Тени прошлого (2.1 часть): Новая дружба и горькое прощание у могилы.

      Когда Наги скрылся из виду, Аяно осталась стоять на перекрёстке, будто не решаясь сделать шаг. Щека всё ещё хранила тёплое прикосновение его губ, и от этого сердце било в груди с пугающей нерешительностью. Она провела ладонью по лицу, как бы стирая это ощущение, но оно упорно не хотело уходить. Слишком живым, слишком настоящим оказался этот миг. Как будто реальность не имела на него права. Девушка вздохнула и медленно пошла дальше.       Дом встретил её полумраком и тишиной. Пахло привычно — чем-то тёплым и домашним, будто стены знали каждую её эмоцию.       Закрыв за собой дверь, футболистка привычным движением сняла маску и кепку, повесила их у входа и направилась в свою комнату, где переоделась в мягкую домашнюю одежду. Затем направилась в ванную.       Пар от горячей воды окутывал пространство, зеркало было чуть запотевшим, но отражение — её отражение — всё равно смотрело в упор. Она слабо улыбнулась, чуть подняв глаза: — Всё-таки… у меня появились друзья, да? — уголки губ дрогнули, а щеки тронулись румянцем. — Рео интересный парень, хоть и любит жить в роскоши. И Наги… он ведь очень милый…       Пальцы застенчиво постучали друг о друга, как у ребёнка. Девушка опустила взгляд, вспоминая ту мягкую теплоту в голосе парня, его добрые, серо-коричневые глаза… тот несмелый поцелуй. — Может… если я попытаюсь дать шанс… — её голос стал едва слышным, — …то мы сможем… встречаться?       Однако стоило этим словам сорваться с девичьих губ, как в отражении мелькнуло нечто странное. Та же зеленовласая — но будто темнее, глаза глубже, а улыбка искажена, почти болезненно — безумная. Неестественная тень её собственной души. — Друзьями?.. — прошипело отражение, наклоняя голову. — Встречаться?.. С кем-то?.. Ты серьёзно?       Аяно замерла. Ванна наполнилась ледяной дрожью. Зеркальная фигура продолжила: — Кому ты нужна, скажи? Кто станет по-настоящему быть с такой, как ты? Ты прячешься, скрываешь своё лицо, своё имя, свою правду. А что будет, когда они узнают, кто ты на самом деле?       Девушка сжала край раковины, пальцы побелели. — Ты знаешь, почему «наши» родители погибли… — прошептало отражение, зловеще мягко. — Ты могла… ты должна была спасти их. — Хватит… — выдохнула Аяно, отводя взгляд, но голос не замолкал. — Но ты испугалась. Ты выбрала себя. Ты просто… убежала. И с тех пор строишь маски изо лжи. Прячешься. Прячешься от всех, но от себя не убежишь, дорогая моя. Слова будто резали, острее ножа. Аяно закрыла глаза, прижав ладони к ушам, как будто это могло заглушить голос, который, впрочем, жил в ней самой. — Я не виновата… — прошептала она, будто защищая себя от собственной тени. — Я… я просто… — Твои руки не по локоть в крови, однако ты должна была сгинуть в том инценденте… — голос отразился в ванной из самой глубины сознания.       В зеркале, сквозь запотевшее стекло, отражение кристальноглазой уже не было прежним. Оно скалилось изломанной, исказившейся ухмылкой. Зрачки чуть шире, чем надо. Свет в них угас. — Ты могла их спасти… Почему не сделала этого? — хрипло продолжила тень, пока холодные, почти туманные руки обвились вокруг плеч Наруми. — А «наша» матушка? Почему не давала большее сопротивление, когда её пытались отключить от аппаратов для поддержания жизни? Почему не кричала, дабы врачи прекратили издеваться над ней и просто не спасли её? Ты ведь так считала? А «наш» отец? Он заслужил такую судьбу? Ведь для всего мира, отец был эталоном футбола. Настоящего нападающего. Тот гребаный зачинщик подослал к дому убийцу и явно «мы» были в числе его списка.       Девушка вздрогнула. Руки, ледяные, словно сотканные из призрачной дымки, сомкнулись на её шее. Её руки — или нет? — вдруг начали двигаться сами по себе. Медленно, словно под контролем марионеточника, поднимались к её лицу. — Ты испугалась. Просто спасала саму себя. Эгоистка. Малодушная. Жалкая. — Ладони сомкнулись на её запястьях, словно руководя её движением. Словно не она — а кто-то другой касался теперь к её щекам. — Нет… — прошептала Наруми, но руки продолжили подниматься, теперь уводя её пальцы к глазам. — Я просто… — Смотри на них, — зловещим шёпотом произнесло отражение. — Эти глаза. Кристально чистые? Нет. Чудовищные. Монстров не любят. Монстры — не друзья, кому-то. Они опухоль мира, а ты именно эта самая опухоль. Никто не станет тебя любить. Никогда.       Аяно пыталась вырваться. Тело тряслось. Горло сжимало судорогой. — Даже тем, кого ты называешь «друзьями», ты не способна довериться. Прячешься. Прячешь душу. И знаешь почему?       Младшая Наруми кое-как вырвалась, отшатнулась от зеркала, но голос не унимался.       Тень смеялась, выговаривая каждое слово ядом: — Потому что ты знаешь: они отвернутся. Все. Рео. Наги. Даже твоя сестра… Когда найдёт любовь. Когда поймёт, что ты ей — обуза, кинет как ненужную игрушку. — Это неправда! — сорвался голос девушки, дрожащий. — Она уйдёт. Все уйдут. А ты останешься — с уродливым лицом, с разбитой душой и мёртвыми родителями, которых ты не спасла. Которых не спасла ты. — Замолчи… — губы дрожали. — Замолчи…       Руки сжали её щёки. Сила нарастала, как будто она душила саму себя. Глаза расширились от ужаса. Пальцы — её ли? — сжимались всё крепче. — Уродина. Бездарность. Лучше бы ты не рождалась… — Хватит! — закричала Аяно, сорвавшись, и, схватив стоящий рядом фен, с яростью метнула его в зеркало.       Стекло треснуло и разлетелось на тысячи мелких осколков, отразив множество фрагментов её же собственного лица.       Один глаз блестел от слезы, другая сторона оставалась пугающе сухой и спокойной, будто замороженной. — Хи-хи… — раздалось со всех сторон, будто из каждого осколка. — От меня ты не сбежишь. Я — это ты. Я — твоя тень. Пока ты прячешься и боишься, я всегда буду рядом. Сидеть в глубине. Напоминать тебе правду. Потому что я — настоящая ты. Твоя вторая половинка — невидимка… — Замолчи! — прорычала та, прижимая руки к голове. Её дыхание сбилось, тело дрожало, и на мгновение всё погрузилось в тишину, пронзённую только шумом воды и биением сердца.       Слеза скатилась вниз по левой щеке, оставив за собой горячую дорожку, а в груди что-то болезненно сжалось.       Тишина ванной комнаты звенела, как отблеск разбитого стекла, и в ней отражалась не пустота, а тяжелое эхо воспоминаний. Мир Аяно снова рушился изнутри, крошась невидимыми трещинами, словно внутренний хрусталь, что давно было в сколах, теперь окончательно развалилось. — Я… уродина, — шептала девушка, глядя в землю, туда, где осколки отражали её искажённое, тусклое лицо, — никто не полюбит такую, как я. Любовь… приносит только боль…       Её голос едва был слышен, надломленный, будто тонул в собственном горле. — Я никому не нужна… от меня, всем только хуже… Хочу исчезнуть… Раствориться… Зачем… зачем такая, как я, выжила?.. Кому от встречи со мной было легче? Зачем я родилась?       В голове закрутились образы — горячее железо на коже, крик, огонь, разбитая рамка семейной фотографии, запах бензина и огня. Трещины по сердцу были глубже, чем она позволяла себе помнить. И всё равно всплывали. — Мама… Папа… я могла… могла же что-то сделать… Простите… У вас такая бестолковая дочь…       Она не заметила, как села на холодный пол. Сквозняк с окна прошелестел по плечам, как призрак былого. В глазах, недавно отогретых мимолётными добрыми моментами с Наги и Рео, вновь перекрашивался в холодное безразличие и пустош. Блеск исчезал — как вечерний свет, вдавленный в горизонт.       Рука её потянулась к одному из крупных осколков. Гладкий край поблескивал на свету. Она приподняла его, посмотрела сквозь трещины, искажённым взглядом вгляделась в саму себя. — Смотри на себя… — прошептала еле слышно капля тени из осколка. — Разве кто-то может полюбить такое?       Медленно, почти осознанно, Аяно сжала остриё осколка в ладони. Стекло вошло в кожу с неприятным хрустом, и алый след немедленно расплылся по пальцам. Боль была… тёплой, но будто чужой. Она не дрогнула. Лишь посмотрела, как алая дорожка с пальцев падала на белую плитку, оставляя следы.       На автомате, не разбирая бинтов, в аптечке или не имела сил искать её, и не заботясь о плотности, она кое-как замотала руку ванным полотенцем. Ни точности, ни цели как-то остановить кровь — просто прикрыть и не смотреть.       Потом, шатаясь, Аяно встала и направилась в свою комнату. Каждый шаг давался с трудом. В голове звенело, тело ломило, а за спиной — едва заметная алая дорожка, как немое признание того, что боль внутри всё ещё ищет выход. — Любовь… зло… — прошептала она, опираясь о дверной косяк. — Ненавижу. Не хочу чувствовать её… она опасна…       Кристальноглазая опустилась на кровать, не раздевшись, не выключив свет. Лёжа на боку, с лицом в подушку, Аяно ещё шептала, будто спорила с самой собой. — Нет для меня никакой любви… только бездна… пустота и боль…       Её ладонь дрожала. А полотенце начинало пропитываться алым.       Но в комнате не было никого, кто мог бы это заметить. И только внутренний голос, холодный и злой, нашёптывал: — Всё правильно… Тебе никто не нужен… Ты всегда одна…       Всё ещё сжимающей пальцы на забинтованной, но влажной от крови ладони, Аяно поднялась и оторвала голову с подушки. Она не сразу заметила, как наткнулась плечом на старую прикованную тумбочку у кровати. На ней стояли две фотографии. Одна — пожелтевшее, но тёплое семейное фото, где родители обнимали её и старшую сестру. А вторая — куда младше, с засветами и лёгким сгибом на углу: четырёхлетняя Наруми с широкой, абсолютно счастливой улыбкой, вцепившаяся в голову Ноа, сидя на его плече после очередного победного матча футболиста. Он прижимал её крепко, а она смеялась, будто весь мир был безопасен.       Девушка хмыкнула. Иронично, сухо. — Какая… наивная улыбка, — выдохнула та с кривой ухмылкой. — Эта девочка исчезла, как и всё, что ей было дорого.       Сжав челюсти, она подошла к окну. За стеклом сгущалась темнота, уличные огни начинали гореть внизу, словно чужие жизни продолжали идти своим чередом, пока она здесь застряла в боли. — И знаете, что самое ужасное?.. — сказала она в пустоту. — Я всё ещё здесь. Почему?..       Осколок вновь оказался в её пальцах. Девушка подняла его, глядя на отражение в стекле окна, а не в зеркале. И вот-вот готова была… Flashback: 15 минут назад.       Рицуки весело шагала по тротуару, держа в руках коробку с шоколадным тортом, украшенным кремовыми розами.       На губах играла довольная улыбка: — Надеюсь, Ая хотя бы чуть-чуть развеялась сегодня… Хочется услышать, как она рассказывает о новых товарищах. Может, даже засмеётся, — мечтательно проговорила темноволосая.       Подойдя к двери, девушка вставила ключ и вошла в квартиру. — Я дома! — крикнула весело, наперекор тому, как сильно устала от работы. — Надеюсь, ты голодна, у меня сюрприи…       Фраза замерла в горле.       На полу, прямо у входа в ванную, были алые пятна. В ванной — расколотое зеркало, осколки, кровь, впитанная в коврик, и разбросанные полотенца. — АЯ?! — закричала Рицуки в панике, выронив торт на пол.       В сердце застучала дикая тревога. Старшая дочь побежала через дом, заскользив на паркете, бросилась в комнату сестры. Дверь была приоткрыта. В тусклом освещении она увидела: Аю, стоящую у окна. В её руке — осколок, поднятый на уровень лица. — НЕТ! — заорала Рицуки, и, не думая, рванулась вперёд.       Слёзы, паника, холод по коже. Она ударила по сестриной руке — осколок выпал, звякнув о пол, скатившись под кровать. — С ума сошла?! — выкрикнула бирюзовоглазая, дрожащими руками схватив сестру за плечи. — Что ты делаешь?! Ты… ты ведь…       Младшая Наруми стояла как в трансе, не реагируя. Только губы дрогнули. — Сестрица, не переживай. Я… не собиралась… — выдохнула она еле слышно. — Ничего такого… Просто выкинуть осколок хотела… — Что?! — глаза Рицуки дрожали, полные ужаса. — Я увидела кровь… Зеркало в ванной… Я думала… ты… — Прости…пожалуйста, — с трудом выговорила Аяно, опустив взгляд. — Я… просто хотела, чтобы боль хоть где-то ушла. Я не буду и не собиралась заниматься суицидом… А кровь…поцарапалась немного. — Ври больше! Просто поцарапалась?! Боже, ты меня так напугала, — с отчаянием выдохнула старшая сестра, прижимая младшую к себе. — Я рядом. Я всегда рядом…       И пока одна сестра сжимала другую, словно боясь потерять навсегда, слёзы Рицуки капали на спутанные волосы Аяно. — Прости Рицу…само как-то вышло…       Старшая Наруми крепко обняла Аяно, сжав её в объятиях так, словно пыталась собрать обратно по кусочкам. Пальцы дрожали на спине сестры, как и голос, полный боли и сострадания: — Ну что же ты так, глупышка моя… снова… — шептала она, прижимая щёку к макушке зеленовласой. — Не калечь себя, слышишь? Я с тобой… всегда с тобой… и Дядя Ноа, и Мика-чан… и… наши родители тоже… Они… они с нами, просто чуть дальше. — Их нет… — голос Аяно сорвался, и она захлебнулась словами. — Сестра, они мертвы! Я… я не смогла… Я… —       Грудь болезненно сжалась, и что-то, запертое долгие годы внутри, сорвалось. Медленно, впервые за всё это время, с её правого глаза покатилась настоящая слеза. Горячая, солёная, тяжёлая — как и боль, что лежала под ней. — Я так устала… — прошептала та, будто призналась в преступлении. — Мне так… больно, Рицуки… Почему любовь такая?.. Что со мной не так?.. Почему я страдаю от неё? Она должна быть доброй… тёплой… но от неё только рвёт изнутри…       Рицуки тихо поглаживала её спину, пряча дрожь в голосе. — С тобой всё так, Ая… Всё так, просто ты слишком долго хранила это в себе. Слишком долго не позволяла себе чувствовать. Любовь… — темноволосая вздохнула и закрыла глаза, — любовь — это не только про радость. Иногда она боль, потеря, страх… но и в этом её суть. Она живая. И то, что ты страдаешь, — не делает тебя слабой… это делает тебя живой.       Футболистка сжалась, словно хотела исчезнуть в этих словах, и, уткнувшись в плечо единственного ближнего родственника, позволила себе всхлипнуть.       Просто всхлипнуть. Без оправданий. Без наигранных масок. И Рицуки не говорила больше ничего — просто держала её, пока в комнате гасли последние отблески дня, уступая место тишине и теплу, которое наконец начало пробиваться сквозь лёд.       И, возможно… именно с этого момента начало что-то меняться.

***

      Рицуки осторожно погладила её по растрёпанным зелёным волосам, ловя себя на мысли, что в этот миг она чувствовала, насколько сильно выросла её младшая сестра… и насколько сильно она одновременно осталась той самой четырёхлетней девчушкой с фотографии на полке — той, что широко улыбалась, крепко обнимая Ноэля и родителей.       Прошло несколько минут, прежде чем Аяно отстранилась и вытерла глаза рукавом. — Я не хочу, чтобы ты волновалась за меня… — сказала она еле слышно. — Я просто… не справляюсь иногда.       Рицуки тяжело вздохнула: — А ты и не обязана справляться одна, поняла?       Младшая промолчала, уставившись в пол. На секунду она была совсем беззащитной. — Если бы ты только знала, — продолжила Рицуки, — как часто я хотела подойти к тебе, вытащить всё это наружу, заставить тебя выговориться. Но я боялась. Боялась навредить, спугнуть… Ведь ты такая замкнутая. Прячешься за словами, за шапками, масками, за этой… колкой иронией. Но я вижу, как ты страдаешь. Я вижу это каждый день.       Аяно вздохнула: — Просто я больше не хочу терять. Любовь делает слабым. Она привязывает. А потом всё рушится, и ты остаёшься с пустотой. Я боюсь… что однажды это снова повторится.       Старшая крепко сжала её руки: — Наруми, любовь — это не слабость. Это то, что делает нас живыми. Это то, ради чего стоит держаться. Даже если иногда больно. Даже если страшно. И даже если… ты думаешь, что недостойна её.       Зеленовласая снова посмотрела в глаза сестре. На этот раз — уже чуть яснее. — Я просто… не верю, что кто-то сможет меня полюбить, зная всю правду. Видя, какой я была тогда… и какой стала сейчас. — Тогда просто начни с того, чтобы научиться любить саму себя, — мягко сказала бирюзовоглазая. — Хотя бы по чуть-чуть. Я помогу.       Девушка опустила взгляд и прошептала: — А если… я снова сломаюсь? — Тогда я снова тебя подниму. И снова. И снова. Столько раз, сколько нужно.       На лице Аяно медленно, почти неуверенно, отразилась тень слабой, но живой улыбки. Возможно, впервые за долгое время. — Спасибо, сестрёнка. — Ага, — обняла её Рицуки. — А теперь, марш в ванную. Я тебе помогу продезинфицировать порезы и помыться. А утром я приготовлю твой любимые панкейки с шоколадом, и если ты хотя бы пикнешь что-то про то, что не заслуживаешь их — я закину тебя в кровать обратно, поняла? — Хех… Да, поняла.       Кристальноглазая поднялась и, шатаясь от усталости, двинулась в сторону ванной комнаты.       В ванной мягко зашумела вода, и Аяно с поникшим видом сидела на краю ванны, пока Рицуки аккуратно промывала ей руки перекисью и йодом. — Щипет? — спросила та, даже не глядя на сестру. — Терпимо… — едва слышно выдохнула Ая, не в силах смотреть на свои бинтованные пальцы и ладони. — Извини… — Ещё раз извинишься — в следующий раз феном по голове дам, ясно? — строго, но ласково бросила черноволосая, заканчивая перевязку. — Погнали в ванну. Не вздумай дёргаться.       Сестры провели в ванной ещё минут двадцать. Рицуки, как в детстве, намывала зелёные волосы Аяно, иногда чуть тише напевая что-то себе под нос, чтобы хоть как-то отвлечь от тяжёлых мыслей.       Когда всё было закончено, она переодела младшую в тёплую пижаму, подоткнула одеяло, поправила подушку и даже поставила на тумбочку стакан воды с трубочкой. — Всё. Засыпай. — Спасибо… — уже сквозь сон шептала Аяно. — Ты… как солнце. Тёплая… — Я как светильник на батарейках — погрею пока не сядет заряд, — усмехнулась черноволосая и аккуратно погладила сестру по лбу. — Спи, монстриша.       Убедившись, что дыхание Аяно стало ровным, Рицуки вышла и плотно прикрыла дверь. Только тогда её лицо стало по-настоящему серьёзным.

***

      Следующие полчаса прошли в молчаливой уборке. Она собрала мелкие осколки с пола, промыла кафель, выжала тряпки и вытерла всё начисто. Но ковер… нет, с ним было покончено. Кровь впиталась в ворс слишком глубоко. — Как будто кто-то кого-то расчленил, — с отвращением прошептала та, аккуратно сворачивая ткань и засовывая её в пакет. — Ну нет, этот фильм мне больше не нужен в повторении.       Когда всё было убрано, девушка наконец позволила себе тяжело опуститься на пол, прислониться к стене и сжать руки в кулаки. — Что же ты со мной делаешь, Ая… — прошептала с накопленной усталостью. — Что же ты с собой делаешь…       Слёзы подступили к глазам, но она тут же вытерла их тыльной стороной ладони.       Сейчас плакать нельзя. Сейчас она должна быть сильной — ради сестры, ради дома… ради обеих их.       С этой мыслью Рицуки направилась в свою комнату, но, проходя мимо комнаты Аяно, остановилась и посмотрела на приоткрытую дверь. — Ты не останешься одна. Никогда, — сказала она тихо, но с твёрдостью.       И ушла в темноту, оставляя после себя мягкий свет ночника, который тихо мерцал в комнате младшей.

***

      Поздняя ночь выдалась бессонной для старшей Наруми. После душевного потрясения и утомительной уборки крова и осколков, девушка не смогла просто лечь спать. Сердце ныло тревогой. Поэтому, сжимая в пальцах телефон, она наконец набралась семейного доктора и нажала кнопку вызова — в списке контактов номер был подписан просто: «Доктор Ояма».       Гудки длились мучительно долго, пока на том конце не раздался усталый, но внимательный голос: — Ояма на связи… Кто это? — Добрый вечер. Это Рицуки. Рицуки Наруми. Мы с вами говорили… насчёт моей младшей сестры, Аяно. — А… да, конечно. Простите, поздновато, я уже укладывался, но… — доктор помолчал, — если вы звоните в такой час, значит что-то случилось? — Да… — голос девушки дрогнул, но она быстро взяла себя в руки. — Сегодня вечером у неё случился срыв, второй срыв за эти года после трагедии. Серьёзный. Порезы на левой и правой руке. Разбила зеркало в ванне. И кажется у неё случились галлюцинации.       На том конце на секунду повисло молчание, прежде чем доктор заговорил вновь — спокойно, но уже с тревожной ноткой: — Ранее в её поведении наблюдалась сильная эмоциональная подавленность, но вы не упоминали, чтобы у неё были устойчивые галлюцинаторные эпизоды. Это новый симптом? — Да, по-настоящему — впервые. До этого… разве что ночные крики, иногда. Но она… всегда старалась быть сильной при мне. А сегодня… — Понятно… — врач устало выдохнул. — Скажите, она в последнее время начала с кем-то близко общаться? Новые лица, друзья? — Да. Буквально месяц как… она познакомилась с двумя парнями, с которыми стала проводить много времени. Сегодня она даже шла с ними гулять. Она стала… как будто расцветать. Реже уходила в себя. Меньше молчала. Но… — Но? — мужчина насторожился. — Сегодня вечером, после их встречи, что-то по видимому пошло не так. Я нашла её с осколком стекла в руке. Она чуть не… — Понятно, — твёрдо прервал он. — Рицуки-сан, слушайте меня внимательно. В вашей сестре сформировалась острая эмоциональная привязанность — для людей с её типом травмы это не редкость. Она боится потерять тех, кто стал для неё значим. Возможно, что-то в их общении вызвало у неё резкое чувство отвержения или одиночества, что и спровоцировало рецидив. Внутренне — это ощущается, как если бы её снова оставили одну. — Боже… — прошептала Рицуки, — так это… она снова себя винит? — Вероятнее всего, да. И чем крепче она начнёт дорожить кем-то… тем болезненнее для неё даже кратковременное чувство потери. Это типичный триггер. Отсюда и голос в голове. Защитный механизм, превращённый в агрессию. Форма самонаказания. А порезы… попытка справиться с душевной болью через физическую. Однако уверяю вас она не сумасшедшая и не намеревается покончить с жизнью. Если не смотреть в упор на эту проблему, то Аяно очень позитивный подросток и умный, не по годам.       Повисло тяжёлое молчание. — Что мне делать?.. — слабо прошептала Рицуки. — Завтра утром я приеду. Нужно её осмотреть и мы поговорим. Постарайтесь сегодня не оставлять её одну, и если будет разговорчива — просто слушайте. Не давите. Никаких «не думай об этом» и «всё будет хорошо». Сейчас для неё это — пустые слова, что ничего не значат. — Спасибо, Ояма-сан. Я… я жду вас. — И я благодарю вас, что сразу сообщили. Поверьте, вы для неё — якорь. Держитесь, Рицуки-сан.       Звонок оборвался. Но тёплый голос доктора ещё долго звучал у неё в голове. Она вздохнула, приложила телефон к груди и, бросив взгляд в сторону комнаты сестры, прошептала: — Постараюсь… Не хочу лишаться последнего из дорогой семьи

***

      Следующее утро началось медленно и тяжело, словно мир не хотел просыпаться вместе с ней. Свет от окна мягко пробивался сквозь шторы, но даже его золотистое тепло казалось Аяно чужим. Она лежала, не двигаясь, вцепившись в одеяло, будто оно могло защитить её от вчерашнего… и от самой себя.       Лицо всё ещё было влажным — не от испарины, а от потёков слёз, оставшихся после кошмаров, которые терзали её всю ночь. Ей снилось, как рушится дом, как родители зовут её, а она не может двинуться с места, прикованная цепями вины. Зов становился всё тише, пока не исчезал совсем — оставляя лишь глухую тишину и боль в груди.       Зеленоволосая пошевелилась — тут же вздрогнула. Руки ныло, особенно те места, которые она поранила. Повязка сбилась, бинт был слегка пропитан кровью, засохшей, но всё ещё ощутимой. Веки казались тяжелыми, дыхание — урывистым. Её отражение в окне напоминало полумёртвую тень.       Дверь в комнату отворилась тихо, будто боясь спугнуть тишину. Рицуки вошла медленно, в домашней одежде, с подносом в руках. Там был тёплый травяной чай, мягкий хлеб с мёдом и лёгкий суп. Простое, утешающее. — Доброе утро… — произнесла она мягко, садясь на край кровати. Улыбка была спокойной, но за ней пряталась бессонная ночь и тревога.       Аяно приподнялась с трудом, молча глядя на сестру. Слова застряли в горле. — Я знаю, ты, наверное, совсем без сил… — Рицуки протянула чашку. — Попей немного. Пожалуйста. Тебе нужно питаться.       Пальцы Аяно дрожали, когда она приняла чашку. Она сделала глоток — чай был горячим, с лёгкой ноткой мяты. Необычно спокойный вкус. — Вкусный, спасибо. — прошептала она, не поднимая глаз. — Я рада, — Рицуки с открытым облегчением положила ладонь на свою грудь и присела ряом.       Наступила пауза. Футболистка положила голову на плечо сестры, дыхание чуть сбилось. — Рицу, я странная, да? Мне кажется, что со мной что-то не так… Я и не схожу с ума, но и полноценно счастливой себя не чувствую. — Нет, ты не странная. Не переживай. Доктор скоро приедет, — добавила старшая сестра. — Мы немного поговорим втроём, если ты не против.       Аяно лишь кивнула.       В этот момент — под одеялом, с чашкой в руках, рядом с сестрой — она впервые за долгое время почувствовала себя не одна. Сломанная — да. Уставшая — безусловно. Но живая. И если сейчас кто-то держал её на этой земле, то это была вот эта рука, что касалась её волос, этот голос, что говорил без осуждения… и эта вера, что даже осколки могут стать чем-то целым.

***

      Доктор приехал ровно в назначенное время. В меру строгий, но с доброй улыбкой, он был в сером кардигане. В руках — кожаная сумка. Рицуки встретила его на пороге и вежливо провела в дом, тихо объяснив, что Аяно уже проснулась и немного поела. Когда он вошёл в комнату, младшая сидела на краю кровати, укутавшись в плед. Вид у неё был измождённый, бледный, но когда она заметила гостя, то с трудом, но уважительно встала и сделала лёгкий поклон, несмотря на свою слабость. — Доброе утро, доктор, — хрипло вымолвила она, опустив глаза. — Доброе утро, Аяно-сан, — мягко ответил врач. — Не вставайте, пожалуйста. Присаживайтесь. Я рад, что вы смогли меня встретить.       Он сел напротив неё, и, обменявшись взглядом с Рицуки, кивнул. — Если позволите, хотелось бы поговорить с Аяно наедине. Всего немного. Это поможет мне лучше понять, как она себя чувствует.       Черноволосая чуть замялась, но, встретившись с сестрой взглядом и увидев её кивок, молча вышла, прикрыв за собой дверь. Комната погрузилась в тишину. Лишь тиканье часов нарушало её. — Аяно-сан, — начал доктор, стараясь говорить спокойно, почти шепотом. — Я здесь не чтобы судить или заставлять. Я хочу понять, что с вами произошло… вечером. Можете ли вы рассказать, что стало спусковым крючком?       Девушка опустила взгляд на свои руки, тонкие, с бинтами. Её плечи чуть дрогнули, как будто в этот момент она хотела сжаться до размера комка. — Это… сложно, — прошептала она. — Просто… всё навалилось. — А что именно «навалилось»? — осторожно спросил он. — Было ли что-то конкретное?       Наруми помолчала, а затем, еле слышно, будто делилась признанием самому себе, пробормотала: — Когда… кто-то смотрит на тебя, как на девушку, а не как на уродливую ошибку. Когда… говорит, что рад, что ты рядом. Что ты важна… Это странно. Это… больно. Это пугает.       В её голосе слышался едва сдерживаемый надлом, словно каждое слово шло через шипы. — Мне кажется, что я… не имею права на такие слова. Что если кто-то потянется ко мне… он обожжётся. Он разочаруется. Или… умрёт. — она криво усмехнулась, но в её глазах не было веселья, только отчаяние. — Все, кого я любила, уходили. Все… Я боюсь что и те кто остался, коснется беда из-за меня.       Мужчина тихо, почти неслышно, вдохнул, и всё же не перебил. — Я не хотела думать об этом. Не хотела чувствовать. А тут… — девушка резко выдохнула, — как на меня смотрели. Мне стало страшно, правда страшно. Потому что если я начну верить, а потом… они уйдут… — она запнулась, — …я не переживу.       Плечи Аяно вздрагивали от тяжести слов, но она не плакала. Лишь выжженным голосом добавила: — Простите… мне правда просто… не хочется сейчас это обсуждать. Я знаю, что вы хотите помочь. Но можно… просто… отдохнуть?       Ояма внимательно смотрел на неё, но не давил. Он слегка кивнул. — Хорошо. Ты не обязана говорить сейчас. Главное, что ты сказала хоть что-то. Это уже шаг.       Зеленоволосая кивнула едва заметно, её лицо оставалось напряжённым. — Я… — она вдохнула, — Можно я немного отдохну? У меня… голова шумит. — Конечно, — поднялся доктор. — Ты заслуживаешь покоя. Я поговорю с Рицуки-сан, и мы побудем в гостинной.       Доктор Осака молча кивнул. Его лицо не выражало ни сожаления, ни сочувствия — только уважение. Он встал, взял свою записную книжку и, проходя мимо, тихо произнёс: — Аяно-сан… страх — это не слабость. Это твоя боль, которая пытается защитить тебя. Спасибо, что поделилась. Это уже очень храбро.       Он вышел, тихо прикрыв за собой дверь. Аяно не ответила. Лишь вновь легла на подушку и посмотрела в потолок. Глаза не были полны жизни, но в них больше не было хаоса вчерашнего вечера. Осталась усталость… и тонкая, почти незаметная, линия надежды.

***

      Доктор Осака Тэру спустился с верхнего этажа неспешно, будто каждый шаг обдумывая. В его лице отражалась обеспокоенность — сдержанная, профессиональная, но вполне читаемая для того, кто знает, на какие нюансы смотреть. Внизу его уже ждала Рицуки, сидевшая на краешке стула у стола. В руках — почти остывший чай. Она сразу поднялась, заметив врача. — Ну как она?.. — спросила девушка тихо, но с надрывом, словно готовилась к худшему. — Она вам что-нибудь сказала? — Немного, — ответил мужчина, поправляя рабочие очки. — Но то, что сказала — важно.       Тот сделал паузу и мягко кивнул на кухню, предлагая перейти туда, чтобы поговорить наедине. Рицуки послушно прошла вперёд и уселась обратно. Осака Тэру присел напротив, скрестив руки. — Аяно в крайне уязвимом состоянии. И не просто из-за пережитого в прошлом. В её душе, похоже, начала прорастать надежда — впервые за долгое время. Новые связи, чувство, что её принимают… кто-то вызвал в ней эмоциональный отклик. Очень сильный. Но именно из-за этого её психика дала обратную реакцию. Паника. Защитная реакция — вернуться в знакомую боль. В автопилот страдания. — Я… понимаю, — прошептала Рицуки, опуская глаза. — Но она ведь старалась. Я это видела. Смеялась. Говорила, как здорово провела время с ребятами… — Именно. Она раскрепостилась. А потом — что-то или кто-то, скорее всего, эмоционально выбил почву из-под ног. Возможно — слишком тёплое внимание. Возможно — прикосновение, жест, слово. Этого достаточно, чтобы у неё снова сработал страх быть отвергнутой, разоблачённой. А дальше — вы уже сами видели результат.       Он поставил локти на стол и склонился ближе: — Вот почему я хочу порекомендовать ей сменить обстановку. На несколько дней, может, на неделю. Уехать подальше от городской суеты. Без школы, тренировок, нервов. Ей нужен «перезапуск». Там, где тихо. Где можно отдохнуть разумом и телом. — Вы думаете, это поможет?.. — спросила Старшая Наруми, сдерживая внутреннее напряжение. — Уверен, это даст ей шанс. Мы не вылечим травму за один разговор, но мы можем научить её принимать себя шаг за шагом. Сейчас ей важно почувствовать, что она имеет право на тишину. На то, чтобы быть просто человеком, а не носителем боли. — Но куда именно? У нас разве что ранчо наших бабушки и дедушки… — Это и есть идеальный вариант. Природа и умиротворение. К тому же госпожа Икэда бывшая знаменитость в области медицины. Уверена, она присмотрит за Аяно-сан и за её состоянием. — Вы правы, я постараюсь связаться с ними, хотя там связи почти нет.       Лечащий врач кивнул. — Тогда подумайте над этим. Разумеется, не принуждайте — предложите как возможность. Спокойно. И если она согласится — это уже будет победа. Я могу выписать направление и передать рекомендательные бумаги, чтобы не было проблем со школой и нагрузкой.       Ояма достал визитку, как всегда, положил её на стол. — Завтра я снова заеду. Или через день, как будет удобнее. Главное — держите руку на пульсе. И… — он поднял глаза и чуть мягче добавил: — …не забывайте, Рицуки-сан. Вы — её свет в этом тоннеле. Вы — то, что не даёт ей окончательно погрузиться во тьму.       Бирюзовоглазая опустила глаза. В груди защемило. Она сжала визитку и медленно выдохнула. — Спасибо, доктор. Я поговорю с ней… Если она согласится, то поедет. Обязательно.       Осака Тэру чуть склонил голову и вышел, оставив после себя мягкое тепло и тихую надежду.

***

      В это время у футболистки было тихо. Слишком тихо. Даже ветер за окном будто утих. Аяно сидела, свернувшись клубком на кровати, обняв подушку и уткнувшись лбом в её мягкую ткань. Покрывало тянулось до самых плеч, словно кокон, защищающий от внешнего мира.       Вибрация телефона выдернула её из этой хрупкой тишины. Входящее сообщение: «Элитная луковица 🧅»

«Наруми, как ты? Всё в порядке? Извини, пожалуйста, если как-то обидел тебя со своими расспросами. Лады? Знаешь, мы с Наги тут думали, может, выберемся куда-нибудь вместе, как вчера? Только без пафоса, клянусь. Просто вкусная еда и видео игры. Ради тебя, я готов накупить море шоколада.»

      Зеленоволосая молча смотрела на экран. Долгое, будто бесконечное мгновение. Казалось, пальцы сами собой потянулись к кнопке «ответить», но в последний момент она отдёрнула руку, стиснув её в кулак. — Прости, Рео… — прошептала она в подушку. — Лучше будет, если вы… забудете…меня.       Телефон погас. Она снова свернулась в комочек, будто стараясь исчезнуть из этого мира.

***

      Дни текли. Словно в тумане. Она приходила на консультации к доктору Осака, отвечала односложно, вежливо. Выполняла дыхательные практики. Читала прописанные книги. Но внутри — всё оставалось на прежнем уровне тревоги.       Каждый вечер она открывала мессенджер. Видела сообщения. Читала — не отвечая. Однажды даже прослушала голосовое от Наги.

«Эй, Нара. Если ты это слышишь… не пугайся. Я попросил у Рео твой номер. Мы просто… скучаем. Хотим знать, как ты. Это важно.»

      Девушка смотрела в экран, сжимая его, как спасательный круг. — Вы не поймёте… — шептала она, глядя в пустоту. — Если узнаете, кто я… вы испугаетесь. Уйдёте. Как все. Как всегда.       Однако даже в этом отдалении… её сердце иногда делало предательский стук сильнее, когда на экране телефона появлялось: «Элитная луковица 🧅 прислал сообщение»

» Хэй, Аяно. Это я, Рео. Я не знаю, читаешь ты или слушаешь хоть что-то, но… Мы скучаем. Я скучаю. Ты вообще в порядке? Скажи хотя бы одно слово… или кинь смайл. Просто дай понять, что ты там. Мы ведь… друзья, да?»

      Он говорил «мы». Не «я». Значит, и Наги переживает. Но… Так несколько раз подряд, продолжалось. Она набрала короткое сообщение, но тут же стёрла. — Нет… не могу.

***

      Футболистка проходила курс восстановительной терапии у доктора Осаки в течение последующих недель. Сеансы были бережными, ненавязчивыми — врач старался не тревожить её глубже, чем она сама позволяла. Он слушал, задавал мягкие вопросы и, в отличие от других взрослых в её жизни, не считая дяди, сестры и подруги, не пытался говорить «всё будет хорошо». Он просто был рядом, выслушивая, позволяя ей открываться в своём темпе.       Рицуки, в свою очередь, делала всё возможное, чтобы вытащить младшую сестру из её мрачных мыслей. Она готовила любимые блюда Аяно, включала старые фильмы, что они смотрели в детстве, вытаскивала на короткие прогулки, приносила из книжных магазинов редкие комиксы. Порой кристальноглазая даже улыбалась… но её взгляд не светился. Он был как стекло — красивый, но холодный. В один из вечеров, когда солнце уже клонилось к закату, и комната была залита мягким оранжевым светом, Аяно сидела у окна. Её ладони были прижаты к щекам, а под веками зрела тревога.       Она набрала короткое сообщение на телефоне:

«Прости… Мне нужно побыть одной»

Однако тут же сжала губы и удалила его. — Нет… — прошептала она.       Щека всё ещё хранила тепло поцелуя от Наги. Это воспоминание было как нож с двух сторон — нежность и боль. Он коснулся её… но что будет, если он узнает всю правду? Если увидит её настоящую? А если уже понял — и всё равно пришёл? Эта мысль пугала её ещё больше. Аяно сжалась в кресле, прижав колени к груди, уткнувшись лбом в ткань. Всё внутри сжималось. — Я должна порвать с ними… Больше не быть нам друзьями, — глухо пробормотала она, словно сама себе давая приказ.       Решимость выдалась горькой, будто глоток морской воды. Девушка пересела к письменному столу. Открыла тетрадь, достала чёрную ручку. Первая попытка — короткий черновик. Вторая — размазанные чернила от слёз. Третья — почти получилось, но строчка «вы мои друзья» дрожала на бумаге, как и её рука.

«Дорогие Рео и Сейширо…

Наверное, удивитесь, заметив письмо у стола в клубной комнате.

Первым делом я хочу извиниться за то, что не отвечала на ваши сообщения.

Кое-что произошло у меня, из-за чего я не могла посещать клуб и проводить время с вами… и…

Мне очень трудно писать об этом, но надеюсь, вы поймёте.

Я не смогу больше приходить к вам.

Нет, дело не в вас.

Дело во мне.

Просто… всё слишком трудно объяснить.

Если откровенно — мне впервые за последние годы было так весело.

У меня появились вы.

И я могу открыто считать вас своими друзьями.

Однако…»

      Ручка заскрипела на последнем слове. Её пальцы дрожали. — Нет… Я не могу… это слишком трудно и больно, — всхлипнула она, сжимая ручку, словно та могла утопить боль.       Письмо переписывалось пять… шесть… семь раз. Все предыдущие черновики были скомканы и брошены в корзину. Последняя версия получилась короткой:

«Спасибо.

Мне было очень весело с вами.

От Нары.»

      Она аккуратно сложила письмо, свернула его и на верхней стороне написала аккуратными, почти детскими буквами:

«От Нары».

      Вместе с письмом она решила оставить одну из заколок, которую когда-то подарил ей Рео. Небольшая, с эмалью в форме морской звезды — символ тёплого дня, который она никогда не забудет. Слишком ценно, чтобы выбросить… но слишком больно, чтобы оставить себе.       Внутри всё сжималось. — «Я не могу вернуться туда. Не сейчас… Простите… Рео… Наги… За мой эгоизм и чёрствость. Если я исчезну — им станет легче. А мне — хоть чуть-чуть спокойнее…»       Она встала. Надела белое простое платье. Куртка с капюшоном — чтобы закрыть перебинтованные запястья. На лицо — привычная маска. И сумка, где хранилась вторая — на случай, если первая потеряется. Не сказав ни слова Рицуки, не оставив ни малейшего шума, Аяно вылезла из окна второго этажа, и мягко спрыгнула вниз, приземлившись на траву. Побежала.       Город — огромный, спящий, гудящий машинами — расступался перед ней, как тень. Она остановилась пару раз, чтобы отдышаться. И, наконец, добралась до школы. Прошла мимо охраны. Один из охранников, сидя в будке, повернул голову и поправил кепку — подумал, что просквозило. Наруми проскользнула к клубной комнате. Той самой, где были смех, споры, взгляд Наги, разлитое вино, ухмылка Рео, глупые слова, неловкие прикосновения. Всё было здесь. И она… не могла больше этого выносить. Осторожно положила письмо на стол. Заколка — рядом. Пальцы дрожали. На пороге она обернулась. Последний раз. Как будто прощалась не с комнатой, а с частью себя. — Простите меня… Надеюсь, вы забудете меня быстрее…       Дверь захлопнулась тихо…

***

      Покинув школу Хакухо, Аяно шагала по улицам города, будто растворённая в асфальте и шуме. Люди проходили мимо, кто-то торопился по делам, кто-то смеялся по телефону, кто-то невзначай задевал её плечом, извиняясь рассеянно, даже не посмотрев в её сторону. Казалось, она стала невидимой, пустой оболочкой, тенью самой себя. В какой-то момент один прохожий испуганно обернулся, будто его по коже пронёсся сквозняк — он почувствовал её, но не смог разглядеть. Аяно лишь крепче натянула капюшон и продолжила идти, будто сквозь мир, который давно перестал быть ей домом.       Ноги сами вывели её за пределы города. Асфальт сменился песком, шум машин — криком чаек. Перед ней открылся пустынный пляж, затянутый бледными облаками. Море плескалось о берег, ветер холодно гладил щёки, обдувал лицо, поднимал волосы. Раньше этот воздух умиротворял её, дарил покой и свободу… но не сегодня. Медленно, с каким-то печальным достоинством, она сняла кепку и маску и бережно сложила их рядом на камне. Затем расстегнула куртку, позволив тканям платья трепетать на ветру, и скинула обувь. Босыми ногами она вступила на мокрый песок. Каждый шаг к воде давался трудно, словно что-то внутри отговаривало, но она шла упрямо, не спеша.       Холод морской воды вцепился в лодыжки. Волны жалили кожу, но Аяно не останавливалась. Она зашла почти по колено, глядя вперёд, на горизонт, на серо-голубую пустоту. В кармане завибрировал телефон. Её сердце дрогнуло — словно мир пытался в последний раз удержать её.       Она вытащила его с замиранием. На экране высветился контакт: «Элитная луковица🧅» — Рео.       Аяно криво улыбнулась сквозь грусть. Пальцы задрожали. Она тихо прошептала: — С этого дня… нашей дружбе…       Слов больше не было. Не было сил.       Боль, обида, страх и одиночество вспыхнули внутри, как дикая буря, и в следующее мгновение она с криком швырнула телефон в море: — Конец!       Гаджет описал дугу и с глухим шлепком погрузился в волны, унося с собой связь, воспоминания, привязанности. Слёзы снова текли из левого глаза. Одинокие, солёные — как море. Горячая слеза скатилась с её левого глаза — единственного, что ещё мог плакать. Футболистка с трудом дышала, будто сама с собой боролась, и ноги подкосились. Девушка упала прямо на мокрый песок. Платье моментально промокло от холодной воды, впитывая в себя не только влагу, но и ту боль, которую она не могла больше сдерживать.       Девушка не кричала больше. Только беззвучно всхлипывала, обхватив себя руками. Лежала так долго — может, час, может, больше. Всё внутри было пусто, а морской прибой шептал что-то своё — укачивая, но не утешая. Прошёл час. Или больше. Когда дрожь в теле стала невыносимой, девушка медленно поднялась. Повернувшись спиной к морю, она молча надела куртку, собрала оставленные вещи и направилась домой, не оглядываясь.

***

      Аяно возвращалась домой медленно, будто каждый шаг отнимал остатки сил. Платье всё ещё было мокрым и холодным от морской воды, цеплялось за ноги, а волосы прилипали к лицу. Под вечерним небом, где солнце уже клонилось к горизонту, девушка казалась почти призраком, бредущим среди теней и сгоревших эмоций.       Когда она приблизилась к дому, входная дверь с грохотом распахнулась, будто кто-то дежурил за ней целый день. — Аяно! — выкрикнула взволнованная Рицуки, подбегая к сестре и сразу обнимая её, будто боялась, что та снова исчезнет. — Где ты была?! Я тебе и писала, и звонила — кучу раз! Я чуть с ума не сошла! Ты понимаешь, как я волновалась?!       Зеленоволосая молча стояла в объятиях, не в силах сразу заговорить. Потом слегка опустила голову и виновато выдохнула: — Прости… Я… я потеряла телефон.       Она не смогла признаться, что бросила его в море. Что назвала окончание дружбы — концом, не только в мыслях, но и жестами. Рицуки на миг замерла, глядя в глаза сестре. Затем — чуть выдохнула. Не злилась. Не кричала. Только обняла крепче и произнесла тихо, почти с облегчением: — Всего лишь телефон… Господи, Аяно… Не пугай меня так больше…       Её руки дрожали — теперь не от тревоги, а от того, что страх медленно отступал. Она провела ладонью по мокрым волосам младшей, заметила соль на щеках — то ли от моря, то ли от слёз, — и мягко сказала: — Давай зайдём. Тебе нужно переодеться и согреться. А потом я бы хотела с тобой поговорить, насчёт небольшого отдыха от города. Хорошо?       Аяно кивнула. Её губы дрогнули, но она не проронила ни звука. Слов больше не было. Только усталость, опустошение — и странное, тусклое облегчение от того, что кто-то всё ещё ждал её. Вместе они вернулись в дом. Рицуки, не отходя, взяла полотенце, подала тёплую пижаму, заварила чай с медом и поставила его рядом на столик. Затем их непринужденный разговор пошел по теме мини отдыха для кристальноглазой у старшего поколения семьи Икэда…

***

      В школе Хакухо отсутствие зеленоволосой подруги стало заметным уже со второго утра. Особенно — для двух определённых парней.       На перемене в школьном дворике, где мягкий ветерок перебирал листья деревьев, Наги сидел, покачивая ногой, уставившись в экран телефона. Его взгляд был отрешённым, как будто он надеялся, что ещё одно обновление, ещё одна попытка — и появится долгожданное уведомление от подруги. Рядом, на скамье, сидел Рео. Он был непривычно молчалив: фиолетовые волосы без привычной укладки трепал ветер, и лоб, обычно уложиной чёлкой, был потрёпанный, будто даже внешне Микаге позволил себе немного растрепанности — редкое явление для такого педанта. — Нара опять не ответила, — проворчал Рео, убирая телефон в карман с раздражённым вздохом. — Уже десятое сообщение. Ни прочтения, ни отметки. Будто вообще исчезла. — Может, она просто занята? — предположил ленивец, но голос его звучал натянуто. Он сам в это не верил. — Или заболела? — Сомневаюсь. Она бы хоть одну букву черкнула. Нет, тут другое… — Микаге нахмурился, скрестив руки. — После того вечера она будто растворилась.       Сейширо откинулся на спинку скамейки, запрокинув голову к небу. Молчание повисло между ними. — Ты думаешь, это… из-за нас? — вдруг произнёс он, не отрывая взгляда от облаков. — Из-за чего-то, что мы сделали? — А конкретнее? — фиолетововолосый резко повернулся к нему, и в его голосе проскользнула тревога и неоднозначное чувство ревности.       Наги замолчал на мгновение, прежде чем выдохнуть: — Да ничего… Забей… — сказал беловолосый и перевернулся набок. — Хм, — недоверчиво насупил брови фиолетоволосый от откровенной утайки со стороны друга — «Между ними что-то произошло? Чёрт! Я же нашел сокровище, почему Наги добрался до него быстрее меня?» — Я скучаю по ней, — тихо сказал Наги. — Даже не знаю, как это вышло, но мне не лень с ней общаться. Хочется поиграть в видеоигры. — Знаешь… — вдруг сказал Рео, поднимаясь, — Я не хочу сидеть сложа руки. Пойдём в клубную комнату. Проверим, может она… я не знаю… сидит там и хочет нас попугать, потому и не отвечала.       Беловолосый меланхолично кивнул, и оба молча, пошли в клуб.       Позже клубная комната встретила их привычным запахом кофе и пота. Всё стояло на своих местах — и всё казалось другим. — Пусто, как и всегда последнее время, — вздохнул Рео, но в ту же секунду его взгляд упал на стол.       Он замер.       На гладкой поверхности стола лежал аккуратно сложенный лист бумаги, свернутый пополам. А рядом — небольшая заколка, та самая, которую он однажды подарил Аяно, когда они дурачились возле витрины с безделушками. Простая, но красивая. — Это… — фиолетовоглазый не договорил.       Он уже знал.       Словно боясь прикоснуться, он взял письмо и медленно развернул его. Наги подошёл ближе, и оба начали читать.

«Спасибо.

Мне было очень весело с вами.

От Нары.»

      В руке Рео письмо дрожало. — Что за чёрт… — выдохнул он. — Что значит «Мне было очень весело с вами»? Чего это она захотела распрощаться?       Сейширо стоял неподвижно, уставившись в одну точку. Его губы слегка дрогнули: — Она прощается… — Нет! — сжал кулак Рео. — Нет, чёрт возьми, она не имеет права так исчезнуть! Мы… мы же друзья, не так ли?       Наги опустил голову, и в его глазах отразилась боль, которую он редко показывал.       На экране телефона снова высветилось имя — «Нару🍃». Палец дрожал, пока Рео в сотый раз нажимал на кнопку вызова. Гудки звучали пусто, глухо — как в бездонной пропасти. Он понимал, что надежды почти нет, но сердце отказывалось с этим мириться.       Параллельно, будто в отчаянной попытке протянуть руку сквозь расстояние, он лихорадочно строчил сообщения:

«Ты не можешь так исчезнуть.»

«Ты не можешь просто уйти, не объяснив.»

«Ты не можешь бросить нас, бросить меня… Ведь я…»

      Он замер, уставившись в экран. И тут, как будто под напором эмоций, в голове вспыхнули образы — воспоминания.

— «Рео, хватит меня тащить в клуб… Я устала…» — тихий голос Аяно, едва прикрытый мягкой улыбкой.

— «Рео, не стоит меня каждый день кормить своими завтраками… Я же до конца своих дней не расплачусь с тобой…» — и он тогда лишь усмехнулся, говоря, что долг не в еде, а в улыбках.

— «Спасибо… Мне приятно… Я буду дорожить ею…» — с этими словами она держала в ладонях ту самую заколку — ту самую, что теперь лежала рядом с письмом на столе клуба.

— «Нашёл своё сокровище…» — эти слова мелькнули в мыслях, как искра — и тут звонок резко обрывается.       Холодный механический голос заменяет гудки:

«Абонент вне зоны доступа. Повторите попытку позже.»

      Палец медленно опустился. Рука сжала телефон до побелевших костяшек, а по щеке — впервые за долгие годы — скатилась слеза. Настоящая.       Наги молча смотрел на друга, не зная, что сказать. Он никогда не видел Рео в таком состоянии — не плачущим, не срывающимся, а… опустошённым. И именно это пугало сильнее всего.       Рео невесомо вытер край глаза рукавом и едва слышно прошептал: — Где ты… Нару?.. Почему?..       Его пальцы сжимали лист бумаги так, будто от этого зависела реальность. Он прочитал её слова раз… другой… третий… но смысл не менялся. Он чувствовал, как в груди будто что-то вымывает изнутри.       Рео провёл рукавом по щеке, стирая след слезы, будто это было что-то постыдное. — Может, она… просто не знала, как… — пробормотал беловолосый, но сам же осёкся. Это звучало так глупо на фоне того, что только что произошло. — Просто?.. — Рео усмехнулся, но горечь в голосе была почти физической. — Это письмо — не «до скорого», Наги. Это финал.       Наследник корпорации криво усмехнулся, взгляд его стал холодным. — Это уже неважно, — выдохнул он. — Всё уже сказано. Её выбор — не мы.       Сказав это парень схватил заколку и пошел на выход, а Сей за ним.       Тем временем, на улице, мимо подъехала машина. За рулём сидела Ба-йя — семейная помощница Рео. Она вышла, чтобы открыть заднюю дверь. Без слов. Лишь один мимолётный взгляд на Рео — и тот кивнул. — Я поеду домой, — тихо сказал он, не глядя ни на кого. — Здесь мне больше нечего делать.       Он шагнул к машине, но перед тем как сесть, на мгновение задержался и бросил через плечо: — Похоже, мы её больше не увидим… Похоже, это и правда было прощание.       Дверь машины захлопнулась, и уже через несколько секунд та скрылась за поворотом, растворяясь в вечерней пыли.       Ленивец остался стоять один. Он долго смотрел в след фар, не двигаясь, пока ветер не шевельнул капюшон куртки, возвращая в реальность.       И тут он вспомнил: — Портфель… — пробормотал он и развернулся.       Тяжёлой походкой он вернулся в школьное здание. Шаги гулко отдавались в пустом коридоре, ставшем внезапно таким огромным и безжизненным. Всё было как всегда, но будто безвкусным. Как еда без соли. Как комната, в которой только что кто-то плакал, а теперь — тишина.       Футболист открыл дверь класса. Внутри пахло тёплой пылью, маркером и чем-то… далёким. В углу, у парты, по-прежнему лежал его тёмно-серый портфель.       Наги медленно подошёл и сел, не торопясь. Его руки безвольно опустились на столешницу, взгляд потух. Он прикрыл глаза, устав от всего — от молчания, от слов, от того, что не успел сказать.       И в голове вдруг, без спроса, начали всплывать её фразы. Простые, глупые, тёплые…

— «Эй, Наги, хватит уже лежать у меня на коленях, я тебе не подушка.»

Тихий смешок — в её голосе всегда звучало мягкое раздражение и забота вперемешку.

— «…Ладно, лежи. Я не против…»

      Воспоминания начали наваливаться, одно за другим.

— «Блин! Ты опять убил меня, как мне пройти этот уровень против тебя? Нереально похоже!»

— «Наги, осторожней кушай… и не спи с булкой во рту, чудак.»

      Он сжал плечи, будто хотел спрятаться от этих звуков, как от её образа. Всё это казалось слишком реалистичным, слишком приятным к глазам. И именно поэтому — невыносимо. Беловолосый не осознавал, когда губы задрожали, а в уголках глаз проступили слезинки. — Чёрт… — выдохнул он еле слышно, сжав руку в волосах.       Слёзы были не такими, как у Рео — не тяжёлыми, отчаянными. Они были слабыми, хрупкими… такими, какие бывают только у тех, кто слишком долго держал всё в себе. — Вот же заноза… — почти шёпотом добавил он, позволяя одной слезинке скатиться по щеке.       Он сидел один, среди пустых парт и теней воспоминаний, будто мир за окном на время перестал существовать.       Слеза упала на рукав, впиталась в ткань, словно её и не было. Но внутри от этого не стало легче. Наоборот — хуже. Пустее.       Наги закрыл лицо рукой, пытаясь сдержать то, что давно рвалось наружу. Тишина класса звучала оглушительно. Подросток чуть приподнялся, и держа записку от зеленовласой, проводил ажурный круг вокруг её намеченного имени. Едва слышно, надломленно прошептал: — Нара… вернись…       Он не кричал. Не бил кулаками. Не метался по комнате. Сей просто стоял, будто сломанная игрушка, и повторил чуть громче, срываясь: — Вернись… пожалуйста…       Голос дрогнул. Всё внутри сжалось, и Наги резко втянул воздух, будто от боли. — Я… даже не попрощался нормально… — выдохнул он.       Наги стоял, вцепившись в бумагу, как в спасательный круг. Мир не перестал быть пустым — но теперь в этой пустоте был отблеск чего-то… важного. Личного. Настоящего.       Он медленно выдохнул, прижал письмо к груди и, не сказав ни слова, вышел из класса, не оглядываясь. — Я найду тебя, Нара… Хочешь ты или нет…