рабынь внесла в комнату «горящую хну» - большой красивый поднос с хной и зажжёнными свечами. Женщины начинают водить хоровод вокруг невесты и петь печальную свадебную песню. В ней говорится о том, что юная девушка навсегда покидает свою родину, отчий дом, отца и мать. Ведь в старину так и было – выдав дочь замуж, родители могли её никогда больше не увидеть. Девушкам-рабыням и представительницам султанской семьи весело, а вот невеста, услышав грустную мелодию, вновь погружается в глубокую мрачную задумчивость вместе с сомнениями. Обряд, тем временем, продолжается. Женщины допели песню. Теперь на ладони невесты должны нанести хну. Девушка в этот момент очень крепко сжимает кулаки и не разжимает их как можно дольше. Лишь после уговоров она показывает ладони. Валиде Кёсем-султан вложила в них небольшую золотую монетку – предсвадебный подарок, и только тогда две рабыни нанесли хну и отошли в сторону. --А где Билги-султан вместе с Атике-султан?—внезапно спохватившись, обратилась Валиде Султан к старшей невестке, которой является Баш Хасеки Айше-султан, чем заставила её ядовито усмехнуться и незамедлительно с откровенной небрежность обронить: --А где им ещё быть?! Наверняка, уединились сейчас где-нибудь и ядовито перемывают нам всем косточки, строя коварные планы мести, как паучихи в банке, Валиде. За что, одетая в роскошное платье из тёмного зелёного бархата с золотой вышивкой и россыпью изумрудов с бриллиантами, Кёсем Султан бросила на невестку укоризненный взгляд, говорящий о том: «Ну, и чего ты веселишься, Айше?! Фарья, хотя и оказалась в немилости у Повелителя, но она продолжает крепко любить его и надеяться на то, чтобы он постепенно оттаял и впустил её к себе в сердце обратно!» Это подействовало на Баш Хасеки Айше Султан так, словно ей дали звонкую отрезвляющую пощёчину, благодаря чему, она сникла, приведя это к тому, что между ними воцарилось мрачное молчание. А между тем, обряд заканчивается. Невеста, вновь мыслями возвращается в просторное помещение великолепных покоев Валиде Кёсем Султан, обменявшись с ней и султаншами беззаботными шутками с внимательным выслушиванием наставлений на грядущую семейную жизнь. Наступает время для весёлых песен и танцев, благодаря чему музыканты заиграли весёлые мелодии, позволяющие наложницам, среди которых находились и верные служанки Санавбер-хатун Джансу-хатун и Михрибану-калфа одетые в красивые блестящие платья, выполненные из яркой, обшитой золотым растительным орнаментом.