Глава 7. Осознанные сны

      В целом, как решила для себя Анкея, её первое знакомство с будущими союзниками прошло на удивление гладко. Даже несмотря на пару курьёзных моментов, она умудрилась составить что-то вроде психологических портретов каждого из присутствующих мужчин. У каждого, безусловно, был свой колорит.       Начать стоило, конечно, с хозяина поместья в Уилтшире — Абраксаса Малфоя. Этот человек, казалось, жил с девизом: «Держи лицо, даже если вокруг цирк». Очаровательный, интеллигентный, он мастерски управлял вниманием гостей, разбрасываясь словами, словно золотыми галлеонами, и заставляя слушателей восхищённо кивать. Политикам оставалось только завистливо кусать локти: Малфой говорил так, словно любой спор уже был выигран им ещё до того, как кто-то осмелился открыть рот.       Этот талант, как выяснилось, был не случайностью — Абраксас возглавлял Отдел международного магического сотрудничества, что полностью объясняло его дипломатический шик. За весь вечер он ни разу прямо не упомянул её внезапное появление в поместье, хотя очевидно, что оно стало сенсацией. Вместо этого он предпочёл аккуратно обходить тему, развлекая гостей тонкими язвительными замечаниями. Конечно, объектами его острот становились только присутствующие, но никак не она — он вёл себя так, будто Анкея была почётным гостем с государственной важностью.       Уже к концу вечера она заметила, что держать дистанцию Абраксас умел не хуже, чем раздавать шармы налево и направо. Если кто-то надеялся поймать его на искренней эмоции, то быстро сталкивался с ледяной вежливостью — единственной уязвимой точкой, казалось, был его сын. Да, как оказалось, у Абраксаса был ребёнок. Лоренс на моменте упоминаний Люциуса странно ёжился на стуле, но на поднятую бровь Анкеи на эту реакцию лишь брал эмоции под контроль и молчаливо отводил взгляд.       Сам факт наличия у Малфоя четырёхлетнего наследника и статуса вдовца сразу же ставил жирный крест на любом намёке на романтические интриги между ним и Анкеей. Общество бы точно не одобрило вторую женитьбу столь уважаемого аристократа, а сам Абраксас, произнося редкие слова о своей покойной супруге, звучал так, будто та всё ещё занимала самое важное место в его сердце.       Так что Анкея могла смело выдохнуть и перестать опасаться, что хозяин поместья внезапно решит превратиться во второго Долохова с его безудержными фантазиями и увлечённостью. Конечно, было забавно наблюдать за Абраксасом, но мысль о том, что тот мог бы заинтересоваться ей, выглядела столь же невероятной, как идея, что он сам будет полировать полы в своём поместье.       Кстати, о Долохове. Этот джентльмен явно решил, что его миссия на вечер — затмить само солнце своим вниманием к Анкее. Он так осыпал её комплиментами, что даже годы жизни в Америке и уверенное владение английским не помогли ей разобрать половину из его витиеватых эпитетов. Будь то игра слов, неожиданные метафоры или просто что-то очень специфическое, чего француженка явно не смогла бы найти в словарях — Антонин был неиссякаем.       И ручку подаст, и стул отодвинет с таким видом, будто перед ним королева Франции, и бокал вина наполняет до краёв (ну, конечно, исключительно ради приличия). А уж сколько вопросов он задал за этот вечер! Его искренняя жажда знаний о её личной и публичной жизни была достойна отдельной похвалы.       — А каков ваш статус отношений, если таковые имеются? — спрашивал он с каким-то почти мелодраматическим придыханием, а его взгляд был полон надежды на отрицательный ответ.       Он пытался выведать у неё всё: от её прошлого до планов на будущее, с неизменным намёком — найдётся ли в этих планах место для него? Её многочисленные путешествия по миру Антонин считал идеальной темой для беседы, как и её опыт обучения и в Шармбатоне, и в Ильвермонии. А стоило только Анкее упомянуть, что она однажды бывала в Москве и ей там очень понравилось, как грудь волшебника моментально сделалась колесом от наплыва патриотических чувств.       — О, Москва! Какой прекрасный выбор, мадемуазель Делаж! — воскликнул он, словно лично отвечал за её пребывание там.       С этого момента его монолог изменил курс, и Антонин пустился в пылкие рассказы о традициях своей исторической родины. И, к чести Долохова, его энтузиазм оказался заразительным. Анкея, искренне увлечённая культурными различиями, слушала с неподдельным интересом, то и дело уточняя детали и даже слегка кокетливо отвечая на его неосторожный флирт.       Её лёгкие, почти невинные ответы на заигрывания тут же заработали ей целую гамму реакций от собравшихся. Эйвери и Мальсибер переглядывались с выражением лёгкого изумления, будто впервые видя женщину, которая не ответила на флирт Долохова пощёчиной, Малфой лишь изумлённо улыбался. Лоренс, напротив, всё больше углублялся в свой стакан, бросая на сестру подозрительные взгляды, как будто ожидал, что она вот-вот объявит о скорой свадьбе.       Августус Руквуд — человек, которого, судя по слухам, не разбудил бы даже взрыв котла прямо над ухом, пропустил всё веселье, связанное с её появлением. Когда его наконец как-то разбудили Патронусом и сказали явиться в поместье, он лишь мрачно протёр глаза, пробормотал нечто нечленораздельное, отдалённо напоминающее приветствие, и рухнул на стул. Но стоило Долохову оседлать своего любимого конька и начать громогласно доказывать неоспоримое превосходство Колдостворца над британским Хогвартсом, Руквуд не выдержал. Издав страдальческий стон, он просто встал и, пробормотав девушке и остальным не очень-то убедительную отмазку, ушёл. Анкея едва не прыснула в кулак — тезисы Антонина были настолько возмутительно-забавными, что ей стоило огромных усилий не поддержать спор вслух.       Всё, что она успела усвоить о Руквуде за эти короткие мгновения: он был Невыразимцем и человеком, чья замкнутость граничила с социопатией. Этим он неуловимо напоминал ей Лоренса — то же хмурое, отягощённое мировыми проблемами лицо, словно каждый, кто говорит не по делу, лично ворует секунды его драгоценной жизни.       Лестер Эйвери, в отличие от коллеги, эмоций не скрывал. Правда, весь его эмоциональный спектр сводился к тому, чтобы весь вечер сверлить Антонина полным праведного гнева взглядом. Он то цедил сквозь зубы едкие комментарии, то закатывал глаза так сильно, что рисковал увидеть собственный мозг, особенно когда Долохов заводил очередную шарманку про «невероятную грацию и шарм французских волшебниц».       Эдван Мальсибер же оказался полной противоположностью своему ворчливому приятелю: безупречно вежливый, приветливый, но предпочитающий оставаться в тени. В этой мягкой скрытности он чем-то напоминал Абраксаса, но без его хищного блеска и таланта гипнотизировать толпу. Если Малфой был бессменным дирижёром этого оркестра, то Мальсибер вполне комфортно чувствовал себя в роли второй скрипки. Тем не менее Анкея отметила, что Эдван — собеседник куда более глубокий и приятный, чем вечно ищущий к чему придраться Эйвери.       На фоне угрюмого Руквуда, ядовитого Эйвери и гиперактивного, заполняющего собой всё пространство Долохова, дуэт Мальсибера и Малфоя казался ей приятным спасительным островком благоразумия в этом море чистокровного безумия.       Когда гул голосов в столовой стих, а вечер знакомства увенчался торжественным — и пугающе неизбежным — объявлением о завтрашней аудиенции у Тёмного Лорда, Лоренс молча вызвался проводить Анкею до её покоев.       Тяжёлая дубовая дверь закрылась за ними, отсекая чужой мир. Старший Делаж привычным, почти автоматическим жестом взмахнул палочкой, накладывая Муффлиато.       Густая ватная тишина мгновенно затопила огромную комнату, и в этом внезапном безмолвии Анкея вдруг с щемящей ясностью осознала, как сильно она устала. Устала бежать, устала искать, устала быть одной.       Лоренс не спешил зажигать свечи. Он подошёл к высокому окну и, скрестив руки на груди, застыл, вглядываясь в темноту. Дождь, встречавший её по прибытии, сменился внезапным снегопадом. Крупные меланхоличные хлопья беззвучно ложились на остывающую землю Уилтшира, укрывая мрачное поместье саваном мёртвой идеальной белизны. Зима почему-то вступила в свои права слишком рано.       — Я рад, что ты приняла приглашение и присоединилась к нам. К Тёмному Лорду. Ты сделала правильный выбор, — наконец нарушил он тишину.       Он даже не повернул головы. Его голос звучал всё так же ровно, отстранённо, но в этой тихой темноте Анкея уловила в нём едва заметную, тщательно скрываемую дрожь облегчения. Он боялся, что она не приедет.       Она украдкой рассматривала брата, чей тёмный силуэт вырисовывался на фоне бледного окна, словно на старинном выцветшем портрете. Всё в нём — от безупречной линии плеч до гордой напряжённой осанки — идеально вписывалось в этот холодный британский пейзаж. Ледяной зимний воздух, казалось, проникал сквозь стёкла и растворялся в его непробиваемой сдержанности.       Он почти не изменился. Тот же холодный закрытый мальчик из их далёкого, выстуженного сквозняками детства в Биаррице. Время лишь высекло его черты резче, превратив юношескую отстранённость в броню взрослого мужчины. И всё же, глядя на него сейчас, Анкея чувствовала фантомное тепло — они снова были вместе. Двое сирот на краю пропасти.       — Как я понял по твоему приезду, поиски ритуала в Индонезии… диалог с матерью… всё прошло безуспешно? — тихо спросил Лоренс.       В его тоне не было ни грамма осуждения. Лишь привычное хладнокровие, за которым пряталась застарелая, общая на двоих боль и беспокойство за её одержимость. Он медленно обернулся к сестре, и в полумраке его взгляд показался ей чуть мягче, уязвимее.       Анкея едва заметно поморщилась, пряча лицо в тени балдахина. Ответ был очевиден: мёртвые хранили свои тайны. Ни один ритуал не принёс ответов, зато последний едва не выжег её душу дотла, оставив на память пульсирующее клеймо вместо глаза. На секунду ей до одури захотелось рассказать ему всё. Уткнуться в плечо брата, как в детстве, и расплакаться, признавшись, как ей было страшно. Но здравый смысл безжалостно сомкнул её губы. Лоренсу и так хватало теней.       — Ты прав, — ответила она, заставляя свой голос звучать легко и беспечно. Она забралась с ногами на огромную кровать, откидываясь на подушки. — Это была вынужденная остановка. Но, — она прищурилась, вызывая на лице слабую, но искреннюю улыбку, — в своё оправдание скажу, что мои навыки окклюменции возросли многократно. Я медитировала на Яве по семь часов в день, представляешь? Клянусь, мой не-маг, старый йогин, восхищался моим упорством так, как не восхищался никто… кроме, разве что, нашего нового друга Антонина!       Лоренс скривился так, словно ему под нос сунули флакон с протухшим зельем. Анкея едва не рассмеялась в голос. Было совершенно неясно, что именно вызвало в нём такую физическую дурноту: американское словечко, сам факт её обучения у не-мага или упоминание Долохова. Скорее всего, этот нечестивый коктейль ударил по всем его чистокровным рецепторам разом.       — Ты практиковала окклюменцию… под руководством маггла? — его голос упал до свистящего шёпота, в котором зазвенела почти истеричная нотка. — Анкея, ты окончательно лишилась рассудка в своих скитаниях?       Девушка театрально закатила глаза. Запахло их старыми добрыми перепалками.       — К твоему сведению, дорогой брат, медитация — и в Африке медитация, — философски изрекла она, разглядывая свои ногти. — Не имеет значения, чья кровь течёт в венах наставника, если метод работает. Так что можешь расслабиться.       Она беспечно закинула ногу на ногу, всем своим видом демонстрируя абсолютное спокойствие. Лоренс смерил её тяжёлым стылым взглядом. Его глаза леденели с каждой секундой. Ему категорически не нравилась та пугающая лёгкость, с которой она скользила по краю бездны.       — К сожалению, я никогда не отличался талантом к легилименции, и ты это прекрасно знаешь. Я не смогу проверить, насколько прочны твои новые барьеры, — сухо, с горечью констатировал он. — Мне остаётся лишь надеяться на чудо. И на то, что ты не успела записаться в клуб предателей крови прямо перед тем, как предстать перед Волдемортом.       Анкея тихо, ностальгически усмехнулась.       — Ах, Лоренс… Провести столько лет под крылом у нашей чудаковатой тётушки Инес и так и не попросить её обучить тебя этому важнейшему из искусств… — протянула она с наигранным сожалением. Лоренс страдальчески возвёл глаза к потолку, но это лишь раззадорило сестру. — Неужели ты не боишься, что кто-то бесцеремонно влезет в твою мрачную голову? Признаюсь честно, мне самой порой до зуда в пальцах хочется применить к тебе легилименцию. Просто чтобы узнать, что прячется за этой вечно угрюмой маской. Но, увы, — она притворно вздохнула, пряча тёплую улыбку за сарказмом, — воспитание не позволяет.       Лоренс издал тихий хриплый смешок, больше похожий на выдох.       — Воспитание. Ну конечно, — его губы дрогнули в ответной, чуть грустной усмешке. Он смотрел на неё, и лёд в его глазах медленно таял. — Я уж думал, ты напрочь забыла свои чистокровные истоки, бродя по болотам. Видимо, мне стоит поблагодарить за то, что ты больше не тестируешь на мне свои чары как в детстве.       Анкея тихо рассмеялась. В этой тёмной чужой комнате, под мерный снегопад за окном им вдруг стало так же легко, как много лет назад, когда они прятались от суровых взглядов родителей в библиотеке.       — О, ты даже не представляешь, каких усилий мне стоит сдерживаться, — она подперла щёку ладонью, глядя на брата с затаённой нежностью. — Ты всегда был идеальным манекеном для тренировок, Лоренс. Но в какой-то момент я просто поняла, что в твоих мыслях царит такой же идеальный тоскливый порядок, как в твоём гардеробе. Изучать их было бы невыносимо скучно.       Лоренс пожал плечами, сдаваясь.       — Твоя правда, — мягко согласился он. Сделав шаг к окну, он снова обратил взгляд к снегопаду. — У тебя всегда был особый дар заставлять меня чувствовать себя самым скучным существом во вселенной.       Анкея смотрела на его четкий печальный профиль. В его самоиронии сквозило что-то такое, отчего у неё болезненно сжималось горло. Раздражение и любовь смешивались в один неразрывный ком.       — Может быть, — тихо отозвалась она, и в комнате повисла хрупкая ностальгическая тишина, — но именно поэтому ты моя единственная константа. Ты остаёшься таким… неизменным. В мире, где всё рушится.       Лоренс не ответил. Он молча смотрел на падающий снег, а затем, словно очнувшись от наваждения, резко отвернулся от окна. Маска заговорщика вновь упала на его лицо. Он направился к двери, на ходу снимая заглушающие чары.       — Тебе нужно отдохнуть. Завтрашний день решит всё, — его голос снова стал сухим и жестким. Он взялся за ручку двери и обернулся, глядя на сестру с отчаянной скрытой тревогой. — Прошу тебя, Анкея, подвергни себя строжайшей цензуре. Не смей дерзить Тёмному Лорду. Используй Силенцио, возводи свои барьеры, делай что угодно — но не наговори глупостей. Кассиан поручился за нас своей головой. И я не намерен терять последнюю семью из-за твоей гордости… — Он сделал паузу, поколебавшись. — Я скучал. И ради Мерлина, наложи защитные чары на дверь спальни.       Не дожидаясь ответа, он вышел, тихо притворив за собой дверь.       Неужели этот Лорд Волдеморт действительно был тем самым чудовищем, способным заставить Лоренса — человека, который не бледнел даже при виде разъяренной мантикоры — так мелко дрожать внутри своего безупречного костюма? Или же его страх подпитывался чем-то более тонким и опасным, чем просто угроза смерти?       Девушка вздохнула и вновь откинулась на подушки, глядя на свои ладони.       «Десять. Я не сплю.»       Она потёрла лицо руками и начала готовиться ко сну. Самый привычный ритуал.       В закрытых глазах тут же вспыхнуло. Рваные края воспоминаний, которые она не могла излечить ни магией, ни временем. Перед внутренним взором запульсировал образ матери — Тиса стояла в полосе багрового света, ее когда-то прекрасное лицо было исчерчено шрамами, словно старая карта, а по пальцам стекала густая, слишком реальная кровь. Её голос, лишенный интонаций, монотонно вбивал в сознание Анкеи одну и ту же заповедь: «Не дай им использовать тебя так, как они использовали меня».       Анкея судорожно вздохнула, пытаясь зацепиться за детали, за запахи, за любую мелочь, которая позволила бы ей дотянуться до этой призрачной фигуры. Безуспешно.       Чтобы не сойти с ума, она привычно увела мысли в сторону — туда, где эта одержимость обрела форму.       Мексика. Душный прокуренный бар в пригороде Мериды, где воздух можно было резать ножом, а вентиляторы под потолком лениво разгоняли лишь запах дешевой текилы и пота. Там она и встретила его — не-мага, который выглядел так, будто не спал последние несколько вечностей. Его зрачки были расширены, а сам он сидел, вперившись в собственные ладони с таким видом, будто они могли в любой момент превратиться в стаю птиц и улететь.       — Эй, приятель, ты чего? — не выдержала тогда Анкея, отодвигая свой стакан. — Боишься, что их станет меньше от выпивки?       Мужчина хрипло хохотнул, не сводя глаз с собственной ладони.       — Нет, детка… Наоборот. Я проверяю, не стало ли их больше. Слыхала про осознанные сны? Когда ты понимаешь, что ты внутри картинки… внутри башки. Там ты бог. Хочешь — летай над городом, хочешь — спи с принцессами.       Он заговорщически подался вперед, обдав её перегаром, и перешёл на шепот:       — Но мозги — штука хитрая. Чтобы осознать, что ты внутри сна, тебе нужен тест. Проверка реальности. Взгляни на руки. Во сне их всегда или шесть, или двенадцать, или они текут как воск… Если привыкнешь считать пальцы здесь, — он постучал по столу, — то сделаешь это и там. И как только поймешь во сне, что спишь… сможешь позвать кого угодно. Делай чё хочешь, но… — он вдруг посерьезнел, — не заигрывайся. Можно так засмотреться на свои руки, что реальный мир покажется дерьмовой подделкой. Можно и вправду тронуться.       Тогда в баре это казалось бредом пьяницы. Но фраза «позвать кого угодно» вонзилась в неё как рыболовный крючок.       — И как? Получилось? — сощурившись, спросила она.       Мужчина усмехнулся, окинул её вырез сальным взглядом и осушил свой бокал.       — Сегодня особенно надеюсь.       С того вечера счёт пальцев стал её личным ритуалом, важнее любой высшей магии. Она считала их в гостиницах, в лесах, на палубах кораблей. Она выстраивала этот ментальный мост по кирпичику, надеясь, что однажды, когда пальцы в её сне поплывут и исказятся, она сможет удержать осознанность и выкрикнуть имя матери в пустоту.       Но результат всегда оставался прежним. Пустота не отвечала. Снов всё так же не было.       Ах, если бы Лоренс знал, чем она занимается, ещё и по совету не-мага… Анкея закрыла глаза, погружаясь в тяжёлое забытьё. На её груди, под тонкой тканью ночной сорочки привычно теплился медальон, согревая кожу и теплящиеся внутри надежды, которые завтра могли либо расцвести, либо окончательно превратиться в пепел.