Глава 28. Условие

      — Составите мне компанию на рождественский бал?       Ухмылка испарилась с лица Волдеморта. Повисла пауза. Он медленно окинул взглядом её лицо, потом — как будто проверяя, нет ли подсказки — её губы, и вернулся к её глазам уже со слабым, осторожным прищуром. И чем дольше он смотрел, тем сильнее в его выражении проступало то редкое состояние, которое ему не шло, но которое очень уж нравилось Анкее: растерянность.       Абсурдность момента была почти осязаемой. Женщина в его кабинете, среди стопок пергамента, чужих родословных и слишком личных выводов, не просит пощады и не умоляет о милости — она, видите ли, приглашает его на бал. Как будто он — нормальный мужчина, у которого есть привычка принимать приглашения, подбирать перчатки в тон и обсуждать музыку. Как будто рядом с его именем вообще может стоять слово «компания» без кровавого и политического подтекста.       Анкея выдержала его взгляд и не отвела глаза первой — из чистого упрямства, из того невоспитанного желания довести эксперимент до конца и посмотреть, взорвётся ли что-то. Она знала, что именно делает: подбрасывает в его идеально выстроенный порядок элемент, который не поддаётся классификации, прямо как утренние комплименты. И это было приятно. Почти весело. Стоило делать это почаще.       — На бал, — повторил Волдеморт наконец, не вопросом, а констатацией. Голос у него прозвучал почти буднично, но было слышно, как он торопливо натягивает на себя привычную броню, потому что без неё слишком заметно, что он опешил. — Ты… путаешь меня с человеком, у которого есть свободные вечера и склонность к общественным развлечениям. Мадемуазель, если тебе скучно, то можешь попросить Долохова развлекать тебя дальше. Он как раз специализируется на… публичных выступлениях.       — Всё-таки решили меня ему сосватать? Боюсь... Лоренс не благословит, — невинно отозвалась Анкея и чуть наклонила голову. — А вот против Вас он не пойдёт. Да и к тому же... Вам это будет выгодно — посудите сами: такое светское, семейное мероприятие, куча чистокровных консервативных людей как Семптимус, поддержкой которых Вы сможете заручиться, если они будут видеть, что Вы такой же семейный человек, как и они — ещё и с такой очаровательной француженкой, что будет весь вечер томно вздыхать на плече в красивом платье!       Алые глаза опасно вспыхнули, окидывая её мантию взглядом, словно он уже успел представить картину — и успел на неё же разозлиться. Волдеморт медленно вдохнул, будто выбирал между тем, чтобы рассмеяться, и тем, чтобы сделать вид, что этого разговора не существует, а затем, разумеется, выбрал третье: язвить так, чтобы абсурдность момента умерла от стыда.       — Великолепный план. Предлагаю ещё украсть у кого-то ребёнка и наложить на него Империус, чтобы он притворялся нашим отпрыском. Так. Для полноты семейной картины.       Анкея цокнула и закатила глаза.       — Ну так что? Или боитесь, что придётся представлять меня Вашей семье?       Он постучал пальцами по столу.       — Ты даже не можешь представить, сколько раз я представлял твою встречу с ними. Хотел бы я, чтобы это было вопросом времени. Но, увы, их не будет, — усмехнулся он.       — Почему-то мне кажется, что в Ваших словах есть какой-то подвох, — буркнула Анкея. — А почему их не будет?       — Обстоятельства, — хмыкнул Волдеморт.       Он снова постучал пальцами по столу — три коротких удара, ровных, как отсчёт.       — Хорошо. Составлю.       Анкея не сразу поняла, что произошло. Она моргнула. Потом ещё раз. И только после этого до неё дошло: он согласился.       И, разумеется, Лорд Волдеморт не мог согласиться просто так.       — Но, — добавил он немедленно, не дав ей даже вдохнуть с победой. — Есть одно условие.       Волдеморт поднялся из-за стола и взял палочку. Стул отъехал на пару сантиметров с сухим скрипом. Он прошёл вдоль полок с фолиантами, на секунду остановился у окна, даже не глядя наружу, просто проверяя створки — как будто ему нужно было убедиться, что Анкея не сбежит через стекло, — и только потом развернулся к ней.       — Снимай мантию.       У Анкеи остановилось дыхание так резко, что в груди кольнуло.       Щёки вспыхнули мгновенно, будто кто-то плеснул на лицо горячей водой, и мозг, ещё час назад умный и расчётливый, внезапно превратился в паникующую безделушку, которая застряла между «я же это сама начала» и «ну не настолько же». И хоть она была готова идти через тернии к звёздам, а точнее — к его сердцу, она надеялась, что это произойдёт менее... быстро. Или хотя бы не в кабинете, а на более мягких поверхностях.       Делаж успела подумать сразу обо всём: о том, что она его сегодня «подкормила» комплиментами, о том, что только что практически призналась в собственническом внимании, о том, как он на секунду задерживал взгляд на ней, будто примерял, как будет выглядеть Анкея рядом с ним не в этом кабинете, а где-то… на этом самом конкретном столе.       И палочка в руке — зачем палочка, если речь о мантии? Чтобы закрыть дверь чарами? Чтобы небрежным движением руки сорвать с неё платье? Или на её брошенное не так давно «я никогда не видела Вас в действии» он решил продемонстрировать чары совершенно другого калибра?       Смешно было даже не то, что он, кажется, решил — в том же кабинете, среди пергаментов и расчётов — перевести их игру на совсем другой уровень. Смешно было то, что часть её — самая уставшая, самая давно голодная до человеческого тепла и близости — в очередной раз мгновенно отозвалась на этот тон. На эту сухую повелительность. На его уверенность, будто он уже всё решил, а ей осталось только подчиниться и не устраивать сцен.       Анкея сглотнула. Взгляд дёрнулся к столу — уже очищенному, ровному, как будто его действительно подготовили; потом к его рукавам рубашки, закатанным до предплечий, и к рукам, в которых было слишком много силы для того, чтобы быть просто «красивыми»; потом медленно поднялся до его глаз. Он снова смотрел на неё серьёзно, и именно это было хуже всего — потому что в этой эмоции можно было вообразить всё, что угодно.       Она поднялась со стула, тонкие, чуть дрожащие пальцы принялись расстёгивать мантию, еле попадая по пуговицам, в этом было унизительное несоответствие: голова пытается сохранять достоинство, а руки ведут себя так, будто им шестнадцать и они впервые делают что-то «неприличное». Анкея заставила себя поднять подбородок, но губы всё равно дрогнули.       Мантия аккуратно упала с плеч на пол, обнажая платье цвета красного вина с пышной юбкой ниже колена, верх которого она предварительно трансфигурировала в корсет, дабы оставить руки открытыми, как он зачем-то и просил.       Он что, это всё спланировал?       Алые глаза неспеша пробежались по ткани, пальцы вокруг палочки едва заметно напряглись.       — Вы уверены?.. — неловко спросила она, закусив губу, и оглянулась на дверь. — Прямо... тут? — она кивнула подбородком в сторону стола.       Волдеморт моргнул. Один раз. Второй. Секунду он просто смотрел на неё так, словно язык вдруг стал для него новым изобретением, а потом на его лице случилось невероятное: на скулах проступил румянец — тот самый утренний, но теперь его причина крылась в другом. Это было настолько не в его стиле, что Анкея на мгновение даже растерялась сильнее, чем он.              Он опешил. Опять.       И, судя по тому, как резко напряглась линия его челюсти, ему это категорически не понравилось.       — Что? — его голос прозвучал сорвано.       Её внутренности неприятно перевернулись, потому что она вдруг поняла: она попала. Но ещё не поняла — куда именно.       Волдеморт сделал полшага вперёд — и тут же остановился, как будто врезался в невидимую стену. Его пальцы на палочке сжались сильнее, костяшки побелели, взгляд метнулся в сторону — на стол — слишком быстро, почти непроизвольно, и на секунду у Анкеи появилась отчётливая уверенность: он увидел там ровно то же, что увидела она. Не «пергаменты», не «родословную», а короткую, яркую и совершенно неприличную картинку, и именно она разозлила его сильнее всего, потому что теперь образ был не её фантазией — он был его.       Лорд резко поднял взгляд обратно на неё, румянец на лице не исчез — наоборот, словно стал ещё более унизительным для него. На лбу проступила та самая тонкая жила у виска, которую Анкея уже умела определять как предупреждение.       — Да я бы никогда… — выдохнул он сквозь зубы, и в голосе звякнуло настоящее оскорбление. — Ты за кого меня принимаешь?       Девушка, вместо того чтобы испугаться, почему-то ощутила ещё более нелепый прилив жара: от его возмущения, от этого «ты за кого меня принимаешь», от того, что он опешил так, будто намёк на нормальные человеческие намерения у мужчины — оскорбление чести и достоинства. И ей захотелось сказать что-то ещё более дерзкое — просто чтобы добить момент:       — За мужчину, — она фыркнула — который неоднократно с силой прижимал меня к разным поверхностям этого поместья и иногда не в самой приличной одежде!       Волдеморт на секунду прикрыл глаза, силой воли возвращая себя в норму, затем открыл их и посмотрел на неё уже холоднее и привычнее.       — Немедленно прекрати, — прошипел он, и Анкея не поняла, к чему именно относится приказ: к её мысли? к её лицу? к её словам? — Мне льстит, что ты внезапно решила подчиниться мне во всех смыслах, но я бы никогда не приказал тебе лечь под меня, — его левая рука сжалась в кулак, и он рвано выдохнул.       Наблюдать за краснеющим и почему-то оправдывающимся опасным магом оказалось в списке лучших вещей, которые когда-либо случались с Анкеей; в списке худших было то, что он почему-то искренне считал её «внезапное» приближение простой реакцией на авторитет и страх, а не на банальное человеческое желание, и от этого хотелось не столько смеяться, сколько обиженно фыркать, как кошка, которую погладили не там.       Волдеморт поразительным образом терял ориентацию, когда дело касалось интимных человеческих чувств: стоило в комнате появиться намёку на флирт — и человек, который строил заговоры с точностью часовщика, превращался в раздражённого заучку, которому молодые одногруппницы подсунули неприличную записку во время урока. Он стоял и выглядел так, словно ему проще переломать половину мира, чем признать, что его смутили чужие слова.       Прогресс, конечно, имел место: на этот раз он хотя бы не бросился махать палочкой по её голове, как по подозрительному котлу, и не стал искать «проклятия», которые управляли бы её ртом.       Румянец на его скулах никуда не делся — и этим особенно раздражал его самого, потому что он явно ощущал его физически; Анкея ощущала это тоже и позволила себе роскошь наслаждаться фарсом, не торопясь спасать его достоинство.       — А зачем Вы тогда вчера просили меня оставить руки открытыми? — спросила Анкея и сама услышала, как в голосе звенит не только укол, но и досада.       Он сощурился, но на её оголённые руки не взглянул; это давалось ему с усилием, заметным по напряжённой челюсти и по тому, как он слишком быстро перевёл глаза на стопку пергаментов, на чернильницу, на любую вещь, которая не была женщиной в корсете.       — Ты что, думала мы будем заниматься исключительно теоретическим изучением твоей крови? — он снова украдкой глянул на стол. — Хотя, знаешь, я даже не хочу гадать, что в твоей голове. Я начинаю думать, что твоя окклюменция защищает не тебя, а окружающих, — он устало потёр переносицу. — Очевидно, я хотел посмотреть, как твоя регенерация происходит на практике, до того как ты начала делать... что бы ты ни делала... и сбила нас с пути.       — А… — Анкея виновато почесала нос, одновременно быстро и профессионально оценивая вены на тыльной стороне руки и прикидывая, где резать так, чтобы новые следы потерялись на старых, потому что боль — это вопрос терпения, а некрасивые шрамы — вопрос гордости. — Говорите как Гриндевальд. Ну что ж, если это и есть Ваше условие… Как говорил великий человек: «Für das größere Wohl». Режьте.       Волдеморт коротко, раздражённо щёлкнул языком, как человек, которому надоело, что его снова поняли не так. Анкея воспользовалась моментом, чтобы поднять мантию с пола и закинуть её на стул.       — Инициатива похвальна, — сказал он сухо, затем скучающе добавил: — Предлагаю сразу горло. Давно мечтал.       Она отвела плечи назад, выпрямилась, чтобы платье не выглядело извинением, и при этом аккуратно подтянула корсет, который сполз при наклоне за мантией, — чисто технически, честное слово.       — И давно это вы о моём горле мечтаете? — он опасно сощурился. — Мой Лорд, к сожалению, кажется, мы оба выяснили, что резать меня бесполезно. Ну, точнее ни к чему не приведёт.       — Тогда придётся задушить.       Её взгляд метнулся на его руку, где он вертел свою палочку. Шутка пришла в голову первее, чем осознание того, какую непотребщину она собирается выдать.       — Не боитесь, что мне может понравиться? — как бы невзначай вкинула она.       Волдеморт сначала замолчал, затем нахмурился, пытаясь найти причину её дурной ухмылки. До него дошло не сразу.       На её шею он не взглянул.       — Достаточно, чтобы разочароваться, что ты его так щедро предлагаешь, — отрезал он и, как всегда, спасся делом: у дел не было двусмысленных пауз, у дел не дрожали пальцы, дела не смотрели на женщину в корсете так, как на неё сейчас посмотрел он. — Сядь. Обратно. За стол.       Ей хотелось ответить что-нибудь язвительное, что-нибудь победное — про вечность, про то, что надо брать, пока дают, про то, что у него этой роскоши — вечности — нет, но Анкея лишь повернулась и вернулась на своё место с медленной, подчеркнутой аккуратностью человека, который делает это «по собственной воле», просто потому что ему любопытно, чем закончится опыт. Стул тихо скрипнул, когда она опустилась.       Волдеморт опустился напротив, по другую сторону стола, ровно, собранно, и сразу перешёл в режим, который ему шёл больше всего: хищно-довольный профессионал, у которого на руках редкий материал и роскошная возможность проверить гипотезу на живом человеке.       Одним взмахом палочки он отворил створки шкафа; воздух в кабинете чуть шевельнулся, и оттуда плавно выплыл лакированный деревянный сундучок, за ним — сосуд с зельем и пустая колба. Он расставил всё на столе с такой точностью, что это выглядело заботой, хотя было всего лишь привычкой контролировать пространство: зелье — ближе к ней, колба — ближе к нему, сундучок — ровно между, как граница. Анкея по одному взгляду на цвет и вязкость поняла: крововосполняющее. Она могла бы усмехнуться, но вместо этого неожиданно почувствовала спокойствие: в этой мелочи было что-то человеческое, почти воспитанное, даже если он сам не назвал бы это так.       Волдеморт открыл сундучок и достал оттуда ничем не примечательный кинжал — не из тех, которыми пугают в переулках, не из тех, которые выставляют на аукционах, а простой, рабочий, с ухоженной рукояткой и острым лезвием. Анкея скучающе положила левую руку на стол, развернула запястье и на секунду замялась, вспоминая, где прятались старые шрамы, где следы потеряются на следах, где будет «не так заметно».       — Насколько быстро затягиваются твои раны? — спросил он, рассматривая её руку; взгляд скользнул по линии вен, задержался на изгибе кисти. — Отличается скорость регенерации после порезов и проклятий? Зависит от места на теле? От количества потерянной крови? От глубины?       Она почесала затылок, поёрзала на стуле: в голове у неё было много ритуалов и мало заметок по своим ранам.       — Не знаю… — честно сказала она и сама услышала, как неловко это звучит, когда речь зашла о собственной природе. — Судя по тому, что проклятие ввело меня в магическую кому на несколько дней… магическое ядро тоже задействовано. Возможно, кровь выступает катализатором и усиливает природную регенерацию тела…       Волдеморт раздражённо выдохнул; в этом выдохе было усталое «ну конечно».       — Вот в чём вопрос, — продолжил он вслух, не столько спрашивая её, сколько раскладывая собственные мысли по полкам. — Твоя наследственная особенность сформировалась в магическом нутре и уже потом наделила такими же свойствами кровь? Или наоборот? Если у тебя есть способность исцелять сторонних, значит, кровь, выйдя за рамки сосуда… — он коротко поднял глаза, и слово «сосуд» в его устах прозвучало почти ласково, потому что он говорил о ней, — …не теряет свойств. Сколько её можно хранить? Каким образом происходит регенерация?       Её ответы, похоже, ему и правда были не нужны. Он просто разговаривал сам с собой: видимо, держался за эту лекцию, чтобы не держаться за неё.       Она терпела пару минут, а потом осторожно, почти вежливо дёрнула его обратно к реальности.       — Мой Лорд… может, всё-таки проверим на практике?       Он вышел из транса и кратко кивнул, опуская взгляд на её руку. Затем мягко обхватил её предплечье и подтянул ближе к себе, без рывка, без демонстрации силы, как будто не хотел причинить лишнего дискомфорта, и ей стало неловко именно от этой аккуратности. Касание оказалось знакомым и приятным, и от этого ещё более неуместным после всего, что они успели наговорить друг другу за день.       Волдеморт провёл подушечками пальцев вдоль её гладкой кожи по линии вен, запустив предательскую волну мурашек по всему телу. Волосы на руках, к сожалению, встали дыбом, но он это никак не прокомментировал, даже если и заметил, лишь задумчиво поднял взгляд на её лицо, словно следя за реакцией, не выдаст ли она очередную неуместную шутку.       Шуток в голове не было. Не было ничего, кроме его пальцев так опасно изучающих то, что она всё это время прятала от лишних глаз.       — На вид такая гладкая кожа, — он провел большим пальцем по запястью, отчего она сжала ладонь в кулак, и усмехнулся, — но когда касаешься её, то чувствуешь все шрамы. Ощущения чарами не скроешь, нет... Сколько их у тебя, м?       — Достаточно, чтобы это было не Вашим делом, — она сглотнула и стыдливо отвела взгляд к полкам.       Ей всегда казалось, что она свободна во всём: в словах, в дерзости, в решениях, в путешествиях, даже в опасности. Но шрамы — те, что она прятала под сетью рун и заклинаний, — оставались личным, почти неприкасаемым. Они напоминали о прошлом не хуже дат на гобелене, и сейчас, когда Тёмный Лорд напротив прощупывал их пальцами, она вдруг ощутила, как легко он может превратить её жизнь в перечень доказательств и выводов: «вот это, вот это, вот это — и всё это привело тебя сюда». И хуже всего было то, что он мог назвать это помощью. Или судьбой. И был бы прав.       А уж представать так перед мужчиной, к которому ты планируешь пробраться под сердце, — и не дай Мерлин он посчитает такие отметины на теле уродством, — будет поражением.       И если он и увидит красный глаз... то оставалось только гадать.       Лорд протянул вторую руку к её лицу и аккуратно повернул его к себе. Алые глаза жадно рыскали по засохшим следам от туши на щеках.       — Что случилось с обещанием не спускать с меня глаз? — его голос стал тише в сумраке кабинета. — Это моё дело, Анкея. Ты забыла? Ты — моё дело. Отбрось свой женский стыд — он появляется у тебя в самые неподходящие моменты. Если мы будем смотреть, сколько заживают твои раны, то как я их увижу под чарами? — он почти перешёл на шёпот. — Я ведь просто хочу помочь тебе, Анкея.       — Может... сначала просто соберём кровь, а это оставим на потом? — она поняла к чему всё это идёт.       — Не думаю. Зачем же нам резать тебя несколько раз, когда мы можем всё проверить сейчас, верно? — большой палец снова ласково обогнул запястье, его взгляд упал на медальон на груди.       Сердце колотилось как бешеное, она готова была поклясться, что феникс машет крыльями исключительно из-за биения где-то там, под рёбрами.       — Я не буду снимать медальон.       Волдеморт усмехнулся, пламя от свечи на его лице наконец-то вернуло ему его настоящую форму, о которой Анкея уже успела позабыть в порыве откровений, флирта и сухого изучения — монстра.       — Уверена? Ведь это моё условие, о котором я говорил.       Вдох. Выдох.       Янтарно-зелёные глаза метнулись к ладони сжатую в кулак под его пальцами.       «Пять. Я не сплю.»       Анкея подняла на него глаза. Он ждал. Не давил силой, не ломал, не унижал; держал её руку так, как держат хрупкую вещь, которую нельзя уронить. Слова были ровные, даже поддерживающие. Он всего лишь озвучивал условия сделки, которую она сама предложила.       Просто снять медальон, ничего не будет.       — Мы можем приглушить свечу? — тихо сказала она.       «Чтобы я перестала видеть в Вас монстра. Чтобы Вы не начали видеть его во мне.»       Он не стал задавать вопросов, не стал превращать это в спор. Только кивнул и мягко улыбнулся — коротко, почти незаметно, зато так, что у неё на секунду сбилось дыхание, и в этом свете, на фоне тёмных полок и стола, ей привиделось, что его лицо как-то поменялось, словно под глазами она увидела какие-то кривые линии.       — Конечно, — сказал он спокойно и взмахнул палочкой. — Как угодно, мадемуазель.       Волдеморт нехотя отпустил её руку, чтобы она сняла украшение, но когда исполосованная лезвиями кисть вернулась на стол, её снова обхватили — и Анкея увидела под светом суженного пламени руки, которые почему-то казались серее, чем минуту назад.       Наверное, игра света.