Глава 29. Женские хитрости

       «Будут в твоей жизни и взлёты, и падения, и удачи, и разочарования. Но помни, сынок, самое главное — как бы ни сложилась твоя судьба, в какие бы обстоятельства ты ни попал, при любом раскладе надо оставаться человеком! Хитрой, коварной, беспощадной тварью!»

Пётр Бормор, «Запасная книжка» 

      Тишину кабинета Малфоя уже второй час подряд крошили на мелкие кусочки надоедливые мотивы, которые Антонин напевал себе под нос с таким упорством, как будто от этого зависела судьба магической Британии — или, по меньшей мере, его личное душевное равновесие.       Анкея с Томом так и не вернулись к остальным к полуночи, и Малфою приходилось упражняться в самом неблагодарном виде развлечений: в догадках. Что там происходит за закрытыми дверьми кабинета третьего этажа? Дуэль? Допрос? Демонстрация «воспитательных мер»? Личное поручение? Или, Мерлин побери, просто скучное чтение каких-то документов — и вся его тревога держится на одном только воображении?       Абраксас, который всю жизнь умел держать лицо, сейчас держал ещё и нервы, и с каждой минутой это становилось всё сложнее. Ему отчаянно хотелось верить, что причиной их аудиенции не стали какие-то сомнительные поступки и слова француженки (коих было много), что в конечном итоге вытянули из Волдеморта то, чего никто из присутствующих не хотел бы снова испытать на себе — его ярость. От одного образа Анкеи под Круциатусом ему становилось так тревожно, что хотелось проверить, не стучит ли сердце Люциуса в его спальне — просто чтобы убедиться, что мир ещё держится.       Министерские отчёты писались с трудом. Абраксас уже сломал третье перо, потому что рука писала одно, а голова представляла совсем другое: как это перо летит не по бумаге, а аккуратно, остриём вперёд, в горло Долохову, чтобы хотя бы на минуту в помещении воцарилась тишина. Он держался. Он был воспитанным человеком. Он был хозяином поместья. И это, увы, не отменяло того факта, что терпение у него было не бесконечным.       Сам Антонин безмятежно дремал в кресле напротив, устроившись так, как будто его сюда пригласили специально для отдыха и украшения кабинета; нога покачивалась в такт его же бормотанию, голова чуть запрокинута, лицо — задумчивое, даже почти приличное.       Он увязался за Абраксасом без всяких объяснений, измотал тренировками себя и Лоренса, а потом — на удивление — стал почти приличным человеком: трезвый, тихий, без привычных шуток на грани и без попыток «случайно» налить кому-нибудь чего-нибудь покрепче. Видеть Долохова трезвым было редкостью; видеть его задумчивым — почти дурным предзнаменованием. Обычно у него два состояния: либо он развлекается, либо он готовится к чему-то, после чего кому-то будет очень плохо, но никому до последнего момента не будет понятно, почему именно и кому.       Можно было бы решить, что он просто утонул в своих сладких грёзах — тех самых, о которых приличные люди предпочитают не знать ничего, — или что он вынашивает план для очередного задания, потому что в деле тактики и бойни ему действительно почти не было равных. Но мелодия, которую он мурлыкал, была не весёлая; собраний Пожирателей в последние дни не было; приказов — тоже. Значит, дело не в работе. Значит, в голове у Антонина варилось что-то личное, и это «личное» он по какой-то причине не решался вывалить вслух — что, учитывая его обычную болтливость, выглядело подозрительно.       — Волнуешься за свою голубку? — прохрипел раздражитель с кресла напротив.       Четвёртое перо хрустнуло под бледными пальцами. Абраксас не позволил себе ни одного лишнего движения: медленно разжал пальцы, положил обломки рядом с остальными вещественными доказательствами его терпения и аккуратно придвинул к себе чернильницу, чтобы не смотреть на эту маленькую бойню на краю стола.       Пламя в каминной решётке давно не горело, но свечи, расставленные по кабинету, давали ровный, тёплый свет; от него лакированная поверхность стола выглядела слишком спокойной для того, что происходило с человеком за этим столом. Малфой поправил воротник рубашки — тот почему-то стал давить, как чужая рука, — и, не поднимая глаз, ответил так ровно, что это звучало почти как привычная ему дипломатия:       — Не понимаю, о чём ты говоришь.       Долохов лениво приоткрыл один глаз, покачал ногой, и пятка мягко стукнула о ножку кресла в такт его бесконечному напеву. Он окинул взглядом взвинченного Малфоя, затем перевёл взгляд на стол — на отчёты Министерства, на аккуратные стопки бумаг, на ровную линию печатей, и на кладбище перьев.       — Всё ты понимаешь, — хмыкнул Антонин, кивнув именно на это кладбище. — Cherchez la femme.       Абраксас чуть сильнее надавил ногтем на край пергамента, выравнивая его по линии стола, и только потом поднял холодный и отточенный взгляд.       — Меня вымораживали твои напевы. Ты как комар, — сказал он и отодвинул сломанные перья ещё дальше от его поля зрения. — Да и что плохого в том, чтобы волноваться за любого, кто остался с Тёмным Лордом наедине? На своей шкуре же знаешь.       Антонин хмыкнул снова, раскинул руки в стороны и потянулся в кресле с такой показной расслабленностью, будто не он несколько дней назад бегал по поместью с той же тревогой под кожей.       — Какой заботливый… — протянул он, улыбаясь своей ленивой, мерзко-обаятельной улыбкой. — Обо мне ты так же волновался, когда я корчился на полу? Что-то не помню твоих трепетных взглядов и трясущихся рук на моём измождённом теле после… — он сделал паузу, наслаждаясь тем, как Малфой терпит, — …после воспитательных процедур. Мог бы и подменить Мальсибера разок-другой, а? Заботливый наш.       Абраксас даже не поменял позу. Только убрал ладонь с чернильницы, чтобы случайно не расколоть её, и сухо бросил:       — Иди к чёрту, фантазёр.       — Что и требовалось доказать, — довольно хмыкнул русский, выпрямился и, уже без напева, оглянулся на дверь, как будто взглядом проверял, не подслушивает ли их сама мебель. Он провёл пальцами по подлокотнику кресла, смахнув невидимую пылинку, и добавил тише, почти деловито: — Да ладно тебе. Есть у меня предчувствие, что с твоей ненаглядной всё будет в порядке. Даже более чем.       Абраксас недоверчиво и резко поднял на него глаза.       — Она мне не… — начал он, но запнулся на уверенности в голосе Долохова; слишком уж она была спокойной для пустых слов. — Ты о чём вообще?       Антонин покачал головой и цокнул, как учитель, разочарованный учеником за то, что тот не додумался до очевидного.       — Быть может, если бы вы все проводили в Хогвартсе больше времени за тем же, чем и я, то сейчас умели бы улавливать тонкости… — он лениво поднял бровь, — …человеческие. Ну, земные детали. Кто на кого как посмотрел. Кто кому что сказал. Кто кому чего не сказал. Удивлён, что твоя дипломатия даёт сбой именно здесь.       — Ты мне сейчас пытаешься дать совет по завоеванию женских сердец? — Абраксас склонился вперёд, локти легли на стол так, что пергаменты едва заметно сдвинулись; пальцы выровняли их мгновенно, автоматически. Голос стал холоднее. — Мне. Человеку, который не так давно был женат. Ты вообще помнишь, кто я такой?       — Очаровательный и неповторимый лорд Малфой, глава Отдела Международного Магического Сотрудничества и вдовец, да-да-да, — Антонин закатил глаза и отмахнулся рукой. — Скрывай своё влечение к голубке сколько хочешь, называй это непотребством из-за статуса, но мне-то не ври, а? — он наклонился в ответ. — Малфоевское холодное сердечко снова стало ёкать — это издалека видно. Уж я-то твои влюблённые глаза узнаю. Не первый раз их вижу.       Абраксас не ответил сразу.              Он действительно начал испытывать к Анкее чувства, и самое неприятное было не это, а то, что он не понимал, насколько они сильны, и не хотел проверять это ценой её доверия; не хотел ранить её неопределённостью, не хотел давать ложных надежд; и всё-таки он уже перешёл черту — тогда, в спальне, когда коснулся её руки, и потом, когда сам же пожалел об этом касании, как трус, потому что понял: граница стёрта, а назад привычными словами о тривиальной платонической заботе её не нарисуешь.       Он видел, как Люциус тянулся к ней с той доверчивостью, которая не поддаётся объяснению: как устроился рядом с ней в постели с книжкой, как будто в этом поместье не случалось смертей, как будто потерю можно отменить тёплым плечом и страницей сказки. И если поначалу Абраксас пытался оправдать себя самым удобным объяснением — что он просто ищет замену, ищет знакомый образ покойной супруги в руках девушки, которые так трепетно держали его ребёнка, — то теперь, сравнивая их голоса, их жесты, их характеры, он понимал с неприятной ясностью: ему нравились не руки, а то, к чему они крепились, а точнее — к кому.       — Держись от неё подальше, — внезапно горько сказал Антонин. — Не твоя она. Давно не твоя.       Абраксас устало приподнял брови. Совет, который требуют принять на веру, всегда звучит как оскорбление.       — С каких пор ты стал моралистом? — ровно спросил он, не повышая голоса. — И с каких пор ты решаешь, чья она?       — Я не решаю, — тихо продолжил русский. — Решил уже, кажется, кое-кто другой. И я говорю это не потому, что сам собрался подбивать клинья. У меня, знаешь ли, ещё есть инстинкт самосохранения. Я говорю это, потому что ты мне не чужой, Малфой, как бы мне ни хотелось делать вид, что мне плевать на твою благородную физиономию.       Долохов указал подбородком на потолок.       — Ты же сам понимаешь, о ком я, да? — спросил он наконец, и не назвал имени; не потому что боялся подслушивающих стен, а потому что произнести такое обвинение вслух казалось почти неприличным.       Абраксас не ответил сразу. Пазл в голове начал складываться слишком быстро, а он не любил, когда выводы приходили не по его воле. Он отвёл взгляд к чернильнице, к строкам отчёта, к перстню, и заметил, что уже несколько минут нервно вертит украшение на пальце.       Антонин, видя это молчание, не надавил, но продолжил осторожно.       — Ты видел, как он ведёт себя с ней? — тихо спросил он. — Сегодня на завтраке. Знаю же, что видел. Ты хоть раз видел, чтобы ему было не всё равно, кто у нас что жрёт, кто там шутит и кто там… — он сжал губы, подбирая слово, — …распускает язык? А он пришёл. Сам. И не просто пришёл — вмешался. Ещё и меня... меня! Как школьника заставил оправдываться. А я ж не дурак — всё тогда и понял, вовремя сдал назад, когда он аж чашку и мне, и ей разбил. Это было не про дисциплину, не про контроль, а про… — он повёл рукой в воздухе, раздражённо отсекая лишнюю конкретику, — про территорию. Ещё и общаются они так... — Долохов усмехнулся, сам не веря в абсурд, что льётся из его рта, — как мои бабка с дедом делали: сто лет вмести жили, уже не помнили, за что друг друга полюбили, но продолжали втягивать в разборки окружающих.. Так и тут! — он возмущённо раскинул руки, — И каждый раз я крайний!       Абраксас молчал, но в памяти уже всплывали куски: её дерзкий тон, его внезапная тишина, его руки на спинке стула Антонина, треснувшая чашка, его слишком точные замечания про женщин и флирт, его взгляд, который возвращался к ней снова и снова, какое-то непонятное взаимодействие с Люциусом — и всё это действительно походило на сон при горячке.       — И сад, — добавил Антонин, уже тише, почти с досадой. — Она разнесла твой сад к чертям, братца своего унизила, да ещё и Метку осквернила прямо перед нами! Любой другой на её месте уже бы ползал по полу и просил прощения в слюнях после внутренней потасовки. А ей что? Ничего. Ни показательной расправы, ни «урока для остальных». Созвал нас четверых после той взбучки, да сказал: «Расходы на восстановление сада на Делаж» — и всё! Ты помнишь, чтобы он нам такое позволял такое даже в Хогвартсе? Я — нет.       Абраксас сглотнул; ладонь его легла на край стола, и ноготь едва заметно царапнул полированное дерево. Жест получился очень нехарактерный и выдающий. Ведь ещё в тот день он заметил фигуру Тома на балконе и тоже удивился его спокойствию. И списал это всё на какой-то очередной заранее продуманный план.       Антонин заметил и резко отвёл взгляд, как будто сам испугался того, что сказал.       — Немцы, — продолжил он после паузы, ковыряя кресло, — Он лично их допрашивал. Лично, Малфой. Тех шавок, что пришли за ней. Не знаю говорил ли тебе Руквуд или Лоренс, но нас он отогнал от них моментально, как только явился. Мы даже ничего ещё толком узнать не успели. И тебе тоже показалось странным, да? Что он нам даже не рассказал, что вытащил из их голов. Обычно он любит, чтобы мы знали, что он знает. А тут — молчит. Прячет. Как человек, который нашёл что-то своё и не хочет, чтобы другие трогали, — Антонин покачал головой. — Не пойми меня неправильно — я всецело доверяю ему, и положу свою жизнь на алтарь наших целей, но такое я вижу впервые.       Абраксас опустил взгляд на стол, на своё аккуратное министерское письмо, которое за два часа так и не стало лучше, и вдруг понял: все эти «странные взгляды» действительно могли быть направлены не на то, чтобы покалечить её, а на то, чтобы… удержать. И от этого внутри поднялось неприятное, холодное чувство — не ревность даже, а осознание масштаба проблемы, к которой никто не был готов.       Но что же Том тогда искал в его воспоминаниях о ней?       — И ещё… — он на секунду замялся, — давно ведь никому не было позволено говорить с ним так. Никому. А она говорит. Шутит. Поддевает. Дёргает его за нервы. И он… — Антонин медленно выдохнул, — он не отрезает. Наслаждается даже. Но когда я коснулся Вальбурги, он...       — Перевёл тему, — тихо закончил Абраксас.       Долохов кивнул.       — Каждый из нас проигрывает в сравнении с ним, — он провёл языком по внутренней стороне щеки и обидно усмехнулся, отворачиваясь к стеллажам. — Уж я-то знаю. Правда... в моей ситуации ему Вал не нужна была, да и я ей особо не нужен был. А сейчас...       Малфой чувствовал, как по спине ползёт холод от мысли, что если всё это правда, то его собственные чувства превращаются в самый настоящий приговор.       — Не надо тебе это, — продолжил Антонин. — Я не знаю, поняла ли уже наша мадемуазель, что происходит, но я не хочу, чтобы ты оказался замешан в этом к тому времени, как происходящее поймёт он.       Молчание повисло тяжёлое. Абраксас медленно перевёл взгляд на колдографию на столе — ту, которую он держал на столе не для красоты, а как напоминание: где заканчивается его личное и начинается долг. На снимке он стоял рядом с покойной женой; её улыбка была мягкой, усталой, тёплой, и на руках у неё лежал новорождённый Люциус, крошечный, ещё не умеющий смотреть так, как сейчас смотрит на мир. Края рамки были чуть затёрты — он брал её в руки чаще, чем позволял себе признавать.       Антонин поднялся, и кресло тихо скрипнуло. Он подошёл ближе — без своей привычной распущенности, без шутовства, и положил Абраксасу сочувствующую и тяжёлую ладонь на плечо, на секунду удивительно мягкую для человека, который обычно умеет только смеяться и жечь. Затем он кивнул подбородком на колдографию.       — Вот это… береги, — Долохов сжал его плечо сильнее. — Тебе ещё есть, что терять.

***

      Кажется, был уже полдень — по крайней мере, организм Анкеи уверенно утверждал, что он имеет право на обед, — когда её разбудил холодный ветер, который с грохотом распахнул ставни в спальне. За окном висело серое, равнодушное небо, солнца не было и в помине, поэтому время определялось только по степени раздражения и по тому, насколько сильно хотелось проклясть весь Уилтшир целиком. Анкея с самым мрачным видом скинула одеяло, не соизволила даже использовать магию, и босиком прошла к окну, холодным полом расплачиваясь за свою гордость. Ставни она захлопнула так, что дерево жалобно стукнуло: это был её единственный утренний диалог с окружающим миром, и он получился коротким.       В кровати она вчера оказалась на удивление быстро. Волдеморт лишь сделал небольшой надрез сначала на ладони, затем ещё один глубже рядом с веной, а затем кропотливо сделал последний — вдоль вены — достаточно глубоко, чтобы собрать полный сосуд крови для дальнейшего изучения. Они дождались, пока три раны затянутся, и получили вывод, от которого не пахло ни мистикой, ни романтикой: скорость регенерации зависела от глубины и тяжести повреждения; сосуды схлопывались быстро, а основное время уходило на восстановление кожи и мышц.       На проклятиях тестировать тело Анкеи они в эту ночь не стали, резать руку вплоть до кости — тоже: Анкея не очень убедительно пригрозила ему голодным обмороком на его «шутку» об отрубании конечности (говорил ли он про её руку или язык — она решила не уточнять), на что Лорд также не очень убедительно уверил её в том, что он этого не допустит. Но, конечно же, при одной тусклой свечке, пламя которой освещало исключительно место соприкосновения их рук, она не могла оценить его эмоции на предмет искренности или привычной ему иронии, просто потому, что всё, что было дальше его запястий, оставалось в темноте. Без указаний не обошлось: когда они наконец закончили опыты, он приказал ей продолжить тренировки с Долоховым, а заодно и обучить бедолагу окклюменции.       Выгнал он её из своего кабинета так же быстро, как и провёл её «препарирование»: одной резкой серией движений палочки перенёс феникса на шею, щёлкнул застёжкой медальона — грубовато и впопыхах, так, что у неё даже возникло желание потребовать извинение за такое обращение с семейной реликвией, — и тут же потушил свечу, оставив её в кромешной темноте. На вопрос логичный вопрос: «Можно ли хотя бы зажечь Люмос, чтобы не споткнуться ни обо что по дороге и не опозориться в очередной раз за ночь?» он также резко ответил отрицательно.       Тогда униженная абсурдностью Анкея, держа руки впереди себя, чтобы не удариться лбом ни обо что, поплелась в сторону двери, и тут за её спиной в темноте снова открылись створки стеллажа: что-то вылетело и со звоном ударилось о поверхность стола — судя по звуку, склянка. Потом раздался короткий, уверенный глоток, и у Анкеи осталось два варианта: либо Тёмный Лорд лечит нервы зельем, либо он окончательно сошёл с ума и решил попробовать её кровь на вкус. Она выбрала третий вариант, самый реалистичный: просто молча пошла быстрее, чтобы наконец принять душ и лечь спать.       Быстрый перекур в окно и надетые льняные штаны и рубашка, те самые, в которых она так грандиозно когда-то прибыла сюда, стали отличным компаньоном для начала дня и дальнейшей тренировки. Тинки покорно принёс ей еду прямо в спальню, и вот, после второй закрепляющей сигареты, она готова была идти отыскивать Антонина.       Мэнор пустовал. Первым она проверила его спальню в другом крыле — никого, затем спустилась в обеденный зал — тоже. Значит, уже был в тренировочном зале.       Она оказалась права. Глазам предстала знакомая картина: всё тот же корт, всё те же люди — Антонин и Лоренс — носящиеся по помещению, пытаясь как можно быстрее покалечить друг-друга.       Анкея тихонько помялась в проёме, не смея прерывать дуэль, и только потом, когда её брат был повержен под звуки гогота и струи Агуаменти, что Долохов так предусмотрительно направил прямо себе в рот, он поднял свой взгляд и увидел её. Следом повернулся Лоренс, когда поднялся с пола, отряхиваясь от капель воды.       — Чур я следующая, — она улыбнулась и, вертя палочку в руках, подошла к ним поближе. — Доброе утро, господа.       — Поздновато для утра, — старший Делаж коротко кивнул в приветствии и с недоумением взглянул на Долохова. Тот тоже выглядел ошарашенным и заключать её в объятия не бросался. — Выглядишь... полной энтузиазма.       Антонин быстро пришёл в себя и хмыкнул, небрежно пытаясь испарить воду с пола — получилось плохо (на своей майке делать он этого конечно же не стал — вдруг мышцы будет видно хуже?).       — Моя хорошая, милости прошу! Думал, не увидимся ещё в такой обстановке, — он провёл рукой по мокрым волосам, зачёсывая чёрные пряди назад. — Позволь спросить: а что случилось? Неужто заскучала? Иль кому надо снова зад надрать? — Долохов многозначительно кивнул в сторону её брата.       Уголки губ Лоренса приподнялись:       — Тебе нужен конкретно он? Или, может, я могу помочь? — ровно спросил он.       — Дружище! Ну конечно же только... — напыщенно начал Антонин, разводя руки, но Анкея быстро перебила его.       — Только Долохов, — она сказала это настолько спокойно, что заметила, как приятное ощущение исключительности испаряется с лица русского. Что-то ему в этом тоне не понравилось.       Её брат приподнял одну бровь.       — Мне стоит беспокоиться? — он повернулся к Антонину, пока тот скрупулёзно пытался считать намерения девушки. На всякий случай он почему-то высушил и майку.       — Только если за него, — улыбнулась она ласково, разминая пальцы. — Но могу заверить, что живым я его тебе точно верну — не такой уж я и серьёзный противник, верно?       Мужчины взглянули друг на друга, но промолчали.       Спустя неловкое мгновение её брат вышел из зала, оставляя её наедине с Долоховым. Когда за ним захлопнулась дверь, Антонин в этот раз решил поступить цивилизованнее, и налил сначала воду в бокал. Пил этот маленький бокал он на удивление долго.       — Ты говоришь, как моя мать в детстве. Знаешь, когда твоё имя произносят так, что ты понимаешь, что скоро тебе будет плохо? — он вытер рот тыльной стороной руки. — И что же я натворил? За что мне стоит вставать на колени и молить о пощаде, о, моя Фемида?       Анкея вскинула брови и расхохоталась.       — Не понимаю о чём ты. Просто решила продолжить наши тренировки. Лоренс мне тогда... намекнул, что стоит продолжить обучение. В целом, я с ним согласна. До вас мне ещё расти и расти, — Антонин довольно сделал грудь колесом. — А, ну ещё и Тёмный Лорд приказал.       Его грудь сдулась моментально; видимо, Долохов всё ещё дулся на него за вчерашнее приструнивание. Забавное зрелище.       — Ах, раз Тёмный Лорд приказал... — мужчина окинул её странным взглядом. — Кто я такой, чтобы отказывать ему? — пауза. — Что-то ещё? — как-то выжидающе спросил он.       Девушка покачала головой.       — А, так он тебе не говорил? Ты поучишь меня дуэли, я тебя — окклюменции. Всё просто,— она пожала плечами. — Он мне уже говорил, что ты пытался научиться, видимо, просто решил ускорить процесс с помощью меня. Да и я не против — мне неловко, что ты на меня столько ночей потратил, а я тебе взамен так и ничего не дала!       Делаж ожидала какую угодно шутку: про десять вариантов того, чего она могла бы ему потенциально дать и где; про «ночи, проведённые вместе», но он лишь задумчиво почесал голову, осматривая её прикид, и жестом руки пригласил её вставать напротив.       — Собралась в моей голове рыться, мадемуазель? — он принял стойку и усмехнулся, поднимая щиты вокруг корта. — Прямо в моих самых грязных фантазиях? — он направил палочку на неё, но за фасадом пошлости ей показалось, что крылась какая-то уязвимость. Да и она его не осуждала. Одно дело слушать про его любовные эскапады, другое — наблюдать своими глазами насколько сильно он их приукрасил.       Он поднял щиты вокруг корта одним коротким взмахом, проверил границу чар ладонью, и встал напротив неё.       — Стойка, мадемуазель. Плечо — назад. Локоть — ниже, — бросил Антонин, не повышая голоса, и улыбнулся той своей ленивой улыбкой, которую он включал каждый раз, когда собирался превратить чужое самоуважение в мокрое пятно на полу. — И не смотри на палочку. Смотри на меня. Палочка у тебя не убежит.       Анкея фыркнула, подняла подбородок, как будто её этим можно было спасти, и едва успела сказать:       — Я вообще-то привыкла, что на меня смотрят…       Первое заклинание сорвалось с его губ уже в следующую секунду, перебивая её, летя быстро и ровно.       Она поставила щит слишком высоко — удар прошёл ниже, обжёг юбку рубашки, и Антонин тут же добавил второй, под углом, чтобы заставить её сделать шаг вправо, туда, где уже ждало третье — по ногам, — неприятное, унизительное, заставляющее терять равновесие.       — Ну же, подруга дней моих суровых, — провоцировал он. — С такого расстояния твоя легилименция не сработает, придётся заслужить право на моё обучение.       — Мои дни суровы исключительно из-за всех вас, — огрызнулась Анкея и отбила очередное заклинание, но слишком поздно: палочка дёрнулась в руке, пальцы немели, а Долохов уже шёл вперёд, не давая ей времени привести себя в порядок.       Он двигался быстро и чисто: пара коротких шагов, ложное замедление, удар по её щиту, затем сразу же резкий выпад по руке, чтобы заставить её поднять локоть, и в этот момент — тонкое проклятие на запястье, лёгкое, не опасное, но ощутимое, как щелчок по носу. Антонин обменивался колкими репликами с ней между заклинаниями, почти не сбиваясь с дыхания, и Анкея ненавидела его за это больше всего, потому что сама она уже покрылась испариной и успела пожалеть о приёме пищи незадолго до тренировки.       — Не отступай назад. Назад ты всегда отступаешь к стене. К стене ты всегда приходишь в панике, — бросил он, и заклинания летели так, что у неё не оставалось ни секунды на обиду, только на работу. — Смотри на мои плечи. Я выдаю направление до того, как палочка начнёт движение.       Она слышала его, но улавливала смысл телом: пол казался скользким, защитный купол зала еле заметно гудел на краю слуха, а воздух пах потом и жжёной магией, которую рассеивали заклинания, когда попадали в защиту. Анкея работала на чистом упрямстве: щит — шаг — поворот — снова щит, и каждый раз запаздывала на долю секунды, за которую Антонин успевал показать ей, что он видит её насквозь, что он читает её привычку отступать, её желание «перетерпеть», а не «переиграть», и от этого её злило собственное тело, которое всё ещё хотело ускользнуть, а не укусить в ответ.       Когда Анкея всё-таки поймала ритм по-настоящему, она впервые за утро ощутила сладкое и ехидное удовольствие. Делаж отбила связку, поймала момент на вдохе и успела бросить Инкарцеро так резко, что верёвки уже обвили его предплечье в воздухе, но Антонин, не меняя выражения лица, разорвал их одним движением и усмехнулся, даже не делая шага назад.       — Во-от. Уже лучше. Видишь? Ну давай, дерись на полную! Не хочешь же, чтобы братец и дальше исполнял роль наседки? — он облизнулся, отражая заклинание. Его реплики внезапно стали личными. — Докажи, что умеешь не только мужиками вертеть! Или хочешь помереть, как мамка с папкой?       У Анкеи будто выбили землю из под ног. Она снова атаковала. Он с жестоким хохотом отбил, пристально наблюдая за её реакцией.       — Представь, каково будет Лоренсу, когда в очередной раз ты во что-то вляпаешься и не сможешь себя защитить? Останется один-одинёшенек... Ой, как горевать будет...       Ещё одно заклинание. Очередной щит.       Она впервые увидела Антонина таким — без привычной сальной улыбки, без игр, без комплиментов между ударами; он бил словами прямо в живот и держал на ней взгляд, требуя реакции, и всё это выглядело настолько непохоже на их обычные тренировки, что на секунду хотелось не защищаться, а спросить: «Ты вообще себя слышишь?» Но кровь уже стучала в ушах, пальцы сжимали палочку так, что костяшки белели, и где-то глубоко она понимала: он делает это намеренно, он вытягивает из неё ярость, которая заставляет перестать беречь себя и начать защищаться по-настоящему.       От злости у неё даже выровнялось дыхание: магия стала отзываться быстрее, чем разум, палочка лежала в руке крепче, и она поймала себя на том, что уже не «учится», а хочет победить просто так, чтобы он заткнулся.       — Заткнись! — сорвалось у неё резко, без того французского изящества, которым она обычно украшала хамство.       Дальше всё случилось слишком быстро: она выбрала момент, когда он сделал тот самый уверенный шаг вперёд, чтобы надавить, и вместо защиты ринулась вперёд и бросила Диффиндо, но не в него, а по траектории — туда, где должен был оказаться Долохов через полсекунды.       Она попала.       Ровная, аккуратная рана распахнулась на груди Антонина; кровь выступила мгновенно, а на лице у него на секунду исчезло всё: и ухмылка, и наглость, и азарт. Остался голый, короткий выдох боли и удивления.       — Твою мать… — он отступил на полшага и на автомате прижал ладонь к груди, смотря, как кровь начинает покрывать пальцы.       Через мгновение Антонин поднял взгляд на неё. Он был мутный от боли, но в нём уже возвращалось что-то живое, внимательное; на губах появилась не то гримаса, не то довольная от прогресса и чего-то ещё — другого — ухмылка.       — Пташка расправила крылья, — задумчиво сказал Долохов.       Анкея замерла в ужасе не потому, что увидела кровь, а потому, что слишком отчётливо поняла: она даже не успела подумать, что делает, не успела взвесить, где проходит грань между «попугать» и «перерезать», между тренировкой и реальным ударом, который способен оставить человека на полу уже не временно, а навсегда; всё произошло в одну секунду, когда его слова — про родителей, про Лоренса, про её жизнь — попали в те места, которые она прятала глубже любых шрамов, и окклюментные барьеры, натянутые на воспоминания, вдруг не выдержали, дали трещину и выпустили наружу тягучую, тяжёлую смесь ярости, стыда и страха, от которой у неё в голове стало шумно, а пальцы, сжавшие палочку, словно перестали принадлежать ей самой.       Она смотрела на эту ровную рану на его груди и ощущала не победу, а мерзкое, холодное потрясение: ещё минуту назад он был союзником, тем самым Антонином, который лениво отпускал пошлости, величал её музой и Фемидой, и при всём своём сволочизме, каждый раз подставлял плечо, когда ей нужно было учиться и выживать, а теперь она, ради одной вспышки гордости и боли, ради пары ударов по нервам, которые он нанёс словами, уже готова была распороть его так легко, так уверенно, так точно, как будто это была не его грудная клетка, а ненавистный ей пергамент.       Шок от осознания длился недолго — его прервал звук спускающегося по стенке на пол Долохова.       — Антонин! — голос Анкеи сорвался, и она оказалась рядом раньше, чем успела испугаться по-настоящему. Колени ударились о холодный пол, пальцы дрожали, но работали: она подхватила его за плечи, опустила на пол аккуратнее, чтобы не дёрнуло рану, и уже через секунду, стиснув зубы от собственного стыда, подняла ему майку. — Мерлин, мне так жаль! Я не хотела!       Рана выглядела так, что желудок сразу сжался. Кожа разошлась ровной полосой, ниже виднелись мышцы, дальше — белизна рёбер; кровь текла густо, быстро, собиралась тёмным пятном на полу, и в воздухе сразу появился этот тяжёлый железный запах, от которого обычно у людей темнеет в глазах. Долохов пытался держаться нагло, как умеет только он, но голос у него подсел, дыхание стало коротким, а веки всё время норовили опуститься — организм делал своё дело, не спрашивая, хорош ли ты и есть ли у тебя чувство юмора.       — Где же Мальсибер, когда он так нужен. Зелья... У эльфов есть зелья на такой случай, — прохрипел Долохов. — Хотя на твоих руках я и не прочь сдохнуть... Или я это уже когда-то говорил? Ритуальчик-другой — и вот я в форме инфернала снова по твою сторону.       Анкея в панике оглянулась, прижимая ладони к его груди, пытаясь хоть как-то удержать кровь; пальцы скользили, ладони становились липкими, и от этого становилось ещё страшнее. Она уже открыла рот, чтобы крикнуть Тинки, чтобы поднять шум, чтобы сделать всё «как положено», — и тут мысль замерла.       Лоренс ушёл. В зале стояли щиты. Дверь закрыта. Здесь и так всегда грохочет: полёты, падения, крики, заклинания — шум тренировки никого не удивит. Никто не зайдёт «просто посмотреть» — сейчас уж точно при пустующем особняке, — если его не позвать. И у неё под ладонями — человек, который верит ей по умолчанию, потому что они уже сто раз обменивались колкостями, комплиментами и тренировочными ударами, и потому что он привык: Анкея слаба в дуэли, но сильна в характере, и что-что, а сочувствия и помощи от неё можно ожидать.       И вчерашняя ночь, три надреза, тусклый свет и выводы, сделанные под чужим контролем, внезапно обрели продолжение без надзора и разрешения, а главное — без человека, который потом скажет, что с этим делать и кому это принадлежит.       Вопрос, который грыз её с самого утра, лежал сейчас перед ней не на пергаменте, не на гобелене, а на чужой груди, под её залитыми кровью ладонями: может ли её кровь исцелять не только её саму?       Мысль о том, что она собирается использовать Антонина, пришла вместе с болезненным сочувствием: ей стало жалко этого несчастного Казанову, который всегда находил минуту, чтобы помочь, всегда легко бросался комплиментами, всегда делал вид, что ему не страшно, а теперь лежал у неё на руках и доверял ей, истекая кровью. Она не хотела превращать его в часть своих расчётов; она даже не хотела думать о том, что придётся лезть в его память вне уроков окклюменции. Но у жалости есть неприятная особенность: она редко спасает в домах, где власть держится на знаниях: рядом, в этом же доме, существовал человек, который держал её жизнь на столе рядом с чернильницей и мог в любой момент решить, как именно эту жизнь удобнее использовать. И если Анкея могла забрать себе хоть один ответ раньше, чем он заберёт его себе, значит, ей придётся это сделать.       Делаж сделала вдох.       — Не дёргайся. Я тебя сама залечу, — сказала она дрожащим голосом, и он автоматически послушался, осознавая, что выбора у него-то особо и нет.       — Что?.. — выдохнул он, на секунду потеряв фокус.       Она села полностью на пол, ладонью поддержала его голову так бережно, что любой свидетель растрогался бы.       И в этой бережности было её алиби.       — Тише, тише, — сказала она, как сестра милосердия, и подняла палочку.       — Ты что?.. — начал Антонин.       — Петрификус Тоталус.       Долохов застыл. Палочка выпала из его пальцев и звякнула о пол. Тело окаменело, руки остались приподнятыми в неловком жесте, а глаза моргнули один раз — и остановились. Лишь зрачки оставались подвижными, в панике мотаясь по сторонам, пытаясь понять, почему вместо помощи последовала атака.       Анкея задержала дыхание на одну короткую секунду — и дальше действовала уже без колебаний, потому что остановиться сейчас означало оставить его истекать кровью. Она развернула своё запястье, нащупала место, где было меньше шрамов, и быстрым движением сделала глубокий разрез. Боль пришла сразу; кровь пошла густо. Она поморщилась, но не замедлилась: поднесла руку к ране на его груди и дала крови стечь потоком, потому что времени не было.       И тогда случилось то, ради чего всё это началось — и от чего у неё внутри подскочил адреналин так, что затряслись колени. Рана начала стягиваться. На глазах. Мышца заросла, край кожи подбирался к краю, кровь переставала течь, разрез сокращался в тонкую линию. Она видела, как прекращается пульсация крови, как ткани закрываются, как дыхание у Долохова становится ровнее.       Взглянула на свои окровавленные руки.       «Десять. Я не сплю.»       Её собственная голова внезапно отреагировала на это: виски сдавило, в затылке ударило болью, во рту появился металлический привкус, а перед глазами на миг вспыхнуло какое-то странное белое пятно — короткое, как вспышка колдокамеры.       Она опёрлась свободной ладонью о пол, чтобы не упасть рядом с ним, и всё равно не отводила взгляд от его груди, потому что внутри поднялось чувство, похожее на облегчение, на ужас и на холодный триумф одновременно: облегчение — потому что Антонин перестал умирать у неё на руках; ужас — потому что теперь она понимала, что её дар гораздо опаснее и ценнее, чем ей хотелось; триумф — потому что это открытие произошло без свидетелей и без чужой руки над её горлом.       Гипотеза перестала быть таковой. И стала фактом. И этот факт нельзя было отдавать.       Её собственная рана начала затягиваться также быстро — кожа быстро взялась, кровь перестала идти, осталась только красная влажная полоса, которую она тут же вытерла о край рубашки, и тут же очистила её от любых следов — одежда стала вновь белой. Она подняла палочку Антонина, положила рядом с его рукой так, как она и должна была лежать, и взглядом пробежалась по залу.       — Тергео, — шепнула она, и кровь полностью исчезла и с пола, и с его одежды. Анкея грустно взглянула на его шрам во всю грудь.       Делаж аккуратно опустила майку на место, закрывая тонкую линию на груди, и на секунду задержала ладонь на ткани, чтобы почувствовать, что он живой, тёплый, целый, и что сейчас всё зависит от того, насколько хорошо она умеет быть циничной.       Она наклонилась к его лицу и, не меняя спокойного выражения, произнесла:       — Легилименс.       Это был точечный удар: убрать момент, когда он спровоцировал её словами, когда она попала в него, убрать момент, когда её кровь оказалась на его коже, убрать воспоминание о том, что она всего за пару минут исцелила его своей же кровью — всё-таки Антонин всё ещё оставался в сознании. И тут же — подправить, вложить правдоподобную цепочку.       — Обливиэйт.       И как бы ей ни хотелось прошерстить его воспоминания, делать она этого не стала — подлых поступков на сегодня ей хватило.       Теперь в его голове происходящее за последний час должно было быть немного другим: он ничего ей такого не говорил; получил неглубокую рану, а в последствии — шрам, он получил от своего же Диффиндо, которое она же и отразила, а отбить не смог, потому что всего-навсего поскользнулся на пролитой ранее воде, упал, и Анкея заботливо и быстро излечила его с помощью неприхотливого древнего заклинания, которое он, конечно же, никак не мог знать.       Анкея выпрямилась, вдохнула, позволила адреналину в теле от происходящего перестать контролировать её дыхание и тремор рук и подняла палочку.       — Ренервейт.       Антонин дёрнулся, вдохнул резко, закашлялся и попытался сесть, морщась и держась за затылок. Анкея заботливо и мягко поддержала его за спину с тем выражением лица, которое в этот момент было самым важным заклинанием в комнате: спокойная женщина рядом, всё под контролем, ничего страшного не произошло.       — Не думал, что в целительной магии ты дашь фору Мальсиберу, — хрипло усмехнулся он, потёр грудь и удивлённо нахмурился, не находя боли там, где она должна была быть. — Тебе стоит научить его этому своему бормотанию на латыни. Малфой бы сэкономил целое состояние на запасах крововосполняющего.       Анкея провела рукой по его волосам, убирая пряди со лба, улыбнулась мягко и слишком ровно для человека, который только что совершил маленькое предательство и маленькое чудо одновременно, и от этого у неё внутри снова поднялся тот самый холодный триумф, смешанный с ужасом: теперь она была на шаг впереди Волдеморта.       — Обязательно, пташка моя. Давай-ка перенесём уроки окклюменции. Ты сильно ударился.