Его маленькая разбитая девочка

***

      Дзынь. Звук сдернутой чеки, а после - густая, вязкая тишина. До взрыва четыре секунды. Холодный металл и осознание близости смерти обжигает ладони, щекочет разум. Она слышит тихий щелчок в недрах оскалившейся бомбы - это открылись клапаны пробирок с химикатами, запуская реакцию. Три. Если задержать дыхание, уловишь предсмертный «тссс», набирающий оборот. Интересно, какого это, когда бомба взрывается в руке? Сначала ты чувствуешь жар пламени или холод металла? Два. Если приставить ее к голове, изувеченный мозг проживет обещанные семь минут? И останется ли вообще боль, в привычном ее понимании? Один.        На какую-то миллисекунду девушка прижимает к своей груди бомбу, угрожающе приоткрывшую зубастый рот. Этот жест - будто прощание, только вот со своим ли творением или с возможной смертью - неизвестно. Она разжимает пальцы над пропастью вентиляции и через мгновение слышит тот самый заветный «бум», обдающий ее свисающие с лопасти винта ноги волной жара.        Джинкс откидывается назад, ложась на спину. Адреналин, пару секунд назад отчаянно бушевавший в крови, начинает затихать и сходить на нет. Сердцебиение выравнивается, переставая оглушительными пульсациями отдаваться в ушах, и в голову девушки опять заползают навязчивые мысли, оплетая ее сознание, словно лианы. Дерьмовый день.        Она подорвала за последний час около семнадцати бомб, но голоса в голове, казалось, совсем не собирались затихать. Она знала, что когда-то этот момент настанет: ее организм подстроится и под этот уровень стресса и ей придется снова увеличивать «дозу».  Убей себя.        Джинкс вскочила на ноги, хватаясь за голову. Когда это закончится?!       Ей нужно что-то более весомое, нежели бестелесное присутствие возможной смерти.        Она провела холодными ладонями по лицу и подошла к рабочему столу, усеянному понятными только ей яркими чертежами, объедками бесчисленных перекусов и инструментами.        Ей нужно то, что хотя бы заглушит эти голоса. Ну же, Пау-Пау, покончи с этим. Майло, мелкий ублюдок, когда же он затк…       Боль. Вот, что ей нужно, чтобы он наконец завалил свой рот.        Джинкс сорвалась с места, агрессивно начав раскидывать записи своих экспериментов и наброски новых бомб. Где-то здесь лежал канцелярский нож.        Откинув за спину очередной исписанный кривым почерком ежедневник, она услышала металлический звон и медленно обернулась.  У ее ног, угрожающе поблескивая наточенным лезвием, лежала та самая потеряшка, которую она так старательно искала.  По телу прошла волна тихого возбуждения и болезненного предвкушения. Вот сейчас то они и заткнутся. О, да… уж поверь, Паудер, весь мир заткнется, когда твой гроб накроют крышкой.        Джинкс подняла нож, изучая его, будто тысячу раз до этого не разрезала им кабели и провода, подгоняя те под необходимую для разных видов оружия длину. Острый. Конечно острый, она ведь только вчера точила его после длительного использования.  Как быстро он затупится о кожу? Девушка опустилась на рядом стоявший стул. Руки резать нельзя - Силко сразу заметит, а вот ноги…       Джинкс рывком расстегнула бриджи, одним движением спустив те до колен. Такая идеально гладкая кожа бедра.       Она провела по ней рукой и прикусила губу. Кажется, единственное место, которого не коснулся жаркий поцелуй увечий, оставлявший после себя неровные полосы - шрамы.  То есть убить нас - было не слабо, а царапнуть себя по ноге - трагедия?        Ярость яркими вспышками застелила взор, лишая зрения, и Джинкс, завопив от злости и зажмурив глаза, сделала надрез. По бедру побежала теплая струйка крови, а в голове стало так… тихо.       Девушка бросила нож на стол и откинулась на спинку стула, судорожно втягивая воздух. Что ж, это сработало. 

***

      Он не напрягся, когда Джинкс не появилась на завтраке. У нее были проблемы со сном, отчего ее режим постоянно менялся: в какие-то дни она уже на рассвете приходила в его спальню, прижимаясь своей спиной к его животу, упираясь тусклым от бессонницы взглядом в стену, в другие - появлялась в его кабинете только после обеда.  Но Силко забеспокоился, когда девушка не присоединилась к нему за ужином.       Не сказать, что это было нечто оговоренное, но вечерний прием пищи они всегда осуществляли вдвоем. Обычно Джинкс откладывала все свои дела, выбирая провести около получаса рядом с химбароном, ковыряясь в своей тарелке.        Она всегда ела очень мало: было ли дело в высоком уровне стресса, особенности ее организма или постоянном голоде в детстве, который стал привычкой  - он не знал. Не знал, но просил подавать каждый вечер замысловатые блюда, которые могли бы пробудить у девушки интерес и, следственно, аппетит.        Силко посмотрел на часы и отложил столовые приборы в сторону. Так не пойдет. Нельзя голодать весь день.        Он вышел из столовой и, захватив пальто, направился к выходу из «Последней капли».        Джинкс часто теряла счет времени. В силу ее особенностей один и тот же временной промежуток каждый раз воспринимался ею по иному. А уж когда девушка оказывалась в мастерской, отгороженная от всего мира, она с головой погружалась в воплощение своих идей в жизнь, часами спаивая бесчисленные микросхемы, конструируя новые бомбы и распутывая мотки с проводами. В такие моменты Силко выступал медиатором между Джинкс и внешним миром, возвращаю ту в реальность.        Подойдя к двери мастерской, мужчина пару раз ударил костяшками пальцев по входной двери.  - Джинкс, - громко сказал тот, - Это я, захожу. 

***

      Когда девушка услышала стук в дверь, все ее левое бедро было исполосовано, а на полу под ней образовалась кровавая лужица. Черт.  - Это я, захожу. - голос уверенно распространился по шахте, уходя вниз  - Нет, нет, нет! - она подскочила на месте, натягивая бриджи и пряча канцелярский нож в ящик стола. Дерьмовый день.        Но Силко проигнорировал запрет и отворил дверь. Брови его были сведены к переносице, а на лице запечатлелось недовольство. Неужели уже вечер.        Мужчина уверенным шагом направился к Джинкс, скрестив руки на груди. Сократив половину расстояния, разделявшего их, он окинул девушку изучающим взглядом и резко замер. Когда он снова опустил взор на область ее бедер, в глазах Силко вспыхнуло беспокойство. Нет, только не… Она посмотрела вниз, обнаружив стремительно расплывавшееся алое пятно на своих бриджах. Так и знала.  - Ты… - химбарон сглотнул, - Ты ранена?        Казалось, собственное предположение ошарашило его и, отогнав оцепенение, он ринулся к Джинкс. - Где ты была? - заставляя ту сесть на стул, спросил мужчина - Я…       Она не могла сказать ни единого слова. Боль, страх и тоска слиплись в один большой комок, который предательски встал у нее поперек горла. Глаза защипало.  Силко медленно выдохнул, поджав губы. На его лицо тонкой вуалью опустилась боль.       И тут Джинкс, поймав на себе отцовский взгляд, полный боли, почувствовала себя грязной и испорченной. Она даже не могла причинить боль себе, не причиняя ее другим.        Мужчина взял с захламленного рабочего стола ножницы и разрезал левую штанину ее бриджей.   Девушка резко втянула воздух, стараясь подготовить себя к дальнейшему диалогу.

***

      Силко, не думая ни секунды, разрезал полосатую ткань, облегавшую ее левое бедро. Рану нужно как можно скорее обработать, потому как в Зауне риск заражения в сто раз больше нежели в друг… Порезы.       Мужчина перевел ошарашенный взгляд с израненного бедра на побледневшее лицо дочери. Под тонкой кожей ходили желваки, а глаза были полны слез. - Дитя…  Грудь будто сдавило металлическим обручем: дышать было тяжелее, чем когда он работал в шахтах, периодически сталкиваясь с эпицентрами серого неба.        Хрупкие плечи вздрогнули и крепость, возведенная девушкой, пала.        Так было с детства: рядом с химбароном Джинкс не могла сдержать слез, потому что знала, что он не назовет ее слабой, бесполезной или беспомощной. Потому что знала, что вместо резких указаний пойти в ванную и умыться, он тихо попросит ее подойти ближе и бережно прижмет к себе, позволяя выплакаться.        И вот сейчас она сидела перед ним с изрезанным ею же бедром и плакала от растерянности. Это было так изматывающе - постоянно слышать эти голоса. Ей всего лишь хотелось пару часов покоя, немного времени в тишине наедине со своими мыслями.       Мужчина достал из внутреннего кармана платок и прижал к наиболее свежему порезу, пытаясь приостановить кровотечение. В какой момент она начала делать себе настолько больно?       Он знал, что у Джинкс были некоторые вредные привычки, связанные с неприятными ощущениями. Например, когда она сильно нервничала, то в кровь раздирала мягкую плоть вокруг разноцветных ногтей. Иногда она дергала себя за волосы, будто стараясь заземлиться после того, как отвлеклась на что-то. Она также впивалась ногтями в нежную кожу ладоней, когда слишком глубоко уходила в себя, стараясь сфокусироваться на мыслях, в которых всегда творился хаос. Но она никогда не резала себя. По крайней мере, до этого момента.  - Джинкс, - Силко провел большим пальцем по ее щеке, смахивая слезы, - Поговори со мной. 

***

      В его голосе было столько заботы и тепла, которых она не заслуживала, что в ней моментально вспыхнула ненависть к самой себе. Она всегда все портит.        Джинкс накрыла своей рукой холодную кисть Силко и закусила нижнюю губу. Он имеет право знать. Да, давай, скажи ему. Может после этого до старика наконец дойдет, что ты безнадежна.  - Хватит! - прохныкала та, зажмуривая глаза, - Я так больше не могу, пап… - Джинкс сползла со стула, упав на колени. Теперь они были с Силко на одном уровне, - Они не замолкают. Эти голоса. Их крики ненадолго становятся шепотом, когда я делаю себе больно.       Она устало прикрыла глаза. Сил ежедневно сражаться с галлюцинациями практически не осталось. Это было невыносимо - все время чувствовать чье-то бестелесное, при этом осуждающее присутствие, слышать смешки и шепот, пропитанные сарказмом.        Силко почувствовал подступивший к горлу ком. Бедное дитя… - Я устала, - Джинкс судорожно втянула в себя воздух, - Я будто стою на краю обрыва, вот-вот готовая сделать последний шаг. - она открыла глаза, встретившись с печальным взглядом приемного отца, - Я близка к тому, чтобы… - девушка резко тряхнула головой, собираясь с мыслями, - Чтобы убить себя.         Она разглядывала свои ногти, которые покрывал потрескавшийся лак: смелости посмотреть Силко в глаза у нее не было.  Но когда на ее кисть упало несколько капель, она испуганно перевела взгляд на мужчину. Он… плакал.

***

Близка к тому, чтобы убить себя.

      Эти слова, словно пуля навылет, прошли через его сердце.  Джинкс - его ребенок, его плоть и кровь, его маленькая капризная принцесса… его дочь - была готова наложить на себя руки.        Глаза защипало. Он обладал неслыханным даже по меркам Пилтовера количеством денег, оказывал неоспоримое влияние на оба города, имел авторитет. Но все это блекло и не имело абсолютно никакого значения в ситуации с болезнью Джинкс. Это не соседский мальчуган, дергающий девочку за косы, которому можно надрать зад или припугнуть пистолетом; это не непогашенный долг, который легко можно выплатить, параллельно положив на лапу казначею, чтобы тот впредь заранее предупреждал о таких ситуациях; это не разодранные коленки, которые можно обработать зеленкой, не забыв после бережно подуть на ранки, чтобы девочке не так сильно щипало.        Это нечто страшное: сорняк, который оплел своими побегами хрупкий девичий разум, шипами впившийся в ее мозг, пока корни протыкают кровоточащее сердце, усаживаясь плотнее, удобнее.        Он не мог сделать ровным счетом ничего, лишь с придыханием и страхом наблюдать за развитием болезни, молясь по ночам Создателю о здравии дочери.        Силко не мог передать словами ту боль, какую ощущал каждый раз, слыша где-то под потолком тихие ответы Джинкс на вопросы несуществующего собеседника. Он вздрагивал, когда девушка резко ударяла кулаком по столу за ужином, приказывая назойливым голосам в ее голове заткнуться.        И осознание того, что, при наличии в его руках власти, он не мог ничего сделать, чтобы облегчить страдания дочери, ежедневно душило его.        Это был его просчет - не сдержать слез. Но боль за свое дитя, выращенное с таким трепетом и трудом, казалась невыносимой и пугала тем, что это даже не одна десятая ее ежедневной боли.        Он встретился с растерянным взглядом голубых глаз и обхватил бледное лицо ладонями, заставляя себя собраться. Нельзя раскисать перед ней, она должна чувствовать опору.  - Мне так жаль. - только и смог сказать Силко, стараясь спрятать дрожь в своем голосе - Мне тоже. - Джинкс поджала дрожащие губы, стараясь сдержать новую волну слез, - Я не хотела тебя расстраивать.  Глупый ребенок. Она никогда его не расстроит, что бы та ни сделала. Но даже сейчас, израненная своими же руками, она просит у него прощения за то, что чувствует.       Силко прижал хрупкое тело к себе, стараясь отдать хотя бы толику своего тепла.  - Ты не расстроила меня, Джинкс. Я просто очень боюсь за тебя и мне правда жаль, что я не могу забрать всю твою боль себе. - мужчина провел ладонью по спине дочери и почувствовал, как цепкие девичьи пальцы впились в ткань его жилета, - Я не представляю, как бы жил сейчас, не будь у меня тебя. Ты мой смысл, Джинкс. Все, что я делаю, я делаю для тебя.        И он не врал. Возможно, Силко давно бы отказался от идеи нации Заун: он имел постоянный высокий доход, уважение, выход на международный рынок. Но мысль о том, что Джинкс может жить в мире, где ей не нужно подстраиваться под чьи-то ожидания, в мире, где ей не придется выгрызать себе дорогу, стачивая зубы, заставляла его ежедневно подниматься с кровати и гнуть свою линию. Она была его маяком, его светом. Он был готов работать днями на пролет, лишь бы плодом его усилий была ее улыбка.        Но сейчас его маленькая девочка была разбита. - Прошу тебя, Джинкс, потерпи еще немного. Я обещаю, что что-нибудь придумаю, только не делай себе больно. Не причиняй себе вред.        Его рубашка промокла, впитав в себя слезы девушки. Она медленно кивнула, сильнее размазывая потекшую тушь по серой ткани.  - Они замолчали. - поперхнулась она своими словами, - Рядом с тобой они замолчали.  - Значит всегда будь со мной. - сказал он, сильнее прижимая Джинкс к себе