Глава 26. Проститутки и полукровки

      Это была не трапеза, а варварский, животный акт поглощения.       Четыре пары взрослых мужских глаз и ещё одна детская с одинаковым изумлением и толикой беспокойства наблюдали, как французская аристократка пытается сохранить хотя бы остатки достоинства, вцепившись в свою тарелку обеими руками. Анкее казалось, что если она ослабит хватку, этот роскошный завтрак — жареные колбаски, хрустящий белый хлеб, яичница, переливающаяся золотом на солнце, и густой абрикосовый джем — просто исчезнет, как сон.       Её голод был настолько неподдельным и яростным, что вся этикетная выучка матери и Шармбатона стремительно капитулировала перед необходимостью «выживания». Возможно, в этом была виновата погода: за ночь ноябрьский Уилтшир оказался укрыт плотным, серебристым снежным саваном, который в этот раз таять уже не стремился; в холод Анкее всегда требовалось больше энергии. А возможно, она просто начала заедать стресс, которого после покушения и стычек с Лордом стало невыносимо много.       Признаваться себе в том, что она в кои-то веки послушалась Волдеморта и наедалась до тошноты, чтобы подготовиться к их встрече, не хотелось.       — А я всегда говорил, что хорошей женщины должно быть много, и нечего голодом себя морить! — с нескрываемым удовольствием, заглушаемым куском яичницы, промямлил Антонин.       Он сиял, словно рождественская ёлка, полностью оправившись от шока последних дней.       Под столом раздался короткий, но сдержанный «тук» — это Малфой вежливо, но решительно врезал русскому носком ботинка в голень. Долохов лишь моргнул, не сбавляя энтузиазма и громкости:       — Как же прекрасно Вас видеть в наших рядах, мадемуазель! Кушайте, кушайте, набирайтесь сил, а то братец Ваш уже, кажется, давно не получал... воспитательных мер, — он ловким движением переложил ей на тарелку ещё колбасок, — они, кстати, не успели задержаться там дольше нескольких секунд, — и заботливо долил в её чашку крепкого, ароматного чая.       — Угу, — промычала Анкея, жуя и едва кивая в ответ.       Она была занята.       — Ах, ненасытная моя муза! Как же Вы великолепно заступились за себя перед тем мерзавцем… и ведь по моим, между прочим, заветам! Значит, слушали! Значит, не всё потеряно — как учитель, я просто плачу горючими слезами гордости! Начинаю верить в свою педагогическую жилку!       — Долохов, Салазара ради, дай человеку поесть спокойно, — Абраксас устало закатил глаза и подлил себе и сыну апельсиновый сок.       Люциус, сидящий напротив, не переставал сканировать Анкею. В нём читалась детская тревога и, возможно, обида. Анкея встретилась с ним глазами, виновато улыбнулась и едва заметно качнула головой: «Всё в порядке. Расскажу тебе после. Не сейчас».       С каких пор она вообще начала чувствовать потребность оправдываться перед ребенком?        — Как она тебя, а? — Антонин, наслаждаясь жизнью, пихнул локтем Лоренса.       Её брат, конечно же, случай в саду обсуждать с ней не собирался. Когда Анкея вошла в обеденный зал, он лишь отмерил ей привычно холодное «доброе утро» и немедленно зарылся в «Ежедневный Пророк», пытаясь всеми силами отгородиться от утренней тирады энтузиаста.       Вспомнив, что она вообще-то намерена была вступить в семейную коалицию и теперь не давать Лоренса в обиду (пусть даже и дружескую), Анкея подняла глаза на Антонина и, как бы между прочим, слегка надавила на его окклюментные барьеры. Она проверяла, насколько далеко он продвинулся в их совершенствовании за последние дни.       — Могу и тебя, mon cher, — нежно протянула она, отпивая чай.       Антонин дёрнулся так явно, что тарелка подпрыгнула. Даже Абраксас поднял бровь в немом вопросе. Почувствовав у себя в голове чужой, хищный нажим, Долохов понял, что в этой компании его шутки наконец-то исчерпали лимит. Волшебник сморщился, потёр виски и уставился на свою тарелку с видом человека, которого только что лишили наследства — или, что хуже, отняли его главное оружие — остроумие.       Удовлетворённая реакцией, Анкея положила в рот свою заслуженную награду — ягодный тарт.       Сладость этого маленького триумфа длилась недолго.       — Впечатляющие способы флирта, — раздался низкий, бархатный голос у входа в зал, не предвещающий ничего хорошего. — Кошмарите моих подчинённых в такую рань? Не стыдно?       У входа стоял он — тот, кто, как Анкея была уверена, не ест, не спит и уж, конечно, не снисходит до посещения подчинённых ради пожеланий им доброго утра.       Скорость, с которой мужчины подскочили со своих стульев в почтительном приветствии, соперничала с их реакциями на дуэлях. Люциус остался сидеть, нахмурившись и рассматривая Тёмного Лорда с болезненной внимательностью. Абраксас же, почему-то, первым делом метнул взгляд на Анкею.       На иссиня-чёрных волосах Тёмного Лорда таяли редкие снежинки — серебристые искры миг жили на пряди и исчезали влажным, ледяным блеском, отчего волосы казались гуще и тяжелее. У виска проступала тонкая, бьющаяся жила; ресницы чуть слиплись от влаги, и взгляд, вечно недовольный и раздражённый, сейчас был пугающе спокойным. На бледной, почти фарфоровой коже, лёгкий румянец лежал ровно по скуловой дуге, оттеняя резкость линий.       Контраст был обидно, болезненно красив.       Он медленно стягивал перчатки — по пальцу, не торопясь, и позволил тишине растянуться. Когда ткань сошла с последней фаланги, обнажая длинные, сильные («и мягкие» — как предательски и навязчиво напомнил мозг) руки, Делаж поперхнулась тартом и закашлялась.       — Сидите, — бросил он мужчинам даже не глядя на них, и прошёл ближе к столу, убирая перчатки в карман мантии. По полу пронёсся еле слышный шорох чёрной мантии. — Что же Вас на этот раз испугало, мадемуазель? У меня даже палочки в руках нет.       Лорд перевёл взгляд на Анкею, лениво наблюдая, как она, смутившись до корней волос, стирает алый след от ягод с губ салфеткой. Щёки были точно такого же нездорового оттенка.       — П-просто... всухомятку ела... — пискнула она, стараясь смотреть куда угодно, только не в его глаза.       — Я не вижу фруктов на тарелке. Вы что, всё утро уплетали десерты? Это план по оккупации второй спальни, потому что в одну Вы уже не планируете помещаться? — уголок рта Волдеморта изогнулся в отвратительной ухмылке.       Его молчаливая и спокойная красота пала под натиском хамства.       Анкея вспыхнула: укор в адрес её потенциального веса был не просто оскорбителен, а унизителен. Ещё и с утра.       К её сожалению, в этот раз Абраксас с тихим ужасом — то ли от слов Волдеморта, то ли от его внезапного появления на завтраке — делал вид, что сам он не существует, накладывая очередную порцию запеканки Люциусу. Мальчик же, в свою очередь, устремил свой слишком осмысленный взгляд на отца.              Долохов озадаченно наблюдал за их общением, то и дело мотая головой, словно следя за игрой на теннисном корте, пока Лоренс уткнулся в «Пророк», но бумага предательски шевельнулась на слове «спальня» — он тоже слушал.              Значит, никто не вступится за неё? Видимо, придётся защищать свою честь самой.       Как там Лорд говорил? Что никогда не тронет её? Кажется, настало время проверить границы этого «никогда».              На её лице появилась лукавая, дерзкая улыбка; Волдеморт это заметил и прищурился.              Он, однако, отлично научился читать её мимику.       Анкея лениво встретилась с ним взглядом, откинулась на спинку стула, позволяя себе немного французской небрежности, и по-девичьи невинно бросила:       — Мсье Долохов сказал, что хорошей женщины должно быть много. Просто хочу быть в его вкусе.       Лоренс оторвался от газеты и убийственным взглядом, полным ярости и обречённости, посмотрел на сестру.       — Неужели? — Волдеморт плавно переместился за спину Долохова и Лоренса. Его руки, о которых она только что думала, легли на спинку стула русского. — Антонин, не посвятишь публику подробнее в свои вкусы? Как мне казалось, тебе всегда было достаточного того, чтобы женщина просто была... женщиной. С каких пор ты стал таким разборчивым?       Антонин моментально пожалел о всех сказанных и несказанных им словах, включая тот самый злосчастный комплимент. Его чашка внезапно треснула пополам, и горячий чай полился на скатерть.       — Я молчу, мой Лорд! — протараторил Долохов, засовывая в рот ягодный тарт. — И жую. Видите? Да и вообще, я пошутил! Я предпочитаю... э-э-э... — он нервно осмотрел Анкею (впервые в его взгляде она не увидела восхищения) и принялся перечислять всё, чем она не являлась, — темноволосых... низких... абсолютно молчаливых... пышных...       Ах, вот как? Как комплименты говорить, так он первый на очереди, а как отвечать за слова, так сразу глазки в пол!       Анкея отступать не собиралась:       — Мадам Блэк, что ли? Боюсь, у Вас нет шансов, она же замужняя женщина! А вот я... — она плавно показала ему отсутствие кольца на безымянном пальце и невинно похлопала глазками. — Волосы, в целом, могу покрасить, помолчать когда надо — сумею... — раздалось тихое, едва слышное фырканье Лорда за спиной Долохова. — Пышных, говорите? Ах, видели бы Вы меня в Китае! Бёдра размером с...       Её чашка разбилась прямо у её губ. Осколки с громким звоном упали на тарелку. Делаж хмыкнула и легким взмахом палочки убрала беспорядок, метая кинжалы взглядом в Антонина.       Он сглотнул и сощурился, но на всякий случай, дабы не оказаться жертвой очередного теста барьеров, перевёл взгляд на Лоренса. Тот задумчиво наблюдал за сестрой, постукивая пальцами по столу. Судя по его выражению лица, каждый стук отзывался у него в голове каким-то выводом, который ему очень не нравится.       — Здесь ребёнок, мадемуазель. Выбирайте выражения. И поверьте, наличие у кого-то кольца на пальце Антонина не останавливало никогда. Причина, по которой ему не удалось когда-то охомутать Вальбургу, до боли проста и глупа — Вы бы удивились, — брезгливо бросил Волдеморт. — А может и нет.       Девушка подметила одну интересную деталь: Тёмный Лорд называл Вальбургу по имени при остальных, но к Анкее всё так же обращался на «Вы», несмотря на то, что фамильярность в его обращении к ней приобрела вчера новый оттенок.       Почему? Насколько Волдеморт был близок с Вальбургой?       И почему её это волновало?       Девушка навострила уши и с лисьим любопытством подпёрла подбородок руками:       — Вот как? И что же за причина? Строгий нрав семьи Блэк, не принимающий никого в спутники жизни не из Священных Двадцати Восьми? Или, может, она была обещана Ориону с пелёнок? Какая у неё, кстати, фамилия в девичестве?       Мужчины подозрительно затихли, переглядываясь. Абраксас закашлял.       Лишь Волдеморт ехидно произнёс:       — Блэк.       Анкея цокнула и закатила глаза.       — «В девичестве» — значит до брака! Мой Лорд, я конечно уже давно приняла, что Вы — мужчина-загадка, — пальцы Лорда сильнее впились в спинку стула Антонина. Да что она опять не так сказала? — Вы что, подумали, что я сейчас выведаю её фамилию и моментально аппарирую к её матери, чтобы мучать её информацией о вкусах Антонина? Мерлин упаси! Так что, к какой семье она принадлежала?       — Анкея, — осторожно начал Абраксас, поправляя белоснежные манжеты, — Тёмный Лорд уже ответил на твой вопрос. Вальбурга — троюродная сестра Ориона. Она, как и он, — Блэк. В девичестве.       — О... — она неловко прикусила губу, её брат обреченно вернулся к чтению со вздохом. — Я не думала, что в Британии... Всё ещё... Эм... Ну, троюродный же не родной, в целом, да? Не так близок... — из её губ вырвался нервный смешок в попытке разрядить обстановку. Рука неловко потёрла шею. Смешно никому не было.       Тёмный Лорд склонил голову, наблюдая за её реакцией с приподнятой бровью:       — Имеете что-то против чистокровных традиций страны, что Вас так добродушно приютила, мадемуазель? — почти оскорблено протянул он и, в ожидании ответа, склонился вперёд над сидящим Долоховым.       Из-за его серьезного и искреннего на первый взгляд тона Делаж была готова моментально начать оправдываться: мало ли, такая её реакция действительно оскорбляла здесь сидящих и их — хоть и сомнительную, — но культуру. Но, подняв на Волдеморта взгляд, всё, что она увидела в его глазах — знакомый азарт.       И на что была эта очередная проверка?       Если бы не тёплые отношения с Вальбургой и незнание кем была покойная жена Абраксаса (вдруг, тоже его сестрой), Анкея бы высказала всё, что думает: и о кровосмешении, и о местных порядках, и о ранних браках, а может и ещё чего лишнего выдала...       Мысли вернулись в привычное ей русло, которое когда-то прервало нападение в «Белой Виверне». А вдруг у самого Тёмного Лорда родители были родственниками, и поэтому он сейчас так на неё пялится? У него-то самого вообще какая фамилия? А имя? Какие люди воспитали это чудовище? Откуда взялся трепет перед его именем, что даже Блэки и Малфои склонили перед ним головы? Кто он вообще такой?       В историях Розье, Долохова и Малфоя об их школьных годах Волдеморт никак не фигурировал, что странно, ведь они были одногодками. Акцент у него был Британский, значит сам он отсюда. Так почему его не было с ними в Хогвартсе? Может, в младенчестве его заперли родители и обучали на дому? Может, это у них тут тоже законно наряду с инцестом?       Стоило ли ей вообще об этом знать? Она, наверное, могла бы легко застать Долохова врасплох, проникнуть в его голову и раздобыть всю информацию, которой он владел. Но стоила ли игра свеч? Антонин не дурак, возможно, и сможет отбиться даже сквозь легилименцию. А затем непременно сдаст её Лорду.       И предстанет она перед судом его алых глаз, да не убьёт он её за саботаж, а отыграется на Лоренсе.       Девушка почувствовала давление во лбу. Всё это время Волдеморт хищно наблюдал за ней.       Анкея вынырнула из своих грёз, с силой выталкивая его из своей головы:       — Конечно нет. Кто я такая, чтобы лезть к чужим людям в постель, верно? — Малфой закрыл сыну уши. — И всё-таки... это не отвечает на мой вопрос, — она попыталась перевести тему. — Что же за причина неудавшихся ухаживаний?       — Ну, в Хогвартсе...       — Довольно, — прервал его Волдеморт. — Прекрати растрачивать еду, Долохов. Она у тебя изо рта на стол сыпется. Жуй.       Анкея разочарованно вздохнула, оставшись без сплетен. Придётся узнать у другого первоисточника.       Лорд двинулся в сторону Абраксаса с Люциусом.       Она проследила за гляделками между двумя мужчинами. Один ещё недавно ходил под стол, второй — постоянно ходил за ней (к сожалению); сейчас они изучали друг-друга с неприкрытым интересом. Интерес Люциуса был понятен — ребяческий и безобидный. Интерес Тёмного Лорда — нет. Но что-то подсказывало ей, что это было как-то связано с их утренними встречами.       Порция лазаньи, которую Абраксас настойчиво подложил сыну была им проигнорирована. Серые глаза мальчика бегали по лицу Лорда, анализируя.        Интересно, малыш вообще осознавал, кто перед ним стоял? Как Абраксас объяснил, что он — глава рода Малфоев! — обращается к какому-то мужчине «мой Лорд»?       Волдеморт, на удивление публике, лишь бросил колкое, но в какой-то степени заботливое и мягкое замечание:       — Если не поешь нормально — останешься мелким, как Тинки. Магия требует топлива, Люциус, — он поднял взгляд на блондина и указал кистью на тарелку. — Нужна помощь с мотивацией, Абраксас?       Малфой старший вынырнул из своих мыслей, поколебался и покачал головой.       На секунду Анкея представила Тёмного Лорда в роли отца; даже если бы у него и был ребёнок, наверное, дитя не переставало бы плакать каждый раз, когда папаша брал бы его на руки, потому что вместо родительского тепла видел бы исключительно ухмылку и бессердечные глаза. Да и что за сумасшедшая решится стать матерью его ребенка? Да, он был хорош. Да, он был умён. Как бы она ни хотела признавать все такие вещи — они оставались фактом.       Мозг подкинул пугающую, но вроде как логичную подсказку — Вальбурга.       Анкея виновато поморщилась от таких мыслей про подругу. Не такая уж она вроде и сумасшедшая. Да и вообще — замужем!       А он?       Её взгляд всё-таки снова скользнул к его руке — не из любопытства к тайнам, а из того обычного женского упрямства, когда хочешь понять мужчину хотя бы по мелочам, раз уж он не считает нужным говорить о главном.       Кольцо получилось рассмотреть сильнее, чем раньше. И оно было неожиданно простое в своей дороговизне: золото без показной роскоши, спокойная работа, будто вещь делали не ради света на приёмах, а ради привычки носить её каждый день. Камень тёмный, строгий, без кокетства. Не украшение-праздник, а украшение-верность чему-то своему.       Делаж поймала себя на том, что ищет не узор и не цену.       Палец.       И только сейчас заметила — средний.       Её внутреннее напряжение отпустило почти смешно легко. Ни обещаний, ни фамильного клейма брака, ни привычной для таких людей показной «правильности». Значит, не женат.       Или, по крайней мере, не считает нужным об этом заявлять миру так, как заявляют остальные.       Кольцо, вероятно, было либо семейной реликвией, либо чем-то более практичным — из тех предметов, которые у сильных мужчин служат не украшением, а памятью (о чём, интересно?). Или привычкой.       Или тихим напоминанием о том, кто ты есть.       Она сделала глоток чая (из целой кружки, что материализовалась перед ней с подачи Тинки), чтобы скрыть эту маленькую победу над собственным любопытством, которая проявилась на её лице улыбкой. Настроение стало хорошим вновь.       — Вы очень похожи на одного папиного друга. Только Вы красивее, — раздался тонкий голосок.       Взгляды всех сидящих за столом метнулись к внезапно заговорившему Люциусу.       Волдеморт лишь холодно посмотрел на него и спустя мгновение ответил:       — Не сомневаюсь.

***

      — Подготовила родословную?       Под конец завтрака Лорд в своей фирменной, лишённой человечности манере напомнил, что жизнь состоит не только из еды и морального унижения Антонина при свидетелях, и, вручив ей гранат — каким-то образом извлечённый из кармана так, будто это был не фрукт, а очередной аргумент в пользу его божественной природы, — повёл её вверх по лестнице особняка.       Настроение у француженки было потрясающее: она плотно и вкусно поела, шла изучать историю собственного рода, между делом выяснила, что у Тёмного Лорда на пальце нет ничьей официальной печати в виде обручального кольца, и этого оказалось достаточно, чтобы мир внезапно стал чуть менее враждебным.       Как мало было надо женщине.       Анкея твёрдо решила, что сегодня она будет делиться своим хорошим настроением со всеми, кто попадётся ей на пути, и Тёмный Лорд не должен был считаться исключением, особенно учитывая, что им предстояло провести вместе Мерлин-знает-сколько-времени, а она слишком хорошо знала цену этим часам и слишком плохо — цену его терпению.       — Конечно, мой Лорд, — нежно пролепетала ему в спину Анкея, подкидывая гранат, а затем ловя. — Вы были правы, тенденция давать женщинам из моего рода совсем не обычные имена там явно прослеживается.       Он затормозил на лестнице, а затем обернулся, смерив её подозрительным взглядом. Морщина между его бровей проступила сильнее обычного.       — Повтори, — медленно произнёс он тем тоном, которым обычно уточняют признание в госизмене.       Анкея моргнула и удивленно наклонила голову.       — Я сказала, что Вы оказались правы, и что...       — Мне что, нужно тебя кормить, чтобы слышать такие вещи? Конечно, я оказался прав, — он гордо усмехнулся, глянув на гранат. — Прямо какое-то жертвоприношение богам, чтобы их задобрить.       — Ах, какое приятное сравнение! — расцвела Анкея так стремительно, что климат Уилтшира мог бы позавидовать. Она театрально накрутила прядь на палец, подкинула фрукт снова и, не стесняясь своей внезапной жизнерадостности, добавила: — А какой символизм — плодородие и супружество! Вы знали, что греки считали, что первое гранатовое дерево посадила Афродита? Это намёк на то, что я на неё похожа?       Волдеморт лишь посмотрел на неё как на умалишенную, но она заметила, как его взгляд невольно прошёлся по ней словно сравнивая. Кажется, он впервые видел её в таком хорошем настроении, и его это озадачивало, будто она что-то где-то натворила.       — Продолжишь строить из себя легкомысленную девицу и хлопать глазками, и я лично посажу гранатовое дерево в саду, а затем закопаю тебя под ним. Тебе не идёт, — холодно сказал он и развернулся к ней уже полностью. — Это что, влияние Долохова? Что ты вообще улыбаешься?       — Просто в хорошем настроении, мой Лорд! Сегодня ещё и снег выпал! Вам, кстати, так идут снежинки на волосах и румянец. А эти перчатки...       Он приблизился к ней так стремительно, что у неё не возникло даже роскоши на обиду, схватил её за руку и прижал к балюстраде с деловой яростью человека, который не собирается терпеть в своём доме ни подозрительных комплиментов, ни необъяснимо счастливых женщин, гранат выскользнул из её пальцев и бодро покатился вниз по лестнице, как маленький предатель, решивший спасти собственную жизнь.       Делаж в панике замерла, не смея пискнуть, не смея моргнуть и, главное, не смея сказать ещё хоть одно доброе слово, потому что, судя по выражению его лица, следующее «какие у вас красивые руки» могло закончиться вызовом целителя и официальным расследованием. Она совершенно не понимала, что именно она сейчас нарушила — этикет, закон природы или его драгоценный внутренний распорядок, а Волдеморт тем временем уже вытащил палочку и начал методично и раздражённо водить ею в воздухе, бросая короткие пассы один за другим, будто перечёркивал невидимые версии происходящего.       Она не сразу уловила смысл этой внезапной магической суеты: сначала подумала, что это очередная доза воспитания за излишнюю жизнерадостность, затем — что он просто решил доказать ей, как быстро можно стереть улыбку с лица человека, но его алые глаза были не жестоки, а настороженно сосредоточены.       После очередной цепочки пасов Волдеморт нахмурился ещё сильнее, словно чары, не обнаружившие преступления, лично его оскорбили, а затем наклонился так близко, что их носы почти соприкоснулись. От его мантии слабо тянуло утренней выпечкой — смешная, почти неприличная деталь на фоне такого человека.       Он принюхался, сжал её руку сильнее — не больно, но так, чтобы напомнить о реальности, — и выдал с таким искренним недоумением, будто мир только что нарушил правила магии:       — Ты что, пила за завтраком?       Анкея моргнула.       Потом ещё раз.       И вот только тогда до неё наконец дошло.       Не что он сейчас собирается её убить, не что она снова перешла невидимую черту, а что он, оказывается, решил её спасать — от воображаемого заклятия, от несуществующего дурмана, от любой причины, которая могла бы объяснить невозможное: Анкея Делаж внезапно решила быть милой.       Сцена повисла между ними неловкой паузой.       Она смотрела на него круглыми глазами, он смотрел на неё с такой серьёзностью, будто вот-вот обнаружит на её лбу печать проклятия или след чужого вмешательства, и вся эта лестница, снег за окнами, сбежавший гранат и её несчастные комплименты внезапно стали свидетелями их самого нелепого взаимодействия.       — Мой Лорд, — выдохнула Анкея с тем тихим ужасом, — я… просто сказала, что Вам идут снег и перчатки, — она нервно облизнула губы.       Волдеморт с очередной толикой подозрения проследил за этим жестом, затем посмотрел ей в глаза, снова вниз, на её ладонь, чуть заметно сжавшуюся в на медальоне, будто она пыталась удержать ускользнувшую мысль…       И отвернулся, так и не решив, что его тревожит больше: её взгляд на его руку или тот факт, что она сегодня вообще на что-то смотрит с интересом, а не с вызовом. Он продолжил восхождение по лестнице, чёрная мантия мягко стелилась по ступеням, как тень, у которой есть дела поважнее, чем разбираться в чужих странных жестах.       — Лесть тебе не поможет. Где родословная?       После череды комплиментов, гранатовых метафор и его почти медицинской проверки на адекватность, следующая реплика, возможно, действительно могла стать последней: — В… — Анкея прочистила горло, убедившись, что голос всё ещё ей принадлежит, — моей спальне.       Тёмный Лорд шумно выдохнул, как человек, который только что получил подтверждение своим худшим подозрениям о человеческой рассеянности, потёр лицо ладонью — жест почти по-человечески усталый, от чего становилось только страшнее, — но ничего не ответил и быстрым, решительным шагом направился прямиком к её спальне.       Откуда он знал, где она находится, Анкея решила не уточнять. В любом случае, ответ ей заранее не понравился бы. Вместо этого она пулей метнулась вперёд, почти подпрыгнула через две ступеньки и встала в дверном проёме так, словно собралась телом удерживать осаду.       — Вам сюда нельзя, — выдала она, сама удивляясь, насколько твёрдо это прозвучало.       — Позвольте узнать почему? — сухо поинтересовался он.       Вопрос был произнесён без угрозы, но с таким количеством ледяного любопытства, что любой вменяемый человек немедленно отступил бы. Анкея, к сожалению, давно к вменяемым не относилась.       — Потому что… — она закусила губу, лихорадочно перебирая в голове варианты, которые не включали слов «это моё личное пространство» и «там может валяться бельё», — потому что там беспорядок.       Он моргнул. Один раз. Очень выразительно.       — Не удивлён, — медленно произнёс Волдеморт. — Странно было бы ожидать от женщины с беспорядком в голове порядок в спальне.       Волдеморт молча перевёл взгляд с её лица на руки, всё ещё распластанные по косяку, затем на дверь, словно прикидывая, выдержит ли она заклинание, а если нет — сколько времени ему понадобится, чтобы объяснить Абраксасу, почему он внезапно решил снять её с петель.       — Анкея, — голос стал мягким, почти учтивым, и от этого только опаснее, — Я не намерен проводить инспекцию твоих сорочек.       — Просто есть вещи, которые мужчинам необязательно видеть, если только они не…       Она вовремя прикусила язык, понимая, что следующая логическая ступень звучит как приглашение, а приглашать Тёмного Лорда в свою постель хотя бы словесно было последним, чего ей сейчас хотелось.       — Не…? — с кристальной вежливостью подсказал он.       — Не являются портным, — отрезала Анкея. — Или целителем. Или… домовым эльфом.       Она стояла, прижимаясь лопатками к двери, как школьница, прячущая за спиной забракованное эссе. За этой дверью действительно ничего смертельно опасного не было — ну, если не считать пары романов, купленной ею под хихиканье Вальбурги, которые он, возможно, не одобрил бы, да парочки слишком честных записей о нём в дневнике. Но сам факт его присутствия в её спальне казался нарушением не каких-то там магических границ, а очень простых, земных.       — Да и вообще... — она сделала вдох, тянула время, как могла. — Приличным мужчинам не положено заходить в спальню незамуженной дамы. Особенно без стука. Особенно, если эта дама — гостья в его доме.       — Я здесь тоже гость, — спокойно напомнил он. — Приличным мужчинам вообще многое не положено, но я пока как-то справляюсь. Ты что, забыла кто я такой?       — Вот именно, — не сдалась она. — Вы Лорд Волдеморт, пример для подражания для юных аристократов… — она кивнула в сторону обеденного зала, где всё ещё предположительно существовал Люциус, — и Вы... войдёте в спальню женщины, которая там, возможно, оставила… — она запнулась, отчаянно подыскивая формулировку, менее катастрофичную, чем «чулки на стуле», — творческий беспорядок.       На его лице не дрогнул ни один мускул, но где-то в глубине алых глаз промелькнула очень опасная искорка.       — Ты пытаешься защитить мою репутацию? — уточнил он, слегка склонив голову. — Или свою?       Она на секунду растерялась.       — Обе, — честно призналась она, а потом решила сменить в тактику и перейти в женское наступление. — А что это Вы так хотите попасть в мою спальню? Неужто пали жертвой моих комплиментов и решили вывести наши отношения на новый уровень? Вы меня извините, но сначала свидания, цветы, а потом уже...       Дверь в её спальню распахнулась с молниеносной скоростью, и Анкея чуть не рухнула в проёме.       Намёк был понят.       — У тебя минута.       И так же быстро дверь захлопнулась.       В комнате всё ещё был вчерашний хаос: стул, заваленный платьями, которые она примеряла под рождественский бал, книги на полу, туфли у кровати, дневник и амортенция на тумбочке, свёрнутый лист пергамента на подушке, где она дописывала ветви рода вчера ночью. Анкея метнулась к кровати, по дороге запнувшись о собственный сундук, схватила пергамент, одним движением скрутила его плотнее — чтобы не было видно пометок на полях — и, вдохнув, проверила, всё ли «слишком личное» хотя бы визуально прикрыто.       Ответ был: «нет». Второй ответ: «плевать».       Она распахнула дверь, выскочила в коридор и тут же едва не врезалась в него — Волдеморт стоял вплотную, явно не отходя ни на шаг.       — Пятьдесят одна секунда, — сообщил он, глянув на неё сверху вниз. — Невероятно. Оказывается, ты можешь укладываться в сроки.       — Со мной иногда случаются чудеса, — выдохнула она и протянула свиток. — Вот, родословная. Как Вы и просили.       Он взял пергамент, коснувшись пальцами её руки — не нарочно, просто так вышло, но от этого «просто так» у неё почему-то вспыхнули уши, как будто он не бумагу забирал, а что-то гораздо менее приличное.       Волдеморт развернул свиток.       Алые глаза быстро побежали по строкам, по ветвям, по аккуратным завиткам старых фамилий, по её пометкам, которые, как она надеялась, были достаточно нейтральными.       Уголок его губ чуть приподнялся.       — Потрясающая любовь к родне, — заметил он. — «Вредная бабка с проблемами с парфюмом», «вечно беременная», «ужасный гратен дофинуа»…       — Научный комментарий, — с достоинством ответила она. — Для потомков.       Он ничего не сказал, но задержал взгляд там, где аккуратным, почти школьным почерком были выведены два имени — её и матери. Линии, связывавшие их, были чуть жирнее, чем остальные, будто рука сама нажимала на перо сильнее. В этом не было ни грамма объективности, сплошная личная география боли и упрямства.       — Учитывая твой характер, — Лорд свернул пергамент и направился в сторону лестницы, — я сомневаюсь, что они у тебя будут.       — Продолжите хамить, и я назло Вам выйду замуж и рожу ребёнка.       Его пальцы на пергаменте чуть сжались, хрустнула сухая кромка свитка — звук был почти неслышным, но в пустом коридоре отозвался как щелчок капкана.       Он медленно повернул голову, посмотрел на неё через плечо. Взгляд был вроде бы привычно холодным, но в этой холодности появилась какая-то лишняя, не положенная по штату резкость. Как будто она наступила на ногу не Тёмному Лорду, а живому человеку.       — Назло мне, — повторил он, едва заметно скривив губы. — Какой амбициозный план, Анкея. Представляю себе этого несчастного, — продолжил Лорд уже мягче, но от этого не приятнее. — Человек, который добровольно подпишется жить с тобой под одной крышей, неизбежно окажется либо идиотом, либо мазохистом. В обоих случаях генетический вклад будет… сомнителен.       — Да ладно Вам. Я уверена, что буду прекрасной женой и матерью, — без тени смущения возразила Анкея ему в спину, когда он отошёл от неё и продолжил подниматься на третий этаж. — Поверьте мне, если меня постоянно не провоцировать и не оскорблять, то я самая милейшая женщина на планете. А уж когда я влюбляюсь... держите меня семеро!       — Любовь — это безрассудство, — сухо отрезал он, глядя на неё через плечо. — Если ты и так совершаешь безрассудные поступки, то, боюсь, если ты в кого-то влюбишься, — мне просто придётся его убить, чтобы минимизировать твою потенциальную импульсивность. И, к твоему сведению, — алые глаза вспыхнули короткой, остро отмеренной вспышкой, — ты слишком ценна как… — он на секунду запнулся, будто слово застряло на языке, — как ресурс, чтобы тратить себя на беременность и семейные эксперименты.       Анкея прищурилась, чуть не споткнувшись.       — То есть, — протянула она с ленивым интересом, — Вы официально берёте на себя обязанность охранять мою… как Вы там выразились… ценность? Не подпускать никого, кто внезапно захочет завести со мной детей?       — Я официально беру на себя обязанность следить, чтобы мои планы не разрушали чужие глупости, — ледяным тоном парировал он, скрываясь за углом коридора. — Хотя если кто-то захочет завести с тобой ребёнка, это уже не глупость, это — диверсия.       — Да подождите же вы, merde! — француженка, не желая превращаться в отстающий багаж его величества, резко ускорила шаг. В очередной раз нестись за ним по лестнице на каблуках оказалось испытанием не столько для устойчивости, сколько для самооценки: отсутствие физической активности, всё ещё полный желудок и остаточный шок от утреннего «могу ли я потрогать ваш румянец глазами» давали о себе знать с каждым ступенькой.       Кровь стучала в висках, дыхание сбилось, мантия предательски распахнулась, и Анкея поймала себя на мысли, что если когда-нибудь и сломает себе шею, то непременно в попытке успеть за Тёмным Лордом по маршу поместья.       — У меня есть вопрос! — почти выдохнула она.       Его рука уже зависла над дверной ручкой нужного кабинета. Волдеморт обернулся не сразу: сперва коротко взглянул на её отражение в полированном щите напротив, как будто проверяя, стоит ли вообще реагировать, и только потом позволил себе повернуть голову.       Он с лёгким, плохо скрытым изумлением наблюдал, как Анкея, опершись спиной о стену, тщетно пытается поймать воздух, одновременно бросая неловкие, цепкие взгляды куда-то ему за спину — туда, где недалеко за поворотом скрывался балкон, на котором совсем недавно решалась её судьба, её кровь и всё, что с этой кровью собирались делать.       — Все перекуры будут после, — ровно отрезал он.       — Да нет же… — она выпрямилась, разом стряхивая с себя роль умирающей драматической примы, и неловко запахнула мантию, которая, как назло, разошлась на груди от бега, показывая несчастное, ранее великолепное, алое платье, которое она изрезала с утра, дабы оставить рукава открытыми. — Что Вы знаете про Септимуса Малфоя? Предок Абраксаса был сумасшедшим?       Он чуть приподнял бровь. Имя, очевидно, узнал, вопрос — тоже, а вот мотивация задала ему короткую паузу: во взгляде скользнуло знакомое «почему сейчас» и «с какой стати ты вдруг интересуешься давно мёртвым Малфоем, когда у тебя под носом живой».       — Если ты пытаешься понять, насколько сильно генофонд Малфоев может спасти твою патовую ситуацию с потенциальным потомством... — ядовито начал Волдеморт.       Анкея в панике замахала руками:       — Да нет же! Мерлин, всё! Закрыли тему про потомков!       Про произошедшее в спальне, где она очнулась после нападения, Анкея и Абраксас так и не успели поговорить. Сцена сама по себе засела в памяти как чужой сон: она — в чужой ночной сорочке, с тяжёлой головой, Люциус, привалившийся к её постели с книжкой, и Абраксас на пороге, внезапно не лорд поместья, а мужчина, которому явно не всё равно, дышит она или нет.       То осторожное касание руки — почти случайное, но слишком бережное, чтобы быть просто жестом вежливости, — осело где-то в груди густой, тёплой недосказанностью, от которой не спасали ни утренний чай, ни язвительные реплики Долохова.       Она помнила его мягкий, почти растерянный взгляд в спальне; помнила, как он смотрел на неё в саду, когда впервые увидел, на что она способна в гневе, — в этой смеси задумчивости и тихого ужаса было больше честности, чем в большинстве тостов за чистоту крови.       Его трепетность и осторожность растекались по коже приятным теплом, не оставляя ожогов, в отличие от грубых касаний Волдеморта, которыми тот привык врезаться в чужие границы — каждое, как клеймо: ты — ресурс, ты — опыт, ты — интересный эксперимент. Абраксас касался так, будто напоминал: ты ещё и человек.       Они с Лордом были похожи своей закрытостью — оба строили крепости из молчания, — но если у второго, казалось, привычки говорить о личном не наблюдалось вовсе, как будто любая эмоция — это уже слабость, то у первого эта личность начинала открываться только после пересечения какой-то своей, сугубо Малфоевской границы. Где она проходила — через вино, общий страх, Люциуса или чужую почти-смерть — знал, наверное, только сам Абраксас.       И если сегодня её мысли поколебали берега в сторону отсутствия брака у одного чудовища, то закономерно, почти лениво, они перетекли и к блондину — ей почему-то очень захотелось узнать больше о той загадочной женщине, чей силуэт Люциус так отчаянно искал в каждой её привычке, каждом жесте, каждом слове.       Расспрашивать живых обитателей поместья, особенно самого Абраксаса, об этой теме казалось не просто бестактным, а почти жестоким: слишком свежа была боль в его взгляде, слишком легко было бы превратить её любопытство в новый шов на старой ране. Да и влезать носом в семейный траур хозяина дома, когда ты ещё толком не оправилась от покушения на саму себя, — это уже уровень наглости, достойный разве что Розье.       А вот поспрашивать портреты предков, которые наверняка застали её присутствие, слышали её смех, видели, как она ещё жива и здорова ходила по этим коридорам… портреты, которых никто не пожалеет и не будет защищать от её вопросов… это уже совсем другое дело.       Мёртвые Малфои, скорее всего, когда-то сплетничали не хуже живых. И если где-то в этом доме осталась хоть тень той женщины, чьё отсутствие так громко стояло между ней, Абраксасом и Люциусом, логично было начать именно с тех, кто видел её при жизни, а теперь был обречён вечно висеть на стенах и подслушивать за чужими судьбами под тканью, лишённый права вмешиваться.       — К чему тогда такой интерес? — Волдеморт скрестил руки на груди.       Перебрав в голове все возможные варианты — от честного «мне скучно» до опасного «я хочу понять, кем была жена мужчины, которому я, кажется, нравилась», — француженка остановилась на самом безопасном и одновременно достоверном направлении: уязвлённая женская гордость.       — Септимус Малфой назвал меня проституткой!       Повисла густая, почти тактильная тишина.       Уголок его губ пополз вверх.       — Неужели? — протянул он. — И с чего это старик сделал такие выводы? Откуда тебе о нём вообще известно?       — Эм… — она отвела взгляд в сторону. — Признаюсь сразу — любопытство: я шла на балкон… увидела, что тут так много занавешенных портретов, вот я и решила узнать, почему их занавесили. Зря! Сдёргиваю, а там он. И понеслось. А всё потому, что я была в этой больничной ночнушке! Ладно — эльф, ладно — душевнобольная, — брови Волдеморта человечно поползли выше, — но проститутка?! — она фыркнула.       — Что именно он тебе сказал?       Анкея нахмурилась, вспоминая слова старика.       — Ну… что, мол, «после полукровок сюда потянулись и… дамы лёгкого… этикета», — она неуверенно скривилась, — и что я, цитирую, «выгляжу как одна из тех, что лишают мужчин кошельков, чести и фамильных колец одновременно».       Она ожидала — чего угодно: усмешки, очередного комментария про её манеру одеваться или выбор ночнушек, даже шутки насчёт того, что это было недалеко от правды. Но вместо этого что-то едва заметно сдвинулось в его лице: лёгкая тень прошла по глазам, уголки губ опустились, челюсть напряглась, словно он вдруг вспомнил вкус чего-то неприятного и слишком давно забытого, пальцы сжались в кулак. Он будто смотрел сквозь неё.       Изменение длилось мгновение, но было достаточно резким, чтобы броситься в глаза. В следующую секунду выражение лица снова стало гладким, выверенно пустым.       — Понятно, — произнёс он коротко. — Старый идиот всегда был щедр на формулировки.       Он разжал руки, почти резким, отточенным жестом взялся за дверную ручку.       — В кабинет, — сухо бросил он. — Будем экономить время.       Тон не допускал возражений.       Кабинет оказался таким, каким и должен быть кабинет человека, ненавидящего лишние подробности — аскетичным до подозрительности. Никаких портретов, никаких семейных безделушек, ни грамма сентиментальности.       Стены украшали только строгие книжные полки — несколько рядов, без нагромождения, с книгами, поставленными в идеальном порядке: ни одного тома, торчащего вперёд, ни одной забытой закладки. Большой стол у окна — тёмное дерево, идеально вычищенная поверхность, на которой стояли лишь чернильница, несколько аккуратных стопок пергамента и тяжёлый металлический пресс для печатей.       По правую руку — невысокий шкаф с закрытыми дверцами; по запаху — зелья или ингредиенты, по виду — никому лучше туда не заглядывать без приглашения. Напротив стола — два стула, не кресла: жёсткие, удобные ровно настолько, чтобы сидеть прямо и долго, но не чувствовать себя гостем.       Воздух пах бумагой, воском и чем-то едва уловимым: сухими травами, магией, холодным воздухом с улицы. А ещё — его присутствием; этим странным наполнением пространства, когда оно будто собирается в кулак вокруг одной фигуры.       Чёрная ткань мягко соскользнула с его плеч, и комната будто стала меньше: белая рубашка и строгие брюки — его привычный «второй слой», форма, которая делала его менее величественным и… опасным другим образом.       Анкея уже видела его таким — слишком много раз, чтобы позволить себе реагировать как в первый. И всё же, что-то внутри всегда болезненно дрогало, когда он оставался в одной только рубашке, в которой все линии его фигуры становились чётче, жестче, яснее; когда исчезала церемониальная мантия и оставался человек, который мог бы быть красив, если бы не был тем, кем стал.       Он откинулся на край стола, развернул пергамент с её родословной, бегло взглянул на него.       — Септимус Малфой, — внезапно произнёс он ровно, — Абраксасов дед. Бывший советник Министра Магии. Любитель морали, вина и собственных речей.       Пальцы лениво постучали по полю родословной.       — Женился на Эбигейл Уизли. Старый чистокровный род, тогда ещё не успевший прославиться своими… прогрессивными взглядами, — лёгкая гримаса скользнула по его губам. — Она родила ему двоих детей, Магнуса и Жозефину. Исправно, как положено жене, продолжала линию рода, соблюдала все приличия, стоически терпела его лекции о долге и чести.       Слова ложились на воздух ровными, тяжёлыми строчками. Когда он говорил спокойно и без яда, исчезала привычная маска раздражённого бога кары; оставался мужчина с ясным, холодным интеллектом и голосом, который действительно можно было слушать часами. Видимо, так он и вербовал людей. Неудивительно.       Анкея стояла у входа, не смея прерывать столь ценный момент.       — А затем, — продолжил Лорд, — Септимус влюбился в молодую Джеральдин Яксли. Любовь всей жизни, как он это называл. На деле — очередная человеческая похоть, возведённая в идеологию.       Уголок его губ дёрнулся.       — Он развёлся с Эбигейл, — в голосе промелькнуло явственное, плохо скрытое отвращение, — отказался от жены, от детей, от ответственности. Запретил Магнусу и Жозефине использовать фамилию Малфой, вычеркнул их из всех родословных, как будто можно так просто вычеркнуть факт своего собственного существования.       Пальцы сжались на свитке чуть сильнее, пергамент негромко хрустнул.       — А потом до конца дней читал всем лекции о том, как низко пали нравы, как важен долг, чистота крови и семейная честь, — выплюнул он последнее слово так сухо, будто оно пахло плесенью. — Говорить о верности роду — и бросать детей. Проповедовать дисциплину — и жить по прихоти. Кричать о грехах других — и не видеть собственную похоть.       Анкея слушала, заворожённо отслеживая, как меняется его лицо, когда он говорит о чужой низости: взгляд становился жёстче, но не пустым — скорее, слишком внимательным, губы сжимались тоньше, чем обычно, в голосе появлялась сталь, но не театральная, а усталая, словно он уже не раз видел подобные истории и давно перестал находить их занимательными.       — Вот мерзавец, — искренне выдохнула она, когда он на секунду замолчал. —Удивительно, как удобно: сам женился на Уизли, сам притащил молодую любовницу, сам всё разрушил — а виноват в итоге любой, кто прошёл по коридору в ночной сорочке. Удобная философия: всё, что выбрал ты, — судьба и долг, всё, что выбрали другие, — похоть и падение нравов.       Она скривилась:       — Повезло хоть дети с матерью остались, раз папаша такой никчёмный, — сказала девушка негромко, почти задумчиво. — Действительно сумасшедший. Детей бросил, ещё и бредит проститутками и полукровками.       Разница была почти физической: минуту назад он говорил жёстко, но ровно, а теперь будто что-то внутри него щёлкнуло. Лицо застыло — слишком быстро, слишком гладко. Улыбка исчезла, взгляд потяжелел, стал глубже и холоднее, чем того требовала обычная история какого-то там предка Малфоя.       Плечи чуть напряглись, будто от неожиданного удара, в котором он не имел права признаться даже себе.       — Давно умерший старик, — произнёс он глухо, отсекая тему одним движением голоса. — Мы не собираемся тратить на него больше времени, чем он того заслуживает.       Он оттолкнулся от стола и кивнул на стул.       — Садись. Работы достаточно и без разборок с покойными моралистами.       Анкея подчинилась, опускаясь на стул, всё ещё чувствуя лёгкую дрожь в воздухе — словно где-то только что захлопнулась невидимая дверь.       Она устроилась поудобнее, положила ладони на колени и не выдержала:       — Знаете, — тихо сказала она, глядя на свиток, что теперь парил между ними, а потом на него самого, — когда Вы так рассказываете… спокойно, по пунктам, без этих ваших язвительных замечаний… Вас правда можно слушать часами. С вашим голосом Вы бы были прекрасным учителем.       Он усмехнулся — не той злой, рвущей в клочья усмешкой, которой обычно сопровождал чужие глупости или все её действия, а коротко, почти устало. Взгляд на мгновение смягчился, в нём появилось что-то далёкое.       Плечи чуть расслабились, уголки губ приподнялись без яда.       — Некоторые, — протянул он, — с тобой категорически не согласны. К счастью для них и к несчастью для учеников.       Волдеморт опустил взгляд на родословную, как будто разговор об учительстве сам по себе был слишком личным, снова стал собирать себя по частям — перо, пергамент, факты, планы.       Но мягкая складка в уголке его рта ещё пару секунд не исчезала.       Почему-то этот комплимент вопросов не вызвал.