Глава 8. Новый маленький друг

      «Blood runs thicker than water But both feel the same when your eyes are closed»

Chloe Ament — The Water is Fine

      Утро следующего дня Анкея встретила с привычным свинцовым разочарованием, осознав, что у неё вновь ничего не получилось. Пробуждение было похоже на возвращение в пустую выстуженную комнату, где даже пыль замерла в неподвижности. Она открыла глаза, но в голове не осталось ни крупицы ночного откровения — лишь та же звонкая давящая пустота. Ни истерзанного образа матери, ни хрупких осколков осознанного сна, которые она так отчаянно пыталась найти и склеить воедино. Тишина обступила её сознание невидимой стеной, лишая возможности не только чувствовать, но и просто мыслить. Ментальные барьеры, возводимые с таким упорством, превратились в личную тюрьму, отгородившую её от самой себя.       С трудом оторвав голову от подушки, Анкея встала, стараясь не захлебнуться в собственной меланхолии. Она подошла к высокому окну, и её взгляд уперся в застывший безжизненный мир за стеклом. Британская природа, казалось, пребывала в состоянии вечного траура: небо цвета несвежего полотна, пронизывающий воздух, который, казалось, можно было потрогать рукой — такой он был густой и холодный. Сентябрь в Уилтшире всё ещё примерял на себя маску зимы; ночью выпал снег, и теперь этот тонкий призрачный слой белизны укрывал сады Малфоев, подчеркивая их кладбищенскую торжественность. Снежинки падали на землю робко и обречённо, не оставляя следов, словно истаивали ещё до того, как коснуться реальности.       На часах было шесть утра. Золотистые стрелки в полумраке комнаты напоминали тонкие иглы. До завтрака оставалось целых два часа — вечность, которую нужно было как-то заполнить, чтобы не сойти с ума от тишины.       Анкея вновь села на кровать, ощущая в теле тяжесть своего приземления при трансгрессии из Индонезии — бедро всё ещё немного гудело, а шрамы неприятно стягивали кожу, хоть и затянулись они как обычно быстро; шёлковая ночнушка своим ласканием тела слегка сглаживала эту боль. Видимо, сон был очень глубоким и лечебным.       Она взглянула на свой сундук и с разочарованием вспомнила, что все вещи для холодной погоды остались в Нью-Йорке. Сделав пометку о том, что надо бы немного опустошить семейное хранилище Делаж, купив подходящие наряды для Британии, дабы не выглядеть странно в её излюбленных брюках, ну, или хотя бы попросить их домашнего эльфа перенести парочку вещей, девушка с неохотой накинула на себя прямо то одеяло, под которым она спала.       Заставив себя собраться, она достала палочку и с флегматичной настойчивостью наложила на себя согревающие чары. Пару минут спустя, не чувствуя особого тепла, но точно ощущая, что какое-то желание двигаться появилось, она направилась к выходу. Почему-то, несмотря на всё своё раздражение, у неё возникла мысль, что нужно сделать хотя бы одну вещь по-настоящему бесполезную — выйти на улицу, покурить, подышать этим бесконечно холодным британским воздухом и заодно настроиться на сегодняшнюю аудиенцию у Волдеморта.       Как бы она ни пыталась отстраниться от этих мыслей, у неё не выходило избавиться от чувства, что её жизнь пошла по колее, с которой нет возврата. Всё было обыденно, всё было предсказуемо — новая страна, новая магия, новый ритуал, неудача, и так по новой, и, если бы не предложение Лоренса, как бы она не хотела признавать, Анкея давно бы просто утонула в этом мутном болоте бесконечных ожиданий.       Она тихо, чтобы никого не разбудить (если это вообще было возможно в таком огромном особняке), выскользнула через парадную дверь в сад и почти сразу оказалась на грани между осенне-зимней тишиной и холодом.       С сигаретой в руке она опустилась на один из каменных постаментов в саду, позволяя холодному камню впитать остатки её упрямой меланхолии. Одеяло плотно облегало её фигуру, словно последний бастион против пронизывающего холода. Наконец согревающие чары начали действовать — тепло медленно разливалось по телу, напоминая о своей зыбкости.       Девушка поднесла ладонь к сигарете и, сосредоточившись, позволила магии проявиться. В центре её ладони возникло крохотное пульсирующее пламя — яркий контраст на фоне серости туманного утра. Оно трепетало будто живое, но было полностью под её контролем. Анкея задержала взгляд на этом огоньке, наслаждаясь его уютной, почти интимной близостью. Затем она наклонила сигарету к пламени и, когда его теплый язычок коснулся табака, затянулась глубоко, чувствуя, как густой дым с привкусом гвоздики наполняет её лёгкие. Дым вырвался из её губ вместе с лёгким вздохом, растворяясь в холодном утреннем воздухе, который казался неподвижным, словно весь мир замер, чтобы наблюдать за её утренним ритуалом самоуничтожения.       — Как вы это сделали? — голос за спиной был тонким, но пугающе отчётливым в этой тишине.       Анкея непроизвольно вздрогнула, едва не выронив сигарету. Она медленно повернулась, удивлённая тем, что кто-то смог подобраться к ней так незаметно — её инстинкты, отточенные годами странствий, обычно не давали таких сбоев.       Перед ней стоял мальчик.       Маленький Люциус выглядел так, словно его вырезали из тончайшего костяного фарфора. На несколько лет старше своего истинного возраста из-за застывшей в глазах недетской серьёзности, он кутался в дорогую шерстяную мантию, сжимая её края крошечными, белыми от холода пальцами. В глазах, в которые так отчаянно лезли белокурые волосы, не было детской игривости — только тихая настороженность и глубокое подавленное восхищение. Он смотрел на огонек в её руке так, будто это была упавшая с неба звезда.       — Это просто магия, — сказала она, удерживая взгляд на пламени, которое всё ещё танцевало в её ладони как живое существо, умело подчиняющееся её воле. В её голосе не было ни тепла, ни злости — только пустое механическое объяснение, не заслуживающее дальнейшего внимания. — Ты ведь знаешь, что магия есть повсюду. Просто ты ещё не научился её чувствовать.       Люциус чуть нахмурился, его лоб прорезала едва заметная морщинка между бровей — так похож на отца в эти моменты и в то же время совсем другой. Его глаза по-прежнему смотрели на пламя с восхищением, а затем на её лицо, и на мгновение Анкея поймала в них странный, почти взрослый вопрос.       — Я… могу научиться, мадемуазель Делаж? — спросил он тихо, как будто не уверен, что вообще имеет право задавать этот вопрос.       Анкея на секунду задумалась. Похоже, Абраксас уже рассказал ребёнку о прибытии женщины к ним в поместье. Её взгляд смягчился. Люциус был просто ребёнком, и, несмотря на всю свою отстранённость, он всё равно был подвержен детским страхам и сомнениям, как и любой другой.       — Конечно, в магии нет места для сомнений, — ответила она, намеренно отказавшись от сюсюкающего тона, глядя прямо в его светлые пронзительные глаза. — Если ты решишь, что хочешь научиться, всё будет зависеть только от силы твоего желания. Хотя признаю: без палочки обуздать стихию трудновато. Это требует железной дисциплины ума. Папа уже учит тебя основам? Думаю, в твоём возрасте у тебя уже случались магические выбросы, верно?       Люциус кивнул, не отрывая взгляда. Анкея заметила, как он сжимает кулачки, как будто пытаясь сдержать какое-то чувство или желание. Его лицо снова стало настороженным, как у ребенка, который, не зная, что будет, продолжал ждать ответа.       — Мне нравится смотреть на огонь, — произнес он после долгой тяжелой паузы. Голос его звучал глухо, почти завороженно. — Он не боится ничего. Он никогда не сдаётся и всегда остаётся живым, даже когда кажется, что он затухает.       Мальчик воровато оглянулся по сторонам, проверяя, не выплывет ли из утреннего тумана строгая фигура отца. Убедившись, что в этом сером мире они совершенно одни, он осторожно, словно боясь спугнуть мгновение, сел рядом с ней на холодный камень. Едва он оказался в радиусе действия её дурных привычек, как тут же забавно поморщил носик от горького табачного дыма, вырвавшегося из её рта.       Анкея среагировала мгновенно: щелчок пальцев, и сигарета рассыпалась искрами, исчезая в небытии. Ей не хотелось отравлять этот хрупкий момент близости гарью.       — Однажды я слишком долго смотрел на камин и не заметил, как подошёл слишком близко, — заговорщически прошептал Люциус, наклоняясь к её плечу. В его глазах вспыхнул озорной огонек. — Я совсем спалил себе брови. Тинки потом всю ночь отращивал мне их с помощью зелий, чтобы папа не заметил. Он обещал не выдавать меня, если я съем всю овсянку на завтрак.       Анкея рассмеялась. В этот момент, несмотря на всю утреннюю хандру и тягостные мысли, её сердце немного оттаяло. Люциус с его наивным откровением напомнил ей о тех простых моментах, когда она, будучи ребёнком, начала постигать все последствия любопытства.       — Ты прав, — сказала она, с лёгкой насмешкой в голосе, — огонь может быть коварным. Но в твоём случае, похоже, камин был более милосердным, чем ты думал. Брови — это малая цена за понимание того, что стихия не терпит панибратства.       Люциус несмело улыбнулся в ответ. Его плечи опустились, и та невидимая струна, что держала его тело в напряжении, наконец ослабла.       — Почему Вы сидите в одеяле? И почему Вы курите? — вдруг спросил он, сменив тему с обезоруживающей детской прямотой. — Папа говорит, что леди должны носить платья из шёлка, а курение — это дурной тон, который портит цвет лица. Вы же женщина, это вредно. Вам потом наследников рожать.       Анкея на мгновение онемела, глядя на него с мягким удивлением. Его вопросы, простые и неудобные, пронзали туман её меланхолии. Она глубоко вздохнула, ощущая, как холодный воздух Британии наполняет грудь.       — В одеяле я потому, Люциус, что британское гостеприимство встретило меня снегопадом, а мой чемодан с теплыми вещами всё еще греется на солнце в другой части света. У меня просто нет ничего другого, — она скользнула взглядом по заиндевелым кустам сада. — А курю я… потому что иногда мне нужно что-то, чтобы заземлить свои мысли. Чтобы не дать им улететь слишком далеко. Да, я знаю, что это вредно. Но иногда мы все сознательно выбираем вещи, которые нас разрушают, просто потому что они нас успокаивают или радуют. Это просто привычка. А что до наследников…       Она немного наклонила голову, заглядывая в его серьёзные глаза, пытаясь понять, усвоит ли он этот горький урок взрослой честности. А что ей оставалась сказать? Становиться человеком, который первый расскажет ребенку о том, что для появления наследников нужен ещё и мужчина, она категорически не желала. Оправдываться, почему этого же самого мужчины у неё нет и давно не было — тем более.       Не хотелось даже самой думать об этом.       — Дело не в сигаретах, — фыркнула она и перевела тему. — А ты? Что заставляет наследника Малфоев бродить в одиночестве по саду, когда даже солнце ещё не решило, стоит ли ему сегодня вставать?       — Я часто гуляю здесь с утра. Люблю тишину, — ответил он с достоинством. — И я не один. Со мной Тинки. Просто он — глупый эльф, он думает, что я не замечаю, как он прячется в тенях и ходит за мной по пятам.       Анкея проследила за его взглядом. Из-за массивного основания фонтана действительно торчали кончики длинных подрагивающих ушей. Тинки явно выполнял приказ хозяина с фанатичным усердием, оберегая маленького лорда от малейшего сквозняка.       — Тинки просто предан тебе, — мягко заметила она, не желая разрушать детскую гордость. — Он боится, что ты можешь заблудиться в тумане или попасть в беду.       Лицо Люциуса моментально преобразилось. Его плечи вновь напряглись, а во взгляде промелькнула стальная искра, напомнившая ей Абраксаса. Он встал, отступив на шаг, словно подчёркивая свою независимость.       — Я не нуждаюсь в его защите. Я Малфой. Я знаю, как себя вести и где границы моих владений, — заявил он с гордостью, но Анкея увидела, как дрогнули его пальцы.       — Я понимаю тебя лучше, чем ты думаешь, — произнесла она с тихой улыбкой. Анкея поднялась с постамента, плотнее перехватывая края одеяла, чтобы — упаси Мерлин — Люциус не заметил, что под ним лишь тонкая шёлковая сорочка. — Мне пора идти, Люциус. Нужно подготовиться к завтраку.       Она сделала паузу, глядя на него сверху вниз, и заговорщически подмигнула.       — И давай заключим сделку? Сохраним это в тайне. Если твой папа или мой брат узнают, что я принимала здесь воздушные ванны в одном одеяле и курила, боюсь, это станет моим последним утром в этом саду. Пусть это будет нашим маленьким секретом?       Люциус замер. Его взгляд стал оценивающим, почти взрослым. Мальчик взвешивал выгоду как настоящий политик, но детское любопытство взяло верх. Его губы медленно расплылись в робкой, но искренней улыбке.       — Конечно, мадемуазель Делаж, — ответил он, и в его голосе прорезалось озорство, — но у меня есть одно условие.       Анкея приподняла брови. Этот малыш определённо далеко пойдет.       — И какое же? — протянула она с усмешкой.       Люциус набрал в грудь побольше воздуха, словно решался на прыжок с обрыва.       — Вы будете приходить сюда каждое утро. В это же время.       Анкея застыла. Суть просьбы дошла до неё не сразу, но когда это случилось, в душе поднялась волна странного тепла.       Мальчику было просто одиноко. В этом огромном холодном замке среди учтивых эльфов и вечно занятых дядь он искал не учителя, не няньку, а живую связь. Видимо, кого-то, кто не будет смотреть на него как на «наследника» или сына друга, а просто поговорит.       В конце концов, в этом доме ей всё равно не с кем было делить искренность. Лоренс — ледяная статуя, Абраксас — мастер масок, Долохов — вулкан страстей, направленных не в то русло. С Тёмным Лордом сплетничать явно не придётся. Оставался лишь Мальсибер… и этот серьезный маленький человек.       — Каждое утро, значит? — промурлыкала она, восхищаясь его настойчивостью. — А если я буду занята важными делами? Если мир решит, что мне пора его спасать или разрушать?       Люциус закусил губу, но не отвёл глаз.       — Тогда я буду ждать. Я приду и буду надеяться, что Вы сможете. Я умею ждать.       Анкея молчала несколько секунд, вглядываясь в утренний туман.       — Ну что ж, Люциус, — выдохнула она наконец, наклоняясь к нему, — будет тебе твоё утро. Ты — маленький хитрец, и ты победил.       Мальчик просиял. Это была настоящая победа, осветившая его лицо детским восторгом. В этот миг мир вокруг них — холодный, снежный, полный опасностей — перестал существовать.       — Обещаю хранить Ваш секрет, — твердо сказал он.       Анкея не удержалась: она протянула руку и ласково поправила светлую прядь волос, упавшую ему на глаза. Люциус вздрогнул от этого жеста, его щёки залил румянец, но он не отстранился. В его глазах читалась безмолвная благодарность.       — Хорошо. Завтра в шесть тридцать, здесь же. И постарайся, чтобы Тинки не замёрз в кустах.       Мальчик серьёзно кивнул, и они замерли на миг, скрепляя этот молчаливый пакт. Анкея развернулась и лёгким шагом направилась к дому, чувствуя, как одеяло волочится по заснеженной траве. В её душе осталось странное, почти забытое чувство умиротворения. Этот утренний ритуал обещал стать первым за долгие годы, который не потребует от неё жертв.       Люциус провожал взглядом, пока её фигура не растворилась в дверном проеме. Он чувствовал себя почти взрослым обладателем тайны.       Где-то там, в тумане, окутывающем зелёную изгородь, за ними всё это время наблюдала пара алых глаз.