7. За тобой следят

      Отчаяние убивало. Что происходит с отцом, Перси боялся даже представить; что происходит с матерью, наоборот, представлял очень живо — наверняка она суетится, не плачет, не паникует (точнее, держит все переживания в себе, как всегда), и действует по мере возможностей. И, может, ждет, что придет Перси, потому что отправила ему сообщение, и может, надеется, что он придет, раз отправила… а он не придет.       Это было невозможно. Он выскочил на площадку, сбежал вниз по ступенькам и вылетел на улицу — пусть не мог аппарировать в Мунго, сидеть дома тоже не мог. Оставаться там наедине с собой было невыносимо, стены окружали плотным кольцом, еще минута — и он мог выйти в гостеприимно открытое окно.       Во дворе стояла Одри, и, протянув руку, ловила падающие снежинки. Увидев ее, Перси чуть не споткнулся, но устоял, поскользнулся на льду и проехал пару дюймов, оказавшись рядом к ней.       — Перси?       Одри обернулась. Он не знал, что она хотела бы сказать ему, но что-то в его лице, очевидно, было такое, что она только растерянно пробормотала:       — Что случилось?       Как ей объяснить? Нужно ли ей объяснять? Если на Артура напали — возможно, это означает переход войны в фазу более острую. Перси даже не знал, кто напал и при каких обстоятельствах, и каким образом, и где это произошло… ничего не знал и не мог узнать… только то, что отец, вероятно, в смертельной опасности — миссис Уизли не стала бы писать «надеемся, что выживет», будь иначе…       — Перси?       Одри в один шаг сократила расстояние и взяла его лицо в ладони. Перси вздрогнул от неожиданности. Хотя она ловила снежинки, у нее были теплые руки.       — Посмотри на меня, — потребовала-попросила она.       Перси послушно посмотрел, на миг утонув в ее глазах и видя в зрачках свое отражение — будто уже утонул и находился прямо там.       — Я получил известие… — неловко начал он, потому что молчание звенело в ушах и нужно было что-то ей ответить. — Мой отец… попал в автокатастрофу и серьезно ранен. Но он… в другой стране и я не могу полететь к нему сейчас, и даже ничего не знаю толком, кроме того, что его жизнь в опасности, — объяснение, почему прямо сейчас приехать к родителям невозможно, нашлось очень легко, как и причина ранения Артура.       — О, — изумленно протянула Одри. — А позвонить ты тоже не можешь?       — Не знаю его номера.       — И ничьего из семьи номера тоже?       Перси мысленно застонал.       — Тоже. Когда я ушел из дома, то стер все их номера, а сообщили мне с неизвестного.       — Если с неизвестного, может, это розыгрыш? — предположила Одри. — В сообщении не просили денег?       — Нет, это точно не розыгрыш. Прости, я не должен был все это говорить, — спохватился Перси. Зачем он ей жалуется? Это все равно не поможет. Она ничем не поможет, и какой смысл нагружать ее еще и этой проблемой?       — Почему нет? Давай пойдем в дом, — решительно сказала Одри. — Или пройдемся по улице?       — Идем в дом.       Гулять по ночам сейчас было не самым безопасным времяпровождением. Одри кивнула, взяла Перси за руку и повела обратно к дому, а он так удивился, что не забрал ладонь — так и дошел следом за ней к ее квартире.

***

      — У меня остались чизкейки, — сказала Одри, закрывая за ними дверь. — Апельсиновые, смешно, да?       — Нет. Мне нравится вспоминать тебя, когда я вижу апельсины, — брякнул Перси. На щеках Одри отразился легкий румянец.       — Идем на кухню, — пробормотала она, направляясь туда первой. Поставила чайник, махнула рукой в сторону стула — этот стул Перси уже мог считать «своим», потому что постоянно на нем сидел. Он опустился на стул, наблюдая, как Одри вынимает из холодильника чизкейки. Было так странно осознавать, что совсем недавно они целовались — теперь Одри вела себя так, будто ничего не произошло. То ли правда так считала, то ли скрывала, что чувствует.       — Держи, — перед ним оказалось блюдо с пирожным и чашка с душистым чаем. Одри села напротив. — А теперь расскажи мне. Не обязательно о том, что произошло. О том, что ты чувствуешь.       У нее на кухне, как всегда, было очень уютно. Перси представил себе, что происходит в душах его родных, и на мгновение ему захотелось перевернуть этот стол с пирожными, и если бы это был его стол, он бы так и сделал, но стол был чужим и в следующее мгновение желание его перевернуть сменилось стыдом за этот порыв перед Одри. И снова — виной за то, что он ничего не делает, более того — проводит время в более чем комфортной обстановке.       — Ты боишься за отца, — подсказала Одри. Это был не вопрос, а утверждение. Перси кивнул — действительно, боялся.       — Ты переживаешь, что с ним случится что-то плохое, — продолжила она. — Не знаешь, что тебе делать. Чувствуешь вину и, возможно, злость. Но больше всего — страх. Это абсолютно нормально в такой ситуации, но если ты будешь сходить с ума — этим ты не поможешь никому, а если ты будешь хотя бы в относительном порядке, то обязательно сможешь помочь.       Перси снял очки, протирая стекла рукавом. Она была права: прямо сейчас он ничего не мог сделать, но утром пошел бы на работу, как обычно, и тогда навел бы справки, и нашел бы предлог зайти в Мунго, и узнал бы, что случилось… возможно, от Тонкс. Она относилась к нему, как раньше, хотя он бросил семью — за друзей в Министерстве их никто бы не принял, но она здоровалась с ним (иногда только изменением кончиков цвета волос, но Перси знал, что это приветствие) и улыбалась, если они встречались в коридоре.       Значит, осталось дождаться утра.       — Как ты это делаешь? — усмехнулся он, отламывая вилкой кусочек пирожного. — Мне на самом деле полегчало.       — Правда? — заулыбалась Одри. — Это называется контейнирование. Я вроде как забрала твои эмоции и передала их тебе обратно уже в более мягкой форме.       Ее бы эмоции кто-то контейнировал. Хотя с ней не произошло ничего ужасного, в душе творилась настоящая буря — танцы на вечеринке, этот дурацкий поцелуй, Одри хотела проветриться и успокоить мысли, но вместо этого разволновалась еще сильнее, и даже говорить о своих чувствах пока не могла — и потому, что все еще не разобралась, и потому, что Перси точно было не до того. И потому, что снова засомневалась, не занимается ли его семья чем-то противозаконным. Почему его отец так таинственно оказался в больнице? Автокатастрофа — не перестрелка, но автокатастрофа тоже может быть подстроена. Иначе почему ему даже не позвонили? Или его родственникам настолько на него плевать? Или и без него разберутся и решили не тревожить? А если все настолько серьезно, что следующее, как он выразился, «известие» придет о похоронах? Одри не была уверена точно, но предчувствие кричало ей, что с Перси что-то не так.       И все равно он ей нравился. Он нравился ей все больше и больше, даже сейчас, когда нервно тер очки рукавом. Или особенно сейчас: руки у него были красивые, Одри засмотрелась на длинные пальцы и тонкие, едва заметные вены на тыльной стороне ладони. Перевела взгляд на лицо — без очков он менялся, становился неуловимо другим, не хуже и не лучше, просто другим. Точеные черты, высокие скулы, тонкий прямой нос. Светлая кожа с россыпью едва заметных веснушек. Как всегда печальные глаза. Губы… Одри покраснела и отвела взгляд.       Закончив протирать очки, Перси вернул их на нос, с привычной старательностью доел все, что было на тарелке, поблагодарил и ушел — лучшее, что, по его мнению, он мог сделать. Дома выпил снотворное зелье и кое-как проспал до утра.

***

      Утром, как и ожидалось, в «Ежедневном Пророке» не было ни слова о нападении на Артура Уизли. Перси заставил себя прийти в Министерство не раньше обычного, и вести себя постарался, как обычно, будто ничего не произошло — здоровался с коллегами, желал счастливого Рождества, пытался улыбаться — натянуто, но он и до этого не отличался искренностью улыбок. Все время Перси искал взглядом Тонкс, но она сама его нашла — в кафетерии. В глаза сразу бросились ярко-розовые волосы, такие яркие, что казались скорее красными. Она взорвала хлопушку — многие делали так на Рождество, из хлопушки вылетело множество конфетти, Перси протянул руку и догадался поймать одну, зажал в ладони и почувствовал, как бумажка увеличивается, становясь запиской. Развернул, дождавшись удобного момента; в записке значилось «будет жить». Короткие два слова, но Перси показалось, что день стал светлее; Тонкс не стала бы щадить его, к тому же, в Мунго работал ее отец и она знала информацию из первых уст.       В Мунго Перси так и не зашел — собирался после работы, но неожиданно, когда он уже вышел на улицы Лондона, его догнала Тонкс. Догнала и зашагала рядом, будто они всегда уходили домой вместе.       — Рассказать? — тихо спросила она, когда они отдалились от Министерства на приличное расстояние. В серости лондонской поздней осени Нимфадора смотрелась слишком яркой, и Перси невольно вспомнил другую яркую девушку — только Одри предпочитала оранжевые и желтые цвета, а Тонкс нарядилась в сиреневую куртку и зеленый шарф.       Перси коротко кивнул.       — Если я могу это знать, — добавил он. Некоторая информация не предназначалась для чьих-то ушей, иногда какие-то вещи просто нельзя рассказывать.       — Все не можешь, — честно предупредила Дора. — Но в общих чертах расскажу — то, что знают твои братья и сестра. Хотя они, может, успели узнать и больше… в общем, Артура укусила змея.       — Змея? — вздрогнул Перси. — Та… та самая?       Тонкс не ответила, но по выражению ее лица он понял, что да.       — Сначала было, сам понимаешь, паршиво, но им занимался Сметвик, он отличный специалист, они с папой вместе учились. Быстро вывел яд, остановил кровь, наложил швы. Артура еще утром перевели в Палату Смертельных случаев, если что, это второй этаж, вторая дверь справа…       — Я вряд ли его навещу, — помрачнел Перси.       — Ну да, — неожиданно понимающе кивнула Дора. — И не вздумай его навещать. Ты в ссоре со своими и будь в ссоре, а то… за тобой следят.       Перси стоило огромных усилий никак себя не выдать.       — Следят? — он поправил воротник. Будто просто от ветра.       — Угу. Сразу говорю, не Фадж. Фадж — ерунда. Мелкая сошка. Муди на него плюется. Наш Министр хоть и становится параноиком, но пока не устанавливает за кем-то слежку. Тебе «повезло» больше, на тебя нацелилась Амбридж.       — Она на стороне…       — Нет, — Тонкс презрительно хмыкнула. — Думаю, в душе она их более чем поддерживает, но открыто — нет. Вот только Дамблдора она ненавидит, а так как Артур на стороне Дамблдора, то у нее, видимо, есть подозрения, что ты тоже. Но есть новости получше — ты на хорошем счету. Пока на хорошем, но если вздумаешь мчаться в Мунго, или, более того, мириться с семьей — все, конец, она запишет тебя в нежелательные лица, и хотя она не с… ними, все равно она опасна. Помнишь, на Гарри напали дементоры?       — Только не говори, что она… — ужаснулся Перси.       — Грозный Глаз на девяносто два процента уверен, что она. Так что продолжай изображать из себя самую огромную задницу в мире, все целее будут… и не парься, следят за тобой только на работе, дома можешь расслабиться. По поводу Артура буду держать в курсе.       — Хорошо, — сказал Перси. — Спасибо.       — Да что уж, — отмахнулась Дора. — Мы вроде бы друзья? Ну, пока!       И растаяла в воздухе с негромким хлопком (они успели отдалиться от людных мест). Перси неловко улыбнулся пустоте, оставшейся вместо нее, и зашагал вперед с куда большим энтузиазмом, чем до того.       С отцом все будет хорошо, у него появился еще один друг, а вечером он собирался прийти к Одри, и жизнь начинала стремительно налаживаться.