Часть 6

Дворец Топкапы. Только вскоре веселье прервалось громким голосом кизляра-аги Мехмеда-Хаджи, ударившего посохом о каменный пол и провозгласившего: --Внимание! Султан Мурад хан Хазретлири!—что заставило всех, мгновенно перестать веселиться. Музыка смолкла. Наступила тишина, во время которой все, находящиеся в просторных покоях Валиде Кёсем-султан, собственно, как и она сама, людей встать с насиженных мест и замереть в почтительном поклоне. Потянулись минуты напряжённого ожидания. Оно продлилось не долго. И вот бесшумно распахнулись деревянные створки широкой арочной двери, и в покои к горячо любимой матери важной уверенной походкой пришёл, одетый в золотые шелка и рубиновый парчовый кафтан, молодой Падишах, миловидное лицо которого озарялось восторженной улыбкой и счастливым блеском в добрых серо-голубых глазах, стремительно подошёл к Валиде и пламенно поцеловав ей руки в знак сыновьего почтения с приветствием, доброжелательно произнёс: --Валиде, позвольте Вашему Порфироносному сыну искренне пожелать Вам доброго вечера с ночью, которая началась для всех нас с торжественного веселья.—за что удостоился от Валиде Кёсем-султан взаимной приветливой улыбки, с которой она любезно произнесла с оттенком лёгкой, но искренней заразительной шутливости : --И тебе, мой справедливый отважный лев, желаю доброго вечера!—невольно приведя это к тому, что молодой Правитель приблизился, наконец, к дражайшей невесте и, с жаром поцеловав её в златокудрый лоб, чуть слышно произнёс: --Потерпи немного, душа моя! С завтрашнего дня мы будем с тобой неразлучны и безгранично счастливы. Осталось, буквально несколько часов подождать. От услышанного юная девушка, вновь залилась румянцем смущения, а её сердце учащённо забилось в соблазнительной упругой пышной груди, благодаря чему, она судорожно сглотнула и, вторя жениху, выдохнула чуть слышно: --Как вам будет угодно, Повелитель!—что позволило молодому мужчине, наконец, обратить внимание на, молчаливо рядом стоявшую Михрибану-калфу, которая держала в руках бархатную подушку из тёмного, почти чёрного бархата, на которой лежала великолепная брошь из белого золота с бриллиантами и изумрудами, имеющая форму двух ромашек, собранных в пучок. Мурад взял её в сильную руку и, подойдя вплотную к невесте так, чтобы она могла отчётливо чувствовать его ровное горячее дыхание, щекочущее ей нежную, как атлас, светлую, почти белоснежную кожу, приколол брошь на сборенный лиф великолепного свадебного платья и, не говоря больше ни единого слова, царственно развернулся и ушёл из покоев дражайшей Валиде, тем-самым дав музыкантам с наложницами повелительный знак о том, что они могут возобновить праздник, к чему те покорно приступили. Вновь заиграла весёлая музыка, а наложницы принялись радовать Султанскую семью своими танцами. Праздник продлился ещё, где-то с полтора часа, после чего, сопровождающая Санавбер-хатун, процессия повела её в главные покои для того, чтобы новоиспечённые молодые жених с невестой могли разделить жаркое ложе друг с другом, для чего процессия покинула покои Валиде Кёсем-султан, проводившей невестку благословляющим взглядом и, преодолев просторный, залитый лёгким медным мерцанием, горящего в чугунных настенных факелах, пламени, мраморный коридор, спустились по ступенькам в общую комнату султанского гарема, где все обитатели его выстроились в почтительном поклоне по обе стороны «султанской тропы» сразу, как заслышали громкий голос кизляра-аги, провозгласившего во всеуслышание: --Внимание! Хасеки Санавбер-султан Хазретлири!—от чего сама юная новоиспечённая невеста почувствовала себя крайне неуютно от своего нового статуса, сделавшего её автоматически новым представителем Султанской семьи, о чём свидетельствовал, хорошо заметный румянец, озаривший её хорошенькое лицо вместе с застенчивой улыбкой, не говоря уже о том, что доброе справедливое трепетное сердце учащённо колотилось в упругой пышной соблазнительной груди, что ни укрылось от внимания более прозорливых рабынь, мгновенно принявшихся между собой переглядываться и шептаться, что напоминало возбуждённое щебетание птиц на ветках деревьев, либо шипение змей в змеиной яме, не укрывшееся от, находящихся возле подопечных, калф с агами, принявшихся незамедлительно угоманивать наложниц, угрожая, отправить всех на фалаку и в темницу, что подействовало на всех положительно, благодаря чему, девушки постепенно умолкли, внимательно проследив за тем, как свадебная процессия, наконец, прошла мимо них к выходу из гарема, оставляя за собой след из золотых монет, что рассыпали перед невестой молодые евнухи, позволяя наложницам, начать собирать монеты, к чему те с восторженными восклицаниями и пожеланиями счастья новоиспечённой Султанше приступили незамедлительно, не догадываясь даже о том, что, в эту самую минуту, за ними всеми с балкона наблюдает Валиде Кёсем-султан, искренне довольная тем, как прошёл первый свадебный день, о чём говорила её счастливая доброжелательная улыбка, озаряющая, ещё очень привлекательное лицо, делающее свою хозяйку ещё такой молодой, словно девочка. А между тем, в тёмном ночном небе начали взрываться разноцветные фейерверки, образующие форму астр или пионов, запускаемые дворцовыми стражниками, находящимися на своих постах в дворцовом саду. А между тем, в главных покоях уже во всю проходил весёлый праздник, организованный достопочтенной Валиде Кёсем-султан для горячо любимого сына, который, вернулся в них сразу после того, как покинул гарем, предварительно дождавшись момента, когда молчаливые стражники, замершие в почтительном поклоне, открыли тяжёлые дубовые створки широкой двери. И вот, уже несколько минут, как царственно восседая на широком ложе в лёгком медном мерцании свечей в канделябрах, лениво наблюдал за танцами наложниц, среди которых находилась и Джансу-хатун, погружённая в глубокую мрачную задумчивость о том, что этим выступлением, скорее всего, предаёт свою добросердечную госпожу Санавбер-султан, благодаря чему, мучимая громким голосом, вызванным, внезапно проснувшимися, угрызениями совести: «О, милостивейший Аллах! Что же я делаю?! Это, ведь самое настоящее предательство по отношению к Санавбер-султан!», который не могла никак заглушить даже, проигрываемая музыкантами, громкая весёлая музыка, из-за чего совершала частые ошибки в своём танце, который получался, в итоге, неумелым, вернее даже корявым, но доставляющим искреннее веселье у юного Султана Мурада. Это невольно привело к тому, что он, не в силах сдержать беззаботной улыбки и едва слышимого доброго смеха, сотрясающего ему, мускулистые мужественные плечи, надёжно скрытые под тёмной шёлковой длинной рубахой и парчовым, рубинового оттенка, кафтаном, что продлилось ровно до тех пор, пока юноша, внезапно ни вспомнив о дражайшей новоиспеченной второй Хасеки, по которой уже изрядно соскучился, но не мог сорваться с места и помчаться, сломя голову к ней для того, чтобы забыться в её жарких заботливых объятиях по той лишь простой причине, что дворцовый протокол велел ему остаться до самого окончания торжеств, из-за чего беззаботная улыбка, мгновенно сошла с его очаровательного лица, приобрёдшего невыносимую душевную тоску с глубокой мрачной задумчивостью, заставившими парня, мгновенно прекратить праздно попивать ягодный шербет и поедать фрукты из фарфоровой вазы, вместо чего он подал повелительный знак музыкантам о том, чтобы они немедленно прекратили играть и, когда те покорно выполнили его распоряжение, одобрительно выдохнул: --Всё! Можете быть свободны! Я хочу побыть немного наедине сам с собой!—что оказалось хорошо понятно, находящимся здесь же, но немного в стороне, кизляру-аге Хаджи-Мехмету, который, почтительно поклонившись молодому Повелителю и, получив от него одобрительный кивок светловолосой головы, принялся активно разгонять, ничего не понимающих, рабынь, которые не посмели ослушаться главного евнуха султанского гарема и, почтительно откланявшись Повелителю, постепенно разошлись, сопровождаемые самим кизляром-агой, за мужественной спиной которого, стоявшими по ту сторону главных покоев, молчаливыми стражниками, крайне бесшумно закрылись створки тяжёлой широкой двери, обдавая Султана Мурада приятным прохладным дуновением, на который молодой Падишах не обратил никакого внимания, глубоко погружённый во мрак своих мыслей. И вот, оставшись, наконец-то, в гордом одиночестве, Султан Мурад с царственной уверенностью вышел на балкон и, удобно расположившись на, обитой парчой, тахте, попытался сконцентрироваться на литературном творении древнего османского философа, но у него ничего не вышло по той лишь простой причине, что этого своему самодержавному брату не позволили сделать его дражайшие старшие сёстры Фатьма и Гевгерхан-султан для того, чтобы лично поздравить его с, заключённым ещё днём, никяхом с дражайшей новой Хасеки Санавбер-султан, невольно приведя это к тому, что Султан Мурад с добродушной усмешкой: --Побудешь тут в одиночестве, как же!—отложил книгу в сторону и с доброжелательной улыбкой позволил сёстрам подойти к нему ближе, что те сделали незамедлительно и, поприветствовав самодержавного брата грациозным почтительным поклоном с взаимной доброжелательной улыбкой. --Повелитель, Вы уж великодушно простите нас с Гевгерхан-султан за столь поздний визит, просто нам искренне хотелось, лично поздравить со знаменательным событием!—произнесла от лица себя и сестры Фатьма-султан, что оценилось положительным кивком светловолосой головы молодого Падишаха, который лишь, чуть слышно выдохнул в знак искренней благодарности: --Спасибо за поздравление, сестрицы! Только моя милая Санавбер… Султан Мурад не договорил из-за того, что от его внимания не укрылось то, с какой беззаботной весёлостью и с загадочностью переглянулись его две сестры, что натолкнуло молодого Правителя на порочную мысль о том, что они сейчас мысленно переговариваются друг с другом о том, проведёт ли он эту ночь с новоиспечённой Хасеки-султан, либо решит отдохнуть от свадебного торжества в гордом одиночестве, взвешивая в мыслях все «за» и «против», благодаря чему, их хорошенькие лица, мгновенно залились румянцем, вполне себе естественного смущения. --Ах, Фатьма, о чём мы с тобой только думаем?!—постепенно собравшись с мыслями, небрежно отмахнулась Гевгерхан-султан, нервно теребя изящными тонкими пальцами полупрозрачный шёлк красного, как сама кровь, платка, подобранного в тон шикарному красному бархатному платью с парчовыми вставками, невольно приведя это к тому, что её золотоволосая старшая сестра застенчиво потупила взор и со скромной улыбкой честно выдохнула ответ: --О любви, Гевгерхан! Только о ней грешной, но такой сладкой и волнующей!—что ни укрылось от внимания Султана Мурада, привлекательное лицо которого озарилось новой, очень искренней доброжелательной улыбкой, с которой он, опять попытался сконцентрироваться на книге, которую, вновь взял в сильные мужественные руки и, открыв на той странице, где остановился недавно, попытался уже продолжить чтение, но у него ничего не вышло, так как все его мысли обратились к дражайшей новоиспечённой второй Хасеки Санавбер, которую он безгранично и, очень трепетно любил, в связи с чем, не говоря сёстрам больше ни единого слова, решительно встал с тахты и отправился в мраморный павильон, где в одних из роскошных покоев Его с трепетным волнением ждала дражайшая супруга, провожаемый понимающим одобрительным взглядом, замерших в почтительном поклоне, сестёр. А между тем, чрезмерно перевозбуждённый от крайне порочного беззаботного разговора с обеими старшими сёстрами, Падишах выскочил из главных покоев в мраморный дворцовый коридор, словно ошпаренный, и хорошо ощущая то, как учащённо колотится в мужественной груди трепетное разгорячённое сердце, не говоря уже о том, что лицо его пылало смущением, благодаря чему, молодой мужчина ничего не замечал перед собой, из-за чего сам того не заметил, как дошёл до мраморного павильона с необходимыми для него покоями и, решительно войдя в них, терпеливо дождался момента, когда стражники за его спиной закрыли створки двери, что получилось очень даже бесшумно и тихо и, пройдя во внутрь, к своему приятному удивлению увидел дражайшую новоиспечённую жену, лежавшую, свернувшись в клубок и подложив руки под бархатистую щеку, на широкой, скрытой от посторонних глаз под плотным балдахином, постели, по прежнему одетая в шикарный свадебный наряд, что выглядело на столько обворожительно, перед чем молодой Падишах не смог устоять и, крайне осторожно сел на край постели. --Любимая моя Санавбер!—умилённо вздыхая, проговорил он и с доброжелательной улыбкой принялся ласково поглаживать девушку по шелковистому золоту распущенных спутанных волос, приведя это к тому, что она внезапно проснулась и, обнаружив, что в главных покоях находится не одна, всполошилась и с виноватыми словами: --Повелитель, простите меня за то, что я не дождалась вашего прихода!—уже попыталась встать с постели для того, чтобы поприветствовать мужа почтительным поклоном, но он инстинктивно остановил её, бережно обнимая и самозабвенно утопая в светлых, словно небо в безоблачную ясную погоду, голубых глазах, успокоил: --Всё хорошо, Санавбер. Я даже и не собирался сердиться на тебя. Напротив, сейчас, пока ты спала, ты была похожа на самого настоящего ангела. Я даже залюбовался тобой и понял, что оказался, сам того, не ведая добровольным твоим пленником. От его душевного откровения юная девушка залилась ещё большим смущением, благодаря чему, застенчиво отвела взгляд на, исписанные хной, руки и, скромно улыбаясь, чуть слышно выдохнула искреннее душевное, но такое нежное, признание: --Благодарю вас за взаимопонимание и за всепрощение, Повелитель! Между молодыми людьми воцарилось затяжное молчание, во время которого они, просто сидели, держась за руки и с огромной нежностью смотря друг на друга, хорошо ощущая то, как им очень хорошо и спокойно в приятном обществе друг друга. --Знала бы ты о том, как сильно я хочу тебя, милая моя Санавбер!—нарушая, чрезмерно затянувшееся между ними молчание, пламенно выдохнул дражайшей возлюбленной на ухо молодой Падишах, продолжая с огромной нежностью поглаживать невесту по румяным бархатистым щекам, хорошо ощущая то, как под его заботливыми руками она вся трепещет и дрожит, не смея, вновь поднять на него глаза. --И я Вас, мой Повелитель!—честно выдохнула юная девушка, что позволило молодому мужчине плавно склониться к её чувственным губам и, завладев ими, приняться с огромной нежностью целовать их с головокружительной настойчивой страстью и, проявляя искреннюю заботу к её чувствам, что получилось, вполне успешно, ведь, иначе юная девушка ни расслабилась бы постепенно и ни принялась бы, пусть, хотя бы и робко, но отвечать на поцелуи жениха с взаимной нежностью. При этом его сильные мужественные руки устремились на ее стройную, как ствол молодой сосны, талию. Он нежно гладил ее хрупкую спину. Поцелуй был уже не таким робким и аккуратным, как раньше, он был сильным и настойчивым. Оторвавшись от горячих губ возлюбленной, Мурад стал целовать ее бархатистую щеку, плавно двигаясь к лебединой шее. Блаженство любви охватило Санавбер, ее ноги и руки ослабли, не имея мужества пошевелиться. Она, словно жертва, отдавшаяся хищнику на растерзание, не в силах была вырваться из его сильной хватки. Через мгновение, Мурад резко остановился и, проведя ладонью по ее золотистым волосам, улыбнулся. Его дыхание было громким и частым. Взглянув Возлюбленной в глаза, он видел лёгкое сомнение вместе с взаимной страстью, но любовь с нежностью в ее сердце преодолевали их. Мурад медленно снял с себя парчовые и шёлковые одеяния, оголив мускулистый подтянутый торс. Он аккуратно взял руку девушки и приложил ее себе на сердце. — Ты, отныне всегда будешь жить в моём сердце, а оно всегда будет биться для тебя, – прошептал он ей на ухо, чуть слышно, но и этого оказалось достаточно для того, чтобы она вся затрепетала. От его груди Санавбер повела ладонью к его рукам, ощущая их мощь и силу. Его тело горело пламенем, казалось, что об него можно было обжечься. Санавбер не отрывала глаз от его взора, от его ласковой и, одновременно хищной улыбки ей становилось тепло и спокойно. Мурад, снова приблизился к ее губам. Он медленно и плавно стал опускать девушку на парчовое покрывало широкого ложа, удобно ложась поверх нее, подобно плотной тени от несокрушимой скалы, не обращая никакого внимания на тихое потрескивание дров в мраморном камине, исходящие приятное лёгкое медное мерцание с теплом, которого заботливо окутывало молодую супружескую пару. Крайне бережно обхватив его широкую спину изящными женственными руками, Санавбер полностью доверилась мужу, позволяя ему целовать ее там, где он хочет. Счастье переполняло ее, в тот миг она позабыла обо всем. Она думала только о нем, чувствуя его настойчивые поцелуи на своей шее. Вскоре его руки устремились вниз, разгорячённый до предела, но терпеливый, Мурад медленно стал снимать с нее роскошную свадебную одежду, не отрывая теплых губ от ее хрупкого стройного тела с пышными упругими соблазнительными формами, и вот, когда молодой Падишах снял с нее последний кусок одежды, он почувствовал легкое нетерпение очаровательной юной супруги, что отразилось на её хорошеньком, подобно лунному диску, лице в виде застенчивого румянца. —Наберись терпения, Санавбер. Всё будет хорошо, любимая. Доверься мне полностью.– приблизившись к ее губам, произнес он. От его тела исходил пламенный жар, Санавбер чувствовала каждый его мускул, все его мышцы были напряжены. Мурад пытался девушку, одной рукой гладя ее мягкие, как шёлк золотистые распущенные длинные, но уже спутанные, волосы, а другой розовые щеки. Наконец, после очередного поцелуя в губы, Мурад нехотя оторвался от чувственных губ жены, но лишь для того, чтобы заботливо обвить себя её стройными, как у горной газели, ногами, во время чего, он плавно и медленно проник во влажные тёплые глубины естества возлюбленной, постепенно прокладывая себе путь всё глубже и глубже, тем-самым, ускоряя движения в ней, хорошо ощущая то, как Санавбер постепенно подстроилась под его ритм, не уступая ему в пламенности, невольно приведя это к тому, что их трепетная чувственная близость, незаметно для них обоих превратилась в самую настоящую любовную битву, во время которой просторные светлые покои мраморного дворца заполнились сладострастными единогласными стонами молодых венценосных супругов, что продлилось ровно до тех пор, пока они приятно измождённые, ни забылись крепким, восстанавливающим силы, сном, крепко обнимая друг друга. И вот рано утром сразу после того как Султан Мурад нехотя расстался с горячо любимой новоиспечённой Хасеки Санавбер-султан, с которой провёл головокружительную ночь и вернулся в свои покои, невольной свидетельницей чего стала Баш Хасеки Айше-султан, незамедлительно в роскошные покои к дражайшей подруге, войдя в которые, застала очаровательную юную Санавбер, стоявшую перед большим овальным зеркалом в золотой раме размером, практически в полный рост, окружённая верными рабынями, облачившими её в шикарное парчовое подвенечное платье яркого голубовато-синего оттенка с серебряным орнаментом, в котором ей предстояло с минуты на минуту отправиться в покои к Валиде Кёсем-султан за материнским благословением, от мыслей о чём юная девушка мечтательно вздохнула, что ни укрылось от внимания Баш Хасеки Айше-султан, восторженно провозгласившей: --Какая ты красавица, Санавбер!—чем привлекла к себе её внимание, заставив рабынь, быстро завершить свои обязанности и, почтительно откланявшись обеим госпожам, постепенно разойтись, оставляя их наедине друг с другом, благодаря чему, девушки немного выждали и лишь только после этого перешли к душевному разговору. --Спасибо, Айше-султан! Вы, тоже очень красивы.—залившись румянцем лёгкого смущения, с доброжелательной улыбкой поблагодарила подругу, чуть слышно вздохнув, юная новоиспечённая Султанша, что у неё получилось на столько очаровательно и, очень искренне, что заставило Айше понимающе добродушно хмыкнуть: --За это, конечно, спасибо, вот только ты, действительно ангелочек, Санавбер! Ну, ничего! Поживёшь здесь годик-другой, тогда поймёшь, что здесь в гареме, если хочешь выжить и чего-то добиться, необходимо изменить характер и перестать быть добренькой, невольно приведя это к тому, что теперь пришёл черёд юной Санавбер-султан удивляться, что она и сделала, горестно выдохнув и отмахнувшись пренебрежительно: --Не приведи, Аллах до того, чтобы в жизни Султана Мурада появилась новая фаворитка! Благодаря чему обе девушки не удержались от беззаботного звонкого смеха, захватившего всё пространство светлой, дорого обставленной комнаты, что продлилось ровно до тех пор, пока Санавбер, ни вспомнив о Валиде Кёсем-султан, мгновенно опомнилась и, распрощавшись с подругой, отправилась в покои к их общей мудрой и справедливой свекрови, провожаемая благословляющим взглядом Баш Хасеки Айше Султан, оставшейся в гордом одиночестве и наедине со своими мрачными мыслями. Юная Хасеки Санавбер-султан уверенно вошла в великолепные покои к Валиде Кёсем-султан сразу после того, как, вставшие перед ней в почтительном поклоне, девушки-рабыни, крайне бесшумно открыли тяжёлые дубовые створки широкой двери, пропуская новоиспечённую Султаншу вовнутрь, где свою младшую невестку уже терпеливо ждала, одетая в шикарное платье, Валиде Кёсем-султан, с царственной важностью стоявшая на небольшом возвышении вместе с преданными ункяр-калфой Лалезар и служанками, погружённые в глубокую мрачную задумчивость о том, что, наконец-то, постепенно страшная эпидемия чумы начала спадать, а люди выздоравливать и приходить в себя после, перенесённых из-за болезни, невосполнимых утрат, что продлилось лишь до тех пор, пока очаровательная юная Хасеки Санавбер-султан ни подошла к ним и, почтительно поклонившись, с доброжелательной улыбкой ни произнесла: --Желаю Вам самого доброго дня, Валиде, и вам, Лалезар-калфа, тоже!—чем вызвала у свекрови взаимную, тоже не менее искреннюю доброжелательную улыбку, с которой, поприветствовав невестку: --И тебе, тоже доброго дня, Санавбер!—внимательно углядела, озаривший хорошенькое личико невестки, застенчивый румянец, вспыхнувший на её бархатистых щеках, что натолкнуло и утвердило Валиде Кёсем-султан в мыслях о том, что прошлая ночь для юной невестки с Повелителем прошла успешно, благодаря чему, загадочно переглянулась с Лалезар-калфой, невольно приведя это к тому, что, стоявшая всё это время в почтительном поклоне вместе со смиренным ожиданием возвращения к своей скромной натуре Высочайшго внимания, что продлилось не долго. И вот, спустя, буквально, какое-то время, а именно сразу после того, как, немного пообщавшись между собой и с молчаливого позволения Валиде Кёсем-султан, с очаровательной юной Хасеки Санавбер-султан с приветливой доброжелательностью, душевно заговорила ункяр-калфа Лалезар: --Как ты, наверное, поняла ещё со вчерашнего дня, отныне твоё положение в гареме, значительно изменилось, Санавбер. Ты стала полноправной новой представительницей Династии Великих Османов, что само по себе, очень непросто и, порой, достигнув высокого статуса, рабыни, ослеплённые властью вместе с ревностью, совершают одну, очень значимую для себя и окружающих, ошибку—начинают беспощадно издеваться над простыми наложницами тем, что делают из них безвинных жертв своих коварных интриг. Поэтому, мы с Валиде-султан искренне надеемся на то, что ты, так и останешься добросердечной, милой, но справедливой.—что прозвучало с наставленческим оттенком, оказавшимся, хорошо понятным очаровательной юной Санавбер-султан, хорошенькое личико которой произвольно залилось ещё, куда большим румянцем, чем прежде, не обращая никакого внимания на которое, Санавбер-султан застенчиво улыбнулась и чуть слышно выдохнула своё искреннее заверение: --Можете даже не сомневаться в этом, ибо коварные интриги мне отвратны!—благодаря чему, Валиде Кёсем-султан вместе с ункяр-калфой Лалезар, вновь с доброжелательной взаимной улыбкой переглянулись между собой, мысленно признаваясь себе в том, что, пока ещё рано делать какие-либо выводы от искренних заверений Хасеки Санавбер-султан, ведь время, всегда и всё покажет и расставит по своим местам. Но, а после, между Валиде Кёсемсултан с её дражайшей новоиспечённой очаровательной четырнадцатилетней невесткой Хасеки Санавбер-султан состоялся, весьма откровенный, полный искренней доброжелательности, разговор на женские темы, продлившийся лишь до тех пор, пока в просторные покои к своей дражайшей Валиде ни пришёл Султан Мурад хан Хазретлири для того, чтобы попросить от неё материнского благословения на день текущий, но оказался приятно удивлён тому, что застал в них свою дражайшую новую жену, душевно беседующих друг с другом, о чём свидетельствовал их беззаботный весёлый смех, что пришлось молодому Повелителю, очень даже по душе, благодаря чему, он, наконец, уверенно подошёл ближе к ним и, поприветствовав горячо любимую Валиде, очень искренней доброжелательной улыбкой, с которой любезно произнёс: --Матушка, примите мои самые искренние пожелания доброго дня.—чем незамедлительно привлёк к себе внимание обеих Султанш, заставив их мгновенно встать с тахты и, единогласно выдохнув: --Повелитель, а мы тут душевно беседуем друг с другом!—почтительно ему поклониться, хорошо ощущая то, как алеют от смущения их бархатистые щёки, а чувственные губы расплываются в искренней доброжелательной улыбке, не смея поднять на молодого Падишаха свои взгляды, благодаря чему, он одарил их взаимным приветливым взглядом и распорядился, чуть слышно обратившись к молодой новой жене: --Оставь меня с Валиде одних, Санавбер! Девушка всё поняла и, вновь почтительно поклонившись мужу со свекровью, ушла, успев лишь, чуть слышно выдохнуть: --С Вашего позволения, Ваши Султанские Величества!—провожаемая одобряющим взглядом, правящих огромной Османской Империей, матери с сыном, которые, выждав немного времени, заговорили, но, теперь уже друг с другом и, тоже по душам. --Мурад, я, конечно, хорошо понимаю то, что у тебя с Санавбер-султан, сейчас начался «медовый месяц», что, вполне себе мною уважаемо. Только не стоит забывать и о том, что у тебя есть и ещё одна жена—Главная Хасеки Айше-султан, которая, пусть и сейчас, тоже беременна, но, не смотря на это, тоже нуждается в твоей любви, заботе с вниманием.—призывая самодержавного сына к взаимопониманию с благоразумием, в очередной раз завела прежнюю, как Валиде Кёсем-султан казалось, очень важную тему, невольно приведя это к тому, что из мужественной мускулистой груди молодого Падишаха вырвался новый сдержанный вздох: --Я как раз, сейчас намереваюсь пойтик моей Баш Хасеки Айше-султан, Валиде, так как, очень сильно соскучился по ней с нашими детьми ещё со вчерашнего дня!—невольно приведя это к тому, что между ними воцарилось долгое, очень мрачное молчание, во время которого мать с сыном, просто стояли и с глубокой задумчивостью смотрели друг на друга, не зная того, что и сказать, но, хорошо понимая одно, что, возложенные на их плечи, очень важные государственные и гаремные обязанности, ещё никто не отменял, а значит, хочется им того, или нет, но к ним необходимо немедленно возвращаться. А между тем, что же касается Султана Мурада, то он, сдержав данное горячо любимой матери, слово, пришёл в роскошные покои к дражайшей Баш Хасеки Айше-султан, которая, в данную минуту, уже забрала детей с занятий из учебного класса и, теперь удобно разместившись вместе с ними на мягких подушках с яркими парчовыми наволочками за низким круглым столом, кормила детей, ароматно пахнувшей и разыгрывающей аппетит, вкусной едой, что-то беззаботно говоря им, благодаря чему, совершенно не заметила того, как внезапно открылись створки широкой двери, и к ним пришёл Султан Мурад, мужественное лицо которого озаряла доброжелательная улыбка, не укрывшаяся от внимания Шехзаде Ахмета с Ханзаде-султан, мгновенно переставшими трапезничать и с восторженными криками: --Папа пришёл!—выбежали из-за стола и рванули к, раскрывшему перед ними широкие объятия, Султану Мураду, который с трепетной нежностью принял детей и с беззаботной весёлостью стал возиться с ними, забыв обо всём на свете, о чём свидетельствовал их звонкий смех, разносящийся по всей просторной светлой и дорого обставленной комнате, невольно приведя это к тому, что с огромным наслаждением, наблюдающая за всем этим и замершая в почтительном поклоне, Баш Хасеки Айше-султан, одетая в шикарное атласное яркое синее, обшитое блестящим гипюром, платье, хорошо ощущала то, как её всю постепенно заполняет искренняя радость, согревающая молоденькую албанку приятным теплом, из-за чего она с искренней нежностью и, доброжелательно им улыбаясь, любезно произнесла: --Дети очень сильно скучали по Вам, Повелитель!—чем мгновенно привлекла к себе внимание горячо любимого венценосного мужа, заставив его, незамедлительно передать детей служанкам и, с восторженной улыбкой внимательно проследив за тем, как те увели их в смежную комнату, выждал немного времени и, лишь только тогда, когда за последней из рабынь бесшумно закрылись тяжёлые дубовые створки широкой двери, обдав обоих супругов приятным прохладным дуновением, наконец, уверенно встал с, разбросанных по дорогому персидскому ковру, мягких подушек, решительно подошёл к горячо любимой Главной Хасеки и, ласково погладив её по румяным бархатистым щекам, с огромной нежностью проговорил, добровольно утопая в её бездонных карих глазах: --Продолжай и дальше заботиться о наших с тобой детях, Айше!—и, не говоря больше ни единого слова, стремительно покинул покои Баш Хасеки Айше-султан, отправившись на заседание Дивана, провожаемый её взглядом, полным глубокой мрачной задумчивости о том, что их с Мурадом взаимоотношения, пусть и по-прежнему остаются, очень трепетными, доверительными и нежными, но уже, совсем не такими, как раньше. И вот, когда она осознала, что, наконец-то, осталась совершенно одна, Баш Хасеки Айше-султан решила занять себя вышиванием для благотворительного центра Валиде Кёсем-султан, в связи с чем молоденькая Султанша удобно разместилась в, обитом парчой, позолоченном кресле из слоновой кости и, сконцентрировавшись на своём увлекательном занятии, отбросила в сторону все мрачные мысли. Казалось бы, время для Баш Хасеки Айше-султан замерло, вернее, ей искренне хотелось в это верить, но не всем её мечтам суждено было сбыться, , собственно, как и длительности хрупкого, как китайский фарфор, душевного спокойствия Айше-султан, которое дерзко нарушила, бесшумно вошедшая вместе с Нарин-калфой, Джансу-хатун, выглядевшая какой-то чрезмерно перевозбуждённой, чем незамедлительно привлекла к себе внимание Баш Хасеки Айше-султан, благодаря чему, та мгновенно отложила своё увлекательное занятие в сторону и,устремив пристальный взгляд на хорошенькую рабыню, участливо спросила: --Что это с тобой такое происходит, да и зачем ты пришла ко мне?—чем мгновенно вывела Джансу-хатун из её глубокой мрачной задумчивости, заставив постепенно собраться с мыслями и, почтительно поклонившись Баш Хасеки Айше-султан, ничего от неё не скрывая, откровенно поделиться: --Вчера, когда я уже собиралась помочь наложницам с накрыванием столов в покоях Валиде-султан и обслуживанием султанской семьи, ко мне подошли ункяр-калфа Лалезар вместе с кизляром-агой Хаджи-Мехметом и, приказав мне танцевать перед Повелителем, увели в главные покои, но видит милостивейший Аллах то, что у меня и в мыслях нет того, чтобы стать для Вас с Санавбер-султан соперницей на ложе Его Султанского Величества!—что прозвучало с неистовым пылом и оказалось хорошо понятно мудрой Баш Хасеки Айше-султан, глубоко потрясённой душевным откровением, готовой в любую минуту, горько расплакаться и броситься к госпоже в ноги с отчаянной мольбой о пощаде с прощением, невольно приведя это к тому, что всегда спокойная и предусмотрительная Айше-султан с взаимопониманием переглянулась с верной Нарин-калфой и, придя с ней к общему мнению, с тяжёлым вздохом заключила, обращаясь к, замершей в смиренном ожидании неминуемого, но справедливого наказания, рабыне: --Все мы здесь в гареме являемся бесправными рабынями нашего справедливого достопочтенного Повелителя, Джансу, поэтому нет твоей вины в том, что тебе приказали отправиться в главные покои для того, чтобы развлекать Его Султанское Величество своими танцами.—и, выдержав небольшую паузу, но лишь для того, чтобы внимательно проследить за тем, как хорошенькая рабыня по имени Джансу-хатун, постепенно воспряла духом и, полная надежды, хотя и слабой, вновь устремила потерянный взор на Баш Хасеки Айше-султан, которая миролюбиво распорядилась.—Можешь возвращаться в общую гаремную комнату и заниматься обычными повседневными делами! Не веря в то, что она избежала страшного наказания, Джансу-хатун всё поняла и, почтительно откланявшись, немедленно ушла, провожаемая, полным глубокой мрачной задумчивости, взглядом Баш Хасеки Айше-султан с Нарин-калфой, мысленно признавшись себе в том, что Хасеки Санавбер-султан, просто обязана обо всём узнать от них, благодаря чему, они, не медля ни одной минуты, отправились в покои к Хасеки Санавбер-султан. Вот только никто из них даже не догадывался о том, что, в эту самую минуту, уже, находящаяся в своих просторных покоях, Хасеки Санавбер-султан и, погрузившись в глубокую мрачную задумчивость, душевно беседовала со, стоявшими перед ней в почтительном поклоне, Михрибану-калфой и со старшим темноволосым кудрявым евнухом лет тридцати-тридцатипяти, которого её верная калфа называла по имени Идрис. --Значит, наша дражайшая Валиде Кёсем-султан выделила для меня в услужение слугу?! Очень хорошо. Только единственное, что я от тебя потребую, Идрис-ага,--бескорыстную безграничную преданность.—с доброжелательной улыбкой, ничего от от кого не скрывая, проинструктировала, представленного ей верной Михрибану-калфой, старшего гаремного агу Хасеки Санавбер-султан, придавая ознакомительному разговору важность со смутной надеждой на взаимопонимании. Идрис-ага прекрасно понял очаровательную юную золотоволосую Султаншу, благодаря чему, вновь почтительно ей поклонился и с доброжелательной улыбкой услужливо заверил: --Можете не сомневаться в моей к Вам преданности, Султанша. Только, пусть Санавбер-султан ему одобрительно кивнула, но оказывать полное доверие, пока не торопилась, считая, что время, как всегда, покажет то, стоит ли доверять новому слуге, благодаря чему, юная Султанша не нашла ничего лучше, кроме, как с прежней доброжелательностью, отпуская произнести: --Можешь быть свободен, Идрис-ага.—в связи с чем тот всё понял и, почтительно откланявшись, незамедлительно покинул просторные покои очаровательной четырнадцатилетней Хасеки-султан, оставляя её наедине с верной калфой, провожающих его взглядами, полными глубокого душевного сомнения, что продлилось ровно до тех пор, пока за спиной старшего аги ни закрылись тяжёлые дубовые створки широкой двери, обдавшие девушек приятным прохладным дуновением, что позволило им продолжить душевный разговор, вернее это сделала сама юная Хасеки-султан тем, что с нескрываемым сомнением в выразительных голубых глазах спросила у верной калфы.—Думаешь, ему можно доверять, Михрибану? Вдруг, он, в один прекрасный момент, вздумает предать меня? Михрибану-калфа хорошо разделяла сомнения своей очаровательной подопечной, ведь ситуация с, внезапно исчезнувшей ещё с прошлого вечера, Джансу-хатун, ещё раз доказывает то, что в гареме никому доверять нельзя, благодаря чему, опять сдержано вздохнула и мудро рассудила: --Думаю, что нам всем не стоит делать поспешных выводов, Султанша! Только шанс надо давать всем, да и время, как всегда всё расставит по своим местам, не говоря уже о том, что, обязательно покажет нам то, кто друг, а кто враг.—с чем юная вторая Хасеки Султана Мурада Санавбер-султан, просто не смогла, ни согласиться, благодаря чему, вновь понимающе тяжело вздохнула: --Даже не знаю, Михрибану! Может, ты и права.—отрешённо посматривая в сторону широкой двери, но теперь уже, думая о своей, неизвестно куда пропавшей, служанке по имени Джансу-хатун, ответы на вопросы о которой не знала даже, всегда предусмотрительная Михрибану-калфа. Зато его знала главная Хасеки Айше-султан, решительно пришедшая в просторное светлое помещение роскошных покоев к дражайшей русской подруге в тот самый момент, когда, замершие в почтительном поклоне, девушки-рабыни открыли перед темноволосой албанской Султаншей дубовые створки широкой двери. И вот, оказавшись, наконец-то, внутри покоев, Баш Хасеки Айше-султан уверенно приблизилась к, тоже замершим перед ней в почтительном поклоне, Хасеки Санавбер-султан с Михрибану-калфой и сразу после того, как Баш Хасеки немного отдышалась и собралась с мыслями, она заговорила с чрезвычайной серьёзностью, смутно надеясь на взаимопонимание вместе с благоразумием русской подруги: --Можешь перестать подозревать Джансу-хатун в предательстве, Санавбер, так как она даже и не собиралась этого делать. Она бескорыстно преданная рабыня.—невольно приведя это к тому, что, потрясённые до глубины души столь внезапными душевными откровениями Баш Хасеки Айше-султан, Санавбер-султан вместе с Михрибану-калфой, вновь ошарашено переглянулись между собой. --А как Вы об этом узнали, Султанша? Неужели Джансу-хатун из невыносимого страха оказаться у меня в немилости, прибежала к Вам и отчаянно попросила о заступничестве?—собравшись постепенно с мыслями, осторожно осведомилась у подруги Санавбер-султан, что оказалось хорошо понятно предусмотрительной Баш Хасеки Айше-султан, из соблазнительной упругой груди которой вырвался взаимный сдержанный вздох, с которым она, ничего от добросердечной подруги не скрывая, откровенно рассказала ей обо всём том, что, буквально несколько минут тому назад, ей рассказала про вчерашний вечер Джансу-хатун. --Так, что, теперь ты знаешь о том, куда вчера пропала твоя служанка, Санавбер!—смутно надеясь на искреннее взаимопонимание дражайшей подруги, заключила Баш Хасеки Айше-султан, внимательно проследив за тем, как та, глубоко потрясённая, открывшейся ей, истинной правдой, внезапно погрузилась в глубокую мрачную задумчивость о том, что, вполне себе возможно то, что таким образом, Валиде Кёсем-султан испытывает своих невесток на прочность, благодаря чему, с воинственной решительностью произнесла: --Если Валиде таким образом надеется натравить на меня весь гарем, смутно уверенная в том, что я из ревности начну устраивать безжалостные репрессии наложницам, то напрасно, ибо этого не будет никогда, так как я лучше предпочту проводить время за самообразованием!—что пришлось, очень сильно по душе Баш Хасеки Айше-султан, которая с искренней доброжелательностью, вновь улыбнулась русской подруге и с вразумительными словами, носящими одобрительный и наставленческий оттенок: --Всё правильно, Санавбер, ведь, как бы Валиде, либо наложницы нас с тобой ни провоцировали, нам необходимо оставаться сдержанными и терпеливыми, хорошо помня о том, кем мы являемся. Рабыни должны видеть в нас госпожей, а не базарных скандалисток.—с царственной уверенностью развернулась и, покинув подругу, отправилась к детям, провожаемая её понимающим взглядом, что продлилось ровно до тех пор, пока за Баш Хасеки Айше-султан, крайне бесшумно ни закрылись створки широкой двери, благодаря чему, Санавбер-султан с Михрибану-калфой, вновь ни остались наедине друг с другом. Но, а чуть позднее, когда юная Хасеки Санавбер-султан уже вышла из своих просторных светлых покоев для того, чтобы незамедлительно отправиться в великолепный дворцовый сад для того, чтобы потрапезничать в кругу женской половины Султанской семьи, а заодно и приятно пообщаться с ними, к ней подошёл Идрис-ага, выглядевший каким-то, уж очень сильно обеспокоенным, что ни укрылось от внимания очаровательной юной Хасеки-султан, которая решительно остановилась посреди просторного мраморного, залитого яркими солнечными золотисто-медными осенними лучами, дворцового коридора и, пристально всмотревшись в невыносимо тревожное лицо новоиспеченного слуги, участливо спросила: --Идрис-ага, что это с тобой?—невольно приведя это к тому, что собеседник постепенно собрался с мыслями и тяжело выдохнул откровенный ответ, не смея поднять на юную Султаншу взгляд: --Валиде-султан приказала калфам приготовить для Повелителя на ночь наложницу, Султанша! Девушку уже отвели в хамам, но, а после… Он не договорил из-за того, что отчётливо заметил то, как добросердечная госпожа погрузилась в глубокую мрачную задумчивость о том, что её дражайшая подруга Баш Хасеки Айше-султан всё-таки солгала ей, сказав, что Джансу-хатун ни в чём не виновата, да и Валиде Кёсем-султан, скорее всего, узнав о том, что Джансу-хатун танцевала вчера перед Султаном Мурадом, решила отправить наложницу к нему, а уж сама девушка и рада, оказанному ей доверию. Вот только подозрения Хасеки Санавбер-султан оказались нарушены тем, что, в эту самую минуту, от её внимания не укрылось то, как к ней на встречу вышла сама виновница душевного переполоха—Джансу-хатун, погружённая в глубокую мрачную задумчивость о том, как ей рассказать юной Султанше о, внезапно возникшей на её пути, потенциальной сопернице, благодаря чему, её выразительные серые глаза заволокло невыносимым душевным страхом, во время чего, она совершенно не заметила того, как постепенно дошла до, уже встречающих её, Хасеки Санавбер-султан с Михрибану-калфой и Идриса-аги, которым она почтительно поклонилась и с тяжёлым вздохом принялась докладывать: --Султанша, великодушно простите меня за то, что сейчас вынуждена вам сообщить, но я узнала о том, что для Повелителя сейчас готовят наложницу. Это… Джансу-хатун не договорила из-за того, что, в эту самую минуту, её перебил сам Идрис-ага, накинувшись на неё с расспросами: --Ну и, кто же эта хатун, что посмела нашей госпоже перейти дорогу, Джансу-хатун? Тебе удалось узнать?—чем заставил темноволосую служанку сдержано вздохнуть, мысленно проговорив: «О, милостивейший Аллах, даруй мне терпения!», с прежней доброжелательной улыбкой ответила: --Да, Идрис-ага, мне известно имя, выбранной сегодня для хальвета, наложницы! Это… Джансу-хатун, вновь не договорила из-за того, что, в эту самую минуту, к ним из детских покоев вышла ункяр-калфа Лалезар, которая, немного поравнявшись с новоиспеченной новой Хасеки, почтительно ей поклонилась и, обменявшись с ней несколькими доброжелательными фразами, отправилась в сад, в чём ункяр-калфу со второй Хасеки молодого Падишаха сопровождали Михрибану-калфа вместе с Джансу-хатун и другими рабынями Хасеки Санавбер-султан. И вот, пройдя немного по папоротниковой и пальмовой аллее, погружённая в глубокую мрачную задумчивость о том, что же всё-таки добивается Валиде Кёсем-султан, приближая к Султану Мураду всё новых и новых наложниц, Хасеки Санавбер-султан сама того не заметила, как вышла на поляну, где под парчовым навесом и на, разбросанных по уже, заметно блёклой, траве ярких бархатных и парчовых подушках удобно разместились все османские Султанши, беззаботно о чём-то беседующие с, царственно восседающей на парчовой тахте, Валиде Кёсем-султан, что сопровождалось всеобщим весёлым смехом, во время чего все они попивали фруктовый и ягодный шербет из серебряных кубков, закусывая свежими фруктами и ягодами, находящиеся в серебряной вазе. Именно, в эту самую минуту, к ним и подошла, сопровождаемая верными рабынями с ункяр-калфой, Хасеки Санавбер-султан, хорошенькое лицо которой озаряла доброжелательная, очень искренняя улыбка, с которой очаровательная юная девушка почтительно поклонилась всем Султаншам и приветливо произнесла: --Желаю всем вам, госпожи, самого лучшего дня!—чем мгновенно привлекла к себе внимание глубоко уважаемой свекрови, одарившей младшую невестку взаимной доброжелательной улыбкой и с гостеприимными словами: --Составь нам компанию, Санавбер!—указала взглядом на свободную подушку с яркой парчовой наволочкой, куда юная вторая Хасеки-султан незамедлительно села, не обращая никакого внимания на, стоявших позади неё, Михрибану-калфу с Джансу-хатун, что ни укрылось от, сидящей на соседней подушке всё это время в мрачном молчании, Билги-султан, которая почувствовала себя, крайне неуютно и сковано в обществе ненавистной русинки, благодаря чему, не удержалась от того, чтобы ни высказать ей очередную колкость: --Тебе, наверное, интересно узнать о том, для чего Валиде-султан позвала нас всех сюда в сад, Санавбер, так вот; тебя сюда пригласили для того, чтобы ты не смогла помешать нашему Достопочтенному Повелителю приятно провести время с наложницей!—елейно слащавым голосом и с наигранной приветливой улыбкой проговорила Билги-султан, невольно приведя это к тому, что, не в силах терпеть такой дерзости, Валиде Кёсем-султан вразумительно прикрикнула на племянницу: --Билги!—что прозвучало для рыжеволосой гречанки, подобно, очень болезненной отрезвляющей пощёчине, благодаря которой, она мгновенно умолкла, но и этого оказалось, вполне достаточно для того, чтобы, уже обо всём осведомлённая и подготовленная, Хасеки Санавбер-султан выдержала эти колкие слова Билги-султан с царственным достоинством и, сдержанно вздохнув, с взаимной доброжелательностью проворковала: --Не тревожьтесь, Валиде! Наш достопочтенный Повелитель может свободно проводить время с наложницами, ведь нашей многострадальной Правящей Династии нужны здоровые наследники, которые обеспечат нам всем безоблачное будущее.—что пришлось, очень сильно по душе мудрой Валиде Кёсем-султан, ведь её дражайшая младшая невестка, пусть и испытывает невыносимые душевные страдания от того, что её дражайший венценосный возлюбленный открыто изменяет ей с наложницами из своего гарема, но ведёт себя достойно, как и положено настоящей османской госпоже, благодаря чему, Валиде Кёсем-султан одобрительно кивнула и продолжила вести с дочерьми, племянницей и с невесткой беззаботную светскую беседу о приближающейся свадьбе Гевгерхан-султан с Силахдаром-агой. Когда же Хасеки Санавбер-султан, наконец, позволили вернуться во дворец, она, сопровождаемая верной Михрибану-калфой, незамедлительно отправилась в главные покои для того, чтобы, встретившись с горячо любимым мужем, душевно поговорить с ним, только несчастную юную пламенно любящую девушку ждало глубокое разочарование в лице венецианского слуги Султана Мурада, возглавившего стражников по распоряжению Силахдара-паши и ставшего новым хранителем главных покоев по имени Юсуф-ага, который, как раз-таки и преградил юной Хасеки-султан путь во внутрь и, почтительно поклонившись ей, хладнокровно доложил: --Простите, Султанша, только Повелитель не сможет вас принять у себя. Он отдыхает.—что прозвучало для Санавбер-султан, подобно оглушительному грому среди ясного неба, благодаря чему, она почувствовала себя так, словно ей вероломно вонзили острый кинжал в самое сердце, из-за чего ей даже стало, в какой-то момент, нечем дышать, в связи с чем, юная Хасеки-султан даже слегка пошатнулась, невольно приведя это к тому, что, не на шутку обеспокоенные таким её состоянием, Юсуф-ага вместе с Михрибану-калфой инстинктивно придержали юную беременную Султаншу и, ошарашено переглянувшись между собой, единогласно обеспокоено спросили: --Султанша, с Вами всё хорошо? Может Вам лучше вернуться в гарем в свои покои и немного отдохнуть? Только, уже, постепенно пришедшая в себя и полностью собравшаяся с мыслями, Хасеки Санавбер-султан, через силу выдавила из себя, как ей казалось, доброжелательную улыбку и с прежней уверенностью в голосе потребовала: --Нет. Я хочу увидеть Повелителя! Пропустите меня вовнутрь!—чего ни в коем случае не могли допустить хранитель главных покоев вместе с Михрибану-калфой, которые, вновь ошарашено переглянулись между собой и печально вздохнули. --Султанша, Юсуф-ага прав в том, что Вам нельзя, пока идти в главные покои. Повелитель там, скорее всего не один, а с наложницей. Зачем Вам это?! Вдруг, вы их застанете и непременно расстроитесь, а вам в вашем положении вредно.—отчаянно пыталась призвать юную подопечную к благоразумию, просила её Михрибану-калфа, прекрасно понимая то, что все её разумные доводы, абсолютно бесполезны, ведь у, рвущейся неумолимо к дражайшему возлюбленному, юной девушки не существует никаких преград, которые она, подобно сокрушительной снежной лавине, либо цунами обращает в руины, что, вполне себе понятно, благодаря чему, Санавбер-султан тоном, не терпящим никаких возражений, потеряно повторила своё недавнее распоряжение: --Пожалуйста, пропустите меня вовнутрь!—что, отныне уже напоминало отчаянную просьбу, полную невыносимого душевного измождения, перед чем Юсуф-ага вместе с Михрибану-калфой, немного пошептавшись между собой и, взвесив все «за» и «против», наконец, уступили второй Хасеки Санавбер-султан. --Пропустите Её Султанское Высочество Хасеки Санавбер-султан вовнутрь!—бесстрастно приказал своим подчинённым Юсуф-ага и, внимательно проследив за тем, как те всё поняли и, замерев в почтительным поклоне, крайне бесшумно открыли тяжёлые створки широкой двери, что позволило очаровательной юной Хасеки Санавбер-султан пройти вовнутрь, провожаемая сочувствующими взглядами хранителя главных покоев Юсуфа-аги вместе с Михрибану-калфой, которая, простояв так какое-то время посреди, залитого яркими золотисто-медными лучами, постепенно уходящего за линию горизонта, осеннего солнца, дворцового мраморного коридора, вернулась в гарем, погружённая в глубокую мрачную задумчивость о своей несчастной юной госпоже, скорее всего, сейчас терпящую невыносимые душевные муки внутри главных покоев. Но, а, что же касается Хасеки Санавбер-султан, то она, оказавшись, наконец, внутри главных покоев, стала невольной свидетельницей, весьма пикантной сцены с полностью голой темноволосой наложницей, которая удобно устроилась в ногах молодого Падишаха и, не обращая ни на что внимание, увлечённо и с нескрываемым наслаждением ласкала ему символ мужественности, успевший стать твёрдым и готовым к новому любовному бою, как и сам его самодержавный владелец, приятное лицо которого выражало огромный восторг, о чём свидетельствовали его, закрытые от удовольствия, светлые, обрамлённые густыми светло-русыми шелковистыми ресницами, глаза и довольная улыбка, во время чего, молодой Падишах даже тихонько постанывал от, испытываемого им, неописуемого наслаждения, невольно приведя это к тому, что юную Хасеки-султан всю передёрнуло от отвращения, из-за чего она не смогла больше молчать и выплюнула с нескрываемым презрением: --Какая мерзость! Ужас!—благодаря чему, замлевшая от удовольствия, парочка вовремя спохватилась и, быстро отстранившись друг от друга, принялась ошарашено посматривать на незваную визитёршу, хорошо ощущая то, как алеют и пылают от нескрываемого смущения их бархатистые щёки, при этом, застигнутая врасплох, преступная парочка чувствовала себя, очень даже неловко. --Санавбер?! Ты, что здесь делаешь?—с нескрываемым недовольством спросил у второй Хасеки, нехотя открывший глаза, Султан Мурад, успевший вовремя спохватиться и собраться с мыслями, что очаровательная юная Хасеки Санавбер-султан выдержала с царственным спокойствием и с уверенностью небрежно обронила с явным презрением: --Да, вот пришла для того, чтобы высказать Вам то, что я, вовсе не против того, чтобы Вы проводили время с наложницами, так как у династии должны быть дети и от них, Повелитель, только я никак не ожидала того, что Вы начнёте развлекаться с ними уже в наш с Вами «медовый месяц»! А как же те пламенные признания в любви, что Вы мне говорили, совсем недавно?! Забыли уже?! Любовь прошла?!—не обращая никакого внимания на, находящуюся по-прежнему в султанской постели, голую рабыню, но, испытывая невыносимые душевные страдания, нещадно рвущие её в клочья, благодаря чему, Султан Мурад почувствовал себя скверно и виновато, из-за чего бросил бесстрастный взгляд на рабыню и с безразличием приказавший: --Выйди, хатун! Та всё поняла и, завернувшись в шёлковую простыню, нехотя выбралась из постели и, почтительно кланяясь Повелителю с Хасеки-султан, спешно ушла, пятясь задом, словно рак, до чего супружеской паре уже не было никакого дела, так как они продолжали с неистовым пылом выяснять отношения. --Ты даже не представляешь себе то, Мурад, как сейчас безжалостно ранил меня в самое сердце!—с глубоким разочарованием и болью в голосе выпалила Хасеки Санавбер-султан, почувствовав то, как сильно увлажнились от невыносимых горьких, готовых в любой момент скатиться тонкими прозрачными ручьями по бархатистым пунцовым щекам, слёз её голубые глаза, благодаря чему, несчастная юная Султанша решительно развернулась и, стремительно подойдя к широкой двери, взялась за медные ручки и, открыв створки, ушла прочь, провожаемая, полным огромного искреннего восхищения с обожанием, взглядом Султана Мурада, привлекательное мужественное лицо которого озаряла загадочная улыбка, до которой юной второй Хасеки Санавбер-султан уже не было никакого дела. Она из-за плотной пелены горьких слёз, душащих её всю, сама не заметила того, как вернулась в свои просторные светлые покои и, терпеливо дождавшись момента, когда девушки-рабыни закрыли дубовые створки широкой двери, потеря подошла к широкому ложу и, плавно сев на парчовое покрывало, не могла больше себя сдерживать и, вновь горько расплакалась, что ни укрылось от внимания, стоявшей немного в стороне, Джансу-хатун, которая не нашла ничего лучше, кроме, как налить из, стоявшего на прикроватной тумбочке в подносе, кувшина прохладную воду в серебряный кубок и, бесшумно подойдя к госпоже, заботливо подала ей кубок с участливыми словами: --Султанша, я, конечно, не знаю того, что произошло между Вами с Повелителем, но прохладная вода поможет Вам немного успокоиться.—внимательно проследила за тем, как Санавбер-султан, не говоря ни единого слова, взяла из рук служанки кубок и, неуверенно поднеся его к чувственным пухлым губам, сделала несколько глотков, хорошо ощущая то, как приятная прохлада постепенно принесла ясность в её бурные противоречивые мысли, благодаря чему, юная Хасеки-султан немного успокоилась и, выдавив из себя искреннюю доброжелательную улыбку, благодарственно произнесла с новым измождённым вздохом: --Спасибо, Джансу-хатун!—чем и воспользовалась, вернувшаяся в покои к юной госпоже, Михрибану-калфа, которая терпеливо дождалась момента, когда за её спиной мягко закрылись створки широкой двери, обдав их всех приятным прохладным дуновением, а Джансу-хатун с почтительным поклоном немедленно отошла в самый дальний угол, выдохнула с огромным облегчением: --Ну, наконец-то, наступило время нам с вами, Султанша, душевно поговорить!—подошла ближе к юной русской подопечной и, сделав ей почтительный поклон, привлекая к себе внимание, вразумительно продолжила.—Зря вы пошли в главные покои, Султанша, ведь мы с Юсуфом-агой изначально знали, что это ничем хорошим для Вас не закончится! Ну, сходили туда и что?! Вам легче стало?! Не думаю! Вы только причинили себе невыносимые душевные страдания, а вам совсем нельзя расстраиваться. Это прозвучало с оттенком нравоучения и невыносимого сожаления, перед чем очаровательная юная Хасеки Санавбер-султан не смогла больше себя сдерживать и с неистовым пылом произнесла: --Да, как он мог так жестоко поступить с нашими чувствами, Михрибану?! И это на следующий день после никяха, когда наш с Повелителем «медовый месяц», лишь только начался! Мне больно!—что напоминало крик невыносимого душевного отчаяния и боли, напоминая собой самую, что ни на есть раненую птицу, к чему предусмотрительная и чуткая Михрибану-калфа не смогла отнестись с ледяным равнодушием и вместе с Джансу-хатун уже вознамерилась продолжить успокаивать юную подопечную, как та внезапно побледнела и, схватившись за живот, измождено простонав: --А-а-а! как больно! Мой ребёнок!—лишилась чувств, распластавшись на своей широкой постели, а по подолу роскошного платья плавно начало растекаться кровавое пятно, что натолкнуло Михрибану-калфу с Джансу-хатун на мысль о том, что их госпожа может в любой момент потерять ребёнка, ошарашено переглянулись между собой и пришли к общему мнению, которое чуть слышно озвучила Джансу-хатун: --Пойду и приведу акушерку!—и, не говоря больше ни единого слова, стремительно выбежала из просторных светлых покоев Хасеки Санавбер-султан, провожаемая понимающим взглядом с одобрительным кивком темноволосой головы Михрибану-калфы. И вот, оказавшись за пределами просторных покоев добросердечной юной госпожи, Джансу-хатун шла по мраморному коридору, залитому яркими медными лучами, уходящего за линию горизонта, осеннего солнца, глубоко погружённая в пламенные молитвы о том, чтобы несчастный ребёнок Санавбер-султан избежал своей гибели и благополучно родился на свет, которые мысленно читала, невольно приведя это к тому, что едва ни столкнулась с, вышедшими к ней на встречу, Билги-султан, которая о чём-то душевно беседовала с верной калфой по имени Мерьем—невзрачной светловолосой гречанкой, что сопровождалось их беззаботным звонким смехом, но эта их весёлость продлилась ровно до тех пор, пока они не заметили то, на сколько сильно выглядела опечаленной Джансу-хатун, которая почтительно поклонилась им и собралась уже было продолжить свой путь в дворцовый лазарет, но оказалась внезапно остановлена, окликнувшей её, Мерьем-калфой. --Неужели что-то случилось с твоей многострадальной Султаншей, Джансу-хатун?—словно насмехаясь, язвительно спросила у служанки Хасеки Санавбер-султан Мерьем-калфа, чем заставила собеседницу, вновь остановиться и, вернувшись к ним, измождено выдохнуть откровенный ответ: --Мне необходимо срочно идти в лазарет за главной дворцовой акушеркой, так как моя несчастная но, очень милосердная госпожа Санавбер-султан может в любой момент потерять своего ребёнка!—готовая вот-вот горько расплакаться от, переполнявшего её трепетную душу, невыносимого беспокойства, невольно приведя это к тому, что её внимательные собеседницы потрясённо переглянулись между собой, мысленно признаваясь себе в том, что они яростно ненавидят саму русинку, но не ребёнка Великой Османской династии, над жизнью которого нависла неминуемая смертельная опасность. --А что случилось такого, что твоя госпожа может в любую минуту потерять своего малыша?—собравшись постепенно с мыслями, спросила у Джансу-хатун Билги-султан, хотя и прекрасно знала ответ, а именно истинную причину, каковой является новая фаворитка Повелителя по имени Зарифе-хатун, уже скорее всего, вернувшаяся в гарем, успев привести себя в благопристойный вид и теперь воодушевлённо беседовала с подругами в общей гаремной комнате. Чутьё не подвело Султаншу, ведь, собравшаяся, вновь постепенно с мыслями, Джансу-хатун лишь подтвердила её догадки своим откровенным признанием. --Ладно. Можешь продолжить свой путь в лазарет, Джансу-хатун.—отпуская наложницу, бесстрастно отмахнулась с молчаливого одобрения Билги-султан Мерьем-калфа. Джансу-хатун почтительно откланялась им обеим и, слегка приподнимая подол простенького платья, ушла прочь, провожаемая одобрительными взглядами своих собеседниц, которые, простояв так, погружёнными в глубокую мрачную задумчивость, какое-то время посреди коридора, наконец, вернулись в роскошные светлые покои к Билги-султан, вернее это сделала сама рыжеволосая Султанша, предварительно отдавшая распоряжение верной калфе: --Выясни всё как следует, Мерьем! Потом, доложишь мне! Но, а чуть позже, когда Билги-султан уже стояла перед овальным зеркалом в позолоченной раме, охватывающим её в полный рост и окружённая верными служанками, она была глубоко погружена во мрачную задумчивость о том, как ей сурово покарать дерзкую украинскую наложницу, посмевшую покуситься на жизнь ещё не рождённого представителя Османской династии во чреве его матери, прекрасно понимая одно, что оставлять в живых Зарифе-хатун ни в коем случае нельзя, а значит, девчонка должна умереть. Вот только, кто её убьёт? Билги-султан не могла никак решить, но прекрасно понимала одно, что самой пачкаться, крайне не хочется, благодаря чему, так сильно ушла в себя, что даже не заметила того, как, в эту самую минуту, крайне бесшумно открылись створки широкой двери, и к ней в покои вернулась верная Мерьем-калфа, которая подала рабыням повелительный знак о том, чтобы те незамедлительно вышли все, терпеливо дождалась момента, когда за последней из них закрылись створки двери, обдав её вместе с молоденькой госпожой приятной прохладой и, выждав немного времени, наконец, доложила, предварительно почтительно поклонившись Билги-султан: --Можете выдохнуть с облегчением, Султанша, ибо жизни второй Хасеки Повелителя с её малышом уже больше ничего не грозит. Главной дворцовой акушерке удалось предотвратить выкидыш, но, не смотря на это, Санавбер-султан, всё-таки решено было оставить в лазарете под внимательным наблюдением акушерок на пару дней.—чем вызвала вздох огромного облегчения у своей госпожи, которая, не терпя ни одной минуты, заговорила быстро и, настороженно осматриваясь по сторонам: --Проклятая рабыня по имени Зарифе-хатун должна сегодня же умереть, Мерьем. Ты убьёшь её. Как это сделаешь, тебе решать.—невольно приведя это к тому, что между ними воцарилось долгое, очень мрачное молчание, во время которого, потрясённая до глубины души столь внезапным и жестоким распоряжением Султанши, Мерьем-калфа даже и не знала того, что и ответить, вместо чего не нашла ничего лучше, кроме, как почтительно откланяться и с молчаливого позволения Билги-султан покинуть её просторные светлые покои, провожаемая одобрительным взглядом и кивком рыжеволосой головы. И вот юная Билги-султан, вновь осталась совершенно одна, стоять перед зеркалом, погружённая в глубокую мрачную задумчивость о том, правильно ли она сделала, что доверила, весьма справедливое физическое устранение Зарифе-хатун своей калфе, которая, хотя и до-фанатичности преданна ей, но лишена инстинкта самосохранения с осторожностью и хитростью, благодаря чему, из её соблазнительной упругой груди вырвался новый измождённый вздох, во время чего юная Султанша даже не заметила того, что, в данную минуту стояла в ярких медных лучах, уходящего за линию горизонта, осеннего солнца. А между тем, от, вышедшей на мраморную террасу в сопровождении преданных кизляра-аги Хаджи-Мехмета с ункяр-калфой Лалезар, Валиде Кёсем-султан не укрылось то, как, одетую в шикарное шёлковое тёмное бирюзовое, обшитое серебристым гипюром, платье, Зарифе-хатун окружили другие наложницы, принявшиеся воодушевлённо её о чём-то расспрашивать, что совсем нельзя было сказать о, находящейся здесь же, Джансу-хатун, которая поспешила незамедлительно отрезвить, излучающую безграничное счастье, украинку резкими, напоминающими, очень болезненную пощёчину, словами: --На чужом несчастье—счастья не построишь, Зарифе! Ты перешла дорогу Хасеки Санавбер-султан, из-за чего у неё, чуть не случился выкидыш, а значит, скоро тебя постигнет справедливое возмездие!—чем не на шутку перепугала наложницу, мгновенно стушевавшуюся, благодаря чему, от внимания Джансу-хатун не укрылось то, как выразительные изумрудные глаза собеседницы, мгновенно заблестели от горьких слёз, готовых в любую минуту скатиться по румяным щекам, из-за чего, постепенно собравшаяся с мыслями, Зарифе-хатун пламенно бросила, защищая себя: --Я ничего плохого госпоже не сделала, Джансу! Мне приказали пойти к Повелителю на хальвет, и я пошла! Это был, вполне себе ожидаемый ответ для справедливой Джансу-хатун, благодаря чему, она мгновенно переглянулась со, стоявшей в мрачном молчании, рыжеволосой ирландкой по имени Эйджан, которая сегодня была облачена в простенькое бардовое тёмное шёлковое платье, обшитое гипюром и, не говоря больше ни единого слова, Джансу-хатун отправилась в лазарет, где, в данную минуту, находилась под пристальным наблюдением дворцовых акушерок её добросердечная госпожа Санавбер-султан, провожаемая всё тем же ошалелым заплаканным взглядом Зарифе-хатун, уже каким-то внутренним чутьём осознавшей то, что ей осталось жить, совсем не долго. Только этого, совсем нельзя было сказать о, до сих пор стоявших на мраморной террасе, Валиде Кёсем-султан с её верными кизляром-агой и с ункяр-калфой. --Переселите Зарифе-хатун в покои, расположенные на этаже для фавориток!—бесстрастно распорядилась Кёсем-султан и, не говоря больше ни единого слова, с царственной грацией отправилась в лазарет, провожаемая понимающими взглядами, слуг, замерших в почтительном поклоне.