Глава 21. Между небом и землёй

      «‎Бессмертие — это не вечная жизнь.

Все совсем не так. Бессмертие — это смерть всех остальных.»

Доктор Кто

      Сквозь распахнутые бумажные ширмы просачивался стрекот цикад и тяжелый аромат цветущего жасмина, тонущий в сизом мареве благовоний. Где-то в глубине сада журчала вода, отсчитывая секунды этой бесконечной летней ночи.       Анкея моргнула. Размытое зрение нехотя сфокусировалось на тонких, фарфорово-бледных пальцах, бережно сжимающих чашку. В темной жидкости, подернутой маслянистой пленкой, дрожали отражения бумажных фонариков, развешанных под резными балками потолка. Их оранжевый тёплый свет казался почти осязаемым.       — У тебя снова истощение. Пей. Это экстракт астрагала.       Голос был лишенным привычной мягкости. В нем не было ни металла, ни злости — лишь глубокая, вымотанная усталость человека, который раз за разом наблюдает одну и ту же катастрофу.       — Ты снова сделала это, Анкея. Снова поставила всё на кон и чуть не сожгла себя дотла.       Она сделала глоток, и по горлу потекла едкая, травяная горечь. Девушка поморщилась, бессильно откидываясь на шелковые простыни, которые холодили разгоряченную кожу. Все тело жгло, словно под эпидермисом вместо крови циркулировало битое стекло.       Эксперимент провалился. Снова. Она едва не переступила черту, за которой магический откат превращает мага в пустую оболочку. Но, к собственному ужасу, Анкея не чувствовала ни раскаяния, ни страха. Только пустоту.       — Тебе легко говорить, Лу. У тебя в запасе целая вечность, — прошипела она, обмакивая кончики пальцев в прохладную пиалу с водой. Она провела ими по лицу, пытаясь унять этот внутренний пожар.       Мужчина едва заметно покачал основной. В полумраке его силуэт казался частью теней, отбрасываемых бамбуковыми зарослями.       — Я предлагал тебе свой путь. Тогда, в твои двадцать. Ты сама выбрала тление вместо постоянства.       — Ты прекрасно знаешь мою позицию. И ради чего всё это? — она горько усмехнулась, чувствуя, как по подбородку из-за дрожащих губ потекла капля настоя. Она вытерла её тыльной стороной ладони, едва не сорвавшись на хрип. — Жить вечно, чтобы превратиться в коллекционера надгробий? Чтобы смотреть, как время стирает в пыль всех, кто мне дорог? Снова?       Его молчание давило на барабанные перепонки сильнее крика.       — Ответь мне, зачем?! — слёзы, горячие и злые, наконец прорвали плотину. Она рванулась вперед, но изнеможение пригвоздило её к подушкам. — Ты твердишь, что это моя судьба, что звезды обрекли меня на бессмертие. Но следом бросаешь, что в этой судьбе для тебя нет места, как и для меня — в твоей. Так для кого эта вечность? Вся моя жизнь — одна сплошная шарада, которую ты только запутываешь своими проклятыми метафорами!       К концу тирады её английский окончательно рассыпался, уступая место резким французским ругательствам. Соленая влага заливала лицо, вымывая последние крохи здравого смысла.       Мужчина стоял неподвижно. На его лице проступила слабая, меланхоличная улыбка — так смотрят на ребенка, который в ярости пытается ударить океан. Он медленно подошел к кровати и, протянув руку, большим пальцем стер слезу с её подбородка. Его прикосновение было невесомым и пугающе нежным.       — Ты ошиблась только в одном, — ласково произнес он. — Вся твоя жизнь — не загадка. Пока что. Но совсем скоро Загадка станет всей твоей жизнью. И именно ради неё ты когда-нибудь вернешься ко мне.       Она зарыдала еще отчаяннее, закрывая лицо руками. Сколько длилась эта истерика — минуты или часы — она не знала. Он не уходил. Он молча сидел рядом, точными, осторожными движениями убирая с её лица прилипшие пряди волос.       — Завтра я покину Китай, — выдохнула она, когда слезы закончились. — Я больше не намерена слушать этот бред.       Слабым взмахом руки она скинула тяжелое покрывало на пол, а заодно и сбросила его ладонь. Мужчина не стал сопротивляться, лишь послушно отодвинулся, давая ей пространство.       Анкея взглянула на свои руки. Глубокие порезы затянулись, но на их месте, в неверном свете фонариков, проступили блеклые очертания рун, которые она вырезала на себе во время ритуала. Они горели на коже свежим клеймом, затмевая старые шрамы своей зловещей яркостью.       Словно прочитав её немую ненависть к собственному телу, мужчина помог ей подняться. Она хромала, опираясь на его руку, чувствуя, как его пальцы стальным обручем поддерживают её локоть. Сейчас ей были противны его касания, но ноги предательски подкашивались.       — Мне жаль, — коротко бросил он.       Легким пасом руки он зажёг еще с десяток фонарей. Комната залилась резким оранжевым светом. Они остановились перед зеркалом в полный рост, стоящим в углу.       Анкея подняла голову и замерла. Её некогда янтарно-зеленый левый глаз теперь смотрел на неё из зазеркалья, отражая свой новый, окончательный цвет.       Кроваво-красный.

***

              Анкея дрейфовала в этой липкой пустоте, отрезанная от собственного тела, пока реальность не начала пробиваться внутрь резкими, болезненными вспышками звуков. Голоса в комнате вибрировали в самом её черепе, подобно ударам молота по наковальне.       — Вы что, издеваетесь?! — Голос Долохова, лишенный привычной вальяжности, звенел от плохо скрытой паники. — Какого дьявола вы держите меня за идиота? Что значит она полностью в порядке? Она истекала кровью, когда мы унесли её оттуда! Что значит на ней нет ран?       Раздался глухой, костоломный удар — кулак Антонина встретился с деревом, заставив мебель в комнате жалобно вскрикнуть.       — Прекрати орать на целителя, кретин! — Этот голос был суше, тоньше, пропитанный раздражением, за которым прятался первобытный страх. Орион Блэк. — Он служит нашей семье десятилетиями, его компетенция не обсуждается.       — Орион, твою мать! — взревел Долохов, и Анкея почти почувствовала, как воздух в комнате наэлектризовался от его ярости. — Что за олуха ты притащил? Этот шарлатан не в состоянии помочь тебе и Вальбурге зачать отпрыска, а ты доверил ему умирающую девушку!       — Следи за языком, Антонин! — рявкнул Орион. — Просто… просто дождись Тёмного Лорда.       Послышался резкий цокот каблуков и приглушенные женские всхлипы — кто-то из присутствующих дам, не выдержав накала, поспешно покинул комнату. Дверь скрипнула, отсекая лишние звуки, и в наступившей тишине осталось лишь тяжелое, рваное дыхание Долохова.       А затем пришла горечь.       Внезапная и агрессивная. Чьи-то грубые пальцы впились в её челюсть, разжимая зубы, и в горло хлынула густая, вязкая субстанция, пахнущая гнилыми корнями. Анкея дёрнулась. Рефлексы сработали быстрее разума: она перевернулась на бок, заходясь в беззвучном кашле, и выплюнула тошнотворное зелье прямо на шелковые простыни.       — Проклятье! — прошипел над самым ухом голос Долохова, в котором теперь слышалось опасное отчаяние. — Попробуем по-другому… Империо!       Мир на мгновение подернулся серой дымкой абсолютного подчинения. Чужая, стальная воля ворвалась в её сознание, приказывая телу замереть.       — Анкея, пей! — прикрикнул Антонин, и его голос в её голове прозвучал как гром небесный.       Вспышка чужой, грубой воли попыталась раздвинуть её челюсти, заставляя мышцы подчиниться. Очередная порция варева обожгла слизистую. Цикл безумия повторился: её нутро восстало против насилия, и она снова выплеснула жидкость, захлебываясь в собственном неподчинении Непростительному.

***

             Густой, зловонный воздух храма, зажатого в тенистых складках гор Хайнаня, напоминал стоячее болото, пропитанное испарениями бойни. Запах свежей, перенасыщенной железом крови смешивался с удушливым чадом паленой полыни и смолистого ладана, который тлел в почерневших каменных чашах. Дым лип к коже, забивался в легкие гнилостным осадком, заставляя глаза слезиться. Древние стены, испещренные следами ритуалов, которые проводились здесь задолго до появления первого волшебника, словно пульсировали в такт безумному ритму сердца Анкеи.       Она дышала судорожно, ловя ртом горячий, влажный воздух. Руки, измазанные в пыли и саже, не имели права на дрожь. Ошибка в этом месте означала не просто смерть — она означала окончательное забвение души.       — Ты должна прийти, — хрипела она, и её голос тонул в безразличном молчании камней. — Ты ответишь мне, мама.       На алтаре перед ней, скованный параличом ужаса и немощи, лежал человек — пустая оболочка, выбранная ею в трущобах Вэньчана. Маггл, которого съедала изнутри неизлечимая опухоль; его тело уже начало распадаться, пахнуть сырой землей и разложением. Он был идеальным сосудом — существом, чей дух уже одной ногой стоял в Лете, чьи костлявые пальцы едва цеплялись за край бытия. Для великой цели его жизнь была лишь дешёвым разменным галлеоном.       Анкея перехватила ритуальный кинжал. Лезвие, выкованное из обсидиана и закаленное в яде акромантула, жадно блеснуло в колеблющемся пламени черных свечей.       Сначала — она сама.       Она с силой вогнала острие в левую ладонь, чувствуя, как металл с хрустом разрывает жилы. Боль была ослепительной, белой, она ворвалась в мозг электрическим разрядом, но Анкея лишь плотнее сжала челюсти. Проведя длинный, глубокий разрез вниз по предплечью, она позволила своей магии выплеснуться наружу вместе с ровной, дымящейся струей алой жизни.       Затем пришла очередь жертвы.       — Альгиз... — прошептала она, и лезвие вошло в грудь мужчины, вырезая ломаную линию защиты. Кожа расходилась под кинжалом, как старый пергамент. Мужчина судорожно дернулся, из его горла вырвался задушенный, булькающий хрип — легкие, залитые тенью болезни, отказывались служить.       — Йера... — Кинжал вспорол плоть на его животе, выписывая руну урожая. Кровь Анкеи, капающая с её разорванной руки, смешивалась с его чёрным потоком, заполняя борозды.       — Эйваз... — Связь миров. Переход.       Она работала с исступлением безумного мясника, превратившегося в каллиграфа. Всплеск, разрез, хруст. Она не просто резала — она вскрывала саму ткань реальности через человеческую плоть. Каждая новая руна требовала больше силы, больше крови. Алтарь превратился в скользкое, блестящее озеро.       — Мне жаль, мне жаль, — шептала она, срываясь на скулеж, в то время как её собственные пальцы, скользкие от липкой жидкости, едва удерживали рукоять.       Но когда пришло время начертить финальные знаки на собственной коже, ритуал начал выходить из-под контроля. Магия, почувствовав слабость проводника, превратилась в голодного зверя.       Анкея замахнулась, чтобы вырезать Одал на ключице, но лезвие, словно ведомое чужой, злой волей, вошло глубже, чем она планировала. Острие скрежетнуло по кости. От этого звука внутри всё перевернулось. Боль перестала быть просто ощущением — она стала цветом, запахом, единственной правдой. Она рассекла себя от плеча до груди неровным, рваным зигзагом.       — Per sanguinem meum... — закричала она, захлебываясь вкусом ржавого железа. — Aperite portam!       Она прикусила язык до крови, чтобы не потерять сознание. Перед глазами плясали кровавые пятна. Она резала себя снова и снова — Квеорт, Кано — очищение и пламя. Её плоть превращалась в лоскуты, кровь толчками уходила из вен, вымывая из тела тепло. Она чувствовала, как жизнь вытекает из неё, превращаясь в густой багряный туман, поднимающийся над алтарем.       — Mater mea, audi me! Te voco, ex umbris! — её голос сорвался на визг, полный отчаяния и невыносимой, тошнотворной муки.       Жертва на алтаре выгнулась в последней конвульсии. Глаза мужчины закатились, обнажая белки, исчерканные лопнувшими сосудами. Магия взметнулась вверх черным столбом, свечи вспыхнули ослепительным зеленым пламенем, лизнув своды храма.       И вдруг — тишина.       Оглушительная, вакуумная пустота.       Пространство, наэлектризованное до предела, внезапно лопнуло, как перетянутая струна. Туман рассеялся. Тень, начавшая оформляться над мертвецом, растаяла, оставив после себя лишь запах горелого мяса.       — Нет... нет... Мама! — Анкея попыталась потянуться к алтарю, но её руки, изрезанные в клочья, бессильно упали на холодный камень.       Холод, более жуткий, чем смерть, проник в её сознание, выжигая остатки чувств.       Мир поплыл. Последнее, что она видела — это свои ладони, лежащие в луже собственной крови, которая медленно стекала в желоба пола, рисуя узоры, лишенные смысла. Мама не пришла. Завеса осталась закрытой, оставив Анкею одну в этой зловонной темноте, медленно умирающую на остывающем камне среди трупов и разбитых надежд.

***

      — Какие методы вы уже исчерпали? — ледяной, вибрирующий от скрытого напряжения голос вонзился в тишину, разрывая остатки её видений.       — «Эннервейт» не дал результатов, мой Лорд, — отозвался женский голос, тонкий и визгливый от накатившего ужаса. — «Империус» тоже не помог. Её окклюменция приобрела какой-то автономный характер; даже в беспамятстве она подавляет любое внешнее внушение. Мы пытались заставить её принять восстанавливающие составы Корнуэлла, но она раз за разом отторгает их. Нам не за что зацепиться — на теле нет ни единого повреждения.       Анкея чувствовала присутствие лишь двоих.       — Какое любопытное упрямство, — в его интонации скользнула ядовитая ирония, скрывающая нечто, подозрительно похожее на недоумение. — Вальбурга, кто из вас практиковал подчинение?       — Долохов.       — Поразительно. И где сейчас Руквуд? — голос приблизился, теперь он звучал прямо над её лицом, сухой и требовательный. — Неужели ни один гений не догадался, что перед подавлением воли нужно сначала обрушить защиту? Где мой единственный дееспособный легилимент?       — А-а-августус... — Блэк начала заикаться, теряя остатки самообладания. — Он в Отделе Тайн. Прислал Патронус. После произошедшего пришлось отлучиться.       Наступила пауза, прерванная долгим, размеренным вздохом. Делаж почувствовала, как Волдеморт склонился над ней.       — Легилименс.       Сокрушительный таран, а следом — и боль хлынули в её внутреннюю тьму, бесцеремонно выворачивая наизнанку всё, что она так тщательно скрывала в глубинах памяти.       Анкея ощутила, как его сознание рывком продвигается вперед, но натыкается на глухое, мёртвое сопротивление. Перед ним не было хаотичных нагромождений или наспех возведенных завалов. Её разум окружали гладкие, неприступные цитадели, выверенные десятилетиями жесточайшей дисциплины и медитаций. Каждая плита этой защиты была подогнана с фанатичной точностью.       Окклюменция просто-напросто отказывалась его впускать. Девушка словно была заперта внутри собственной крепости, которая теперь жила по своим законам, оберегая хозяйку от внешнего мира.       Анкея ощутила, как давление усилилось. На языке возник отчетливый привкус металла. Она чувствовала, как горячая жидкость потекла из носа, пачкая губы и стекая к шее, но её бастионы не дрогнули.       — Том, посмотри... у неё кровь! — Вальбурга сорвалась на крик, который эхом пронесся по пустым коридорам её сознания.       В этом крике разум Анкеи вычленил одно-единственное слово.       Том?       Здесь кто-то ещё?       Связь мгновенно лопнула.       Волдеморт вырвался из её головы так резко, что окружающая магия буквально отпрянула. Мир внутри неё содрогнулся. Она кожей чувствовала его бешенство — холодное, расчетливое бешенство существа, столкнувшегося с чем-то, что не желает склоняться даже перед ним.       — Не смей. Произносить. Это имя, — его голос ударил плетью, лишая Вальбургу права на возражение. — Вон из комнаты. Я сам разберусь с этими бесполезными флаконами.       Женский всхлип, торопливые шаги, стук закрывшейся двери. Тихий перезвон флаконов на тумбочке слева.       Тяжелый вздох. В нем слышалась борьба, словно он решался на нечто из ряда вон выходящее. Затем — почти не слышный шепот, в котором сквозило предвкушение и странная неуверенность:       — Круцио.       Агония взорвалась внутри каждой клетки. У неё не было эпицентра; это был тотальный пожар. Кости запели от невыносимого жара, будто по ним выжигали клеймо. Нервные окончания вспыхнули оголенными проводами. Но это страдание было иным. Анкея чувствовала, как в эпицентре этой пытки её череп плавится, освобождая спрятанный внутри разум.       Под весом запредельной боли её безупречная окклюменция начала давать трещины.       Мужчина мгновенно перехватил инициативу:       — Легилименс.       К её губам прикоснулся холодный край стекла. Жидкость коснулась языка.       — Импери...       Волдеморт не успел договорить. Окклюментные барьеры снова вернулись, оставляя за своими стенами обнажённым перед ним лишь одно воспоминание.

***

             Шероховатые, опаленные зноем губы медленно скользили вдоль изгиба шеи, пробуждая в сознании хаотичный сплав из глухого отчаяния и острой, почти болезненной свободы. Влажная от капель пота простынь неприятной липкостью льнула к разгоряченной коже, но это ощущение тонуло в общем потоке чувств.       Земля под тонкой тканью всё ещё хранила густое тепло уходящего дня. Мягкая и прохладная, она была щедро усыпана крошечными сорванными лепестками, чье предсмертное благоухание смешивалось с запахом тел. Над ними раскинулось бездонное ночное небо, усеянное мириадами немигающих светил, что взирали на них с холодным безразличием вечности. В воздухе застыл пряный аромат согретых трав и едва уловимая нота приближающейся грозы, точно лето замерло в нерешительности перед неизбежным финалом.       Мужчина лежал рядом, едва касаясь её плеча. Его грудь мерно вздымалась, а длинные, спутанные пряди чёрных волос переплетались с её собственными в беспорядке, лишенном всякого стыда. В полумраке он казался сотканным из самой ночи, и лишь карие глаза его светились мягким, отраженным блеском, напоминающим лунную дорожку на стоячей воде.       Его губы коснулись её лба — ленивое, почти мимолетное движение, которое тут же сменилось настойчивым поиском. Он спустился к виску, прочертил незримую линию по щеке, оставляя за собой след обжигающего тепла. Анкея глубоко вдохнула, боясь разомкнуть веки. Прикосновения его были лишены спешки, в каждом жесте сквозила уверенность существа, в чьем распоряжении находятся столетия.       Он наклонился ниже, обдавая её кожу жарким дыханием, и нашел уголок её рта. За коротким, невесомым касанием последовал глубокий, требовательный поцелуй. Анкея кожей чувствовала его едва уловимую улыбку, прежде чем он прильнул к её губам с новой, сокрушительной силой. Тёплая ладонь медленно пропутешествовала вдоль её обнаженной руки, задерживаясь на локте, словно он проверял, достаточно ли жара впитала её плоть. Пальцы плавно скользнули вниз, очертили изящную дугу вдоль таза и замерли, наслаждаясь ответным трепетом её мышц.       Анкея лениво провела кончиками пальцев по его шее, стремясь убедиться в реальности происходящего. Грань между миром и миражом казалась в этот миг опасно тонкой.       — Ты красива, когда молчишь, — его голос, низкий и тягучий, напоминал настой крепкого чая, долго остывавший под открытым небом.       — А когда говорю — лишаюсь этого титула? — она нехотя приоткрыла глаза, встречая его задумчивый взгляд.       — Когда ты говоришь, ты превращаешься в комету. Пылающую, ослепительную и пугающе быструю. Ты оставляешь в пространстве след, который продолжает гореть даже тогда, когда ты сама уже скрылась за горизонтом.       Его пальцы вновь принялись за свое неспешное исследование. Они скользили от плеча к ключице, затем спускались ниже, огибая каждый изгиб, каждую неровность её кожи с таким вниманием, будто каждый её шрам был священным текстом, требующим расшифровки.       — По-твоему, Лу, я обречена сгореть? — Анкея повернула голову, вглядываясь в его точёные черты. — Неужели за сотни лет ты так и не научился делать женщинам обычные комплименты?       Лу едва заметно улыбнулся, продолжая очерчивать контуром пальца старые отметины на её плече.       — Потому что иногда, — мягко поправил он. — ты — звезда, чьё место в мироздании неизменно, но чей свет достигает самых тёмных уголков чужих вселенных.       — Ты сочиняешь эти оды на ходу, — прошептала она, ощущая, как по коже бежит дрожь.       — Я просто слишком долго смотрю на звезды. И на тебя.       — И что же они шепчут тебе обо мне в этот раз?       — Они говорят, что ты подобна Сириусу. Ослепительный, непокорный, самый яркий на небосводе, но в своей яркости — самый нестабильный. Он вспыхивает, горит... и неизбежно взрывается, перерождаясь. Но в нашей с тобой истории, Анкея, ты — Вега.       Она усмехнулась, прижимая ладонь к его обнаженной груди, чувствуя под пальцами ровные, тяжелые удары сердца.       — А ты? Кем в этой системе являешься ты?       Лу на мгновение замер, прикрыв глаза, словно прислушиваясь к музыке сфер.       — Я? Я — Альтаир. Одинокий странник, затерянный в межзвездной пустоте. Яркий, но лишенный тепла. Он всегда следует своим путем, не допуская сближения.       — Тогда почему мы снова здесь, в Хуанъяо?       — Потому что легенда велит Альтаиру раз в год встречать свою Вегу.       Анкея задумчиво наблюдала за тем, как ветер перебирает его длинные чёрные волосы, бросая пряди на скулы.       — И кого же твои звезды нарекли Млечным Путём, что разделяет влюбленных в этой сказке?       Лу мягко улыбнулся, но не ответил, лишь снова нежно припал к её губам.