Глава 31. Серпентарий

      Решив, что безопаснее будет аппарировать к территории поместья, чтобы в случае чего сослаться на утреннюю прогулку, а не возвращаться через камин сразу в главный зал, Анкея материализовалась недалеко от ворот Мэнора.       Стрелки часов едва перевалили за восемь. В теории она еще могла грациозно вписаться в утренний распорядок: явиться к завтраку с видом невинным и слегка скучающим, а после — отправиться на дуэльную тренировку, чтобы заодно скрытно прощупать самочувствие Антонина. В теории её жизнь вообще выглядела на редкость стройно: ночь прошла без лишних глаз, утро не сулило немедленной расправы, голова всё еще держалась на плечах, а на пройденном пути не было ни одного свежего трупа. В теории.       С невозмутимым видом и дымящейся сигаретой в руке она шагала к фонтану вдоль покрытой снегом живой ограды, прикидывая планы на ближайшее время. В эти планы уже успели влезть и предложение Вальбурге о встрече на неделе, и тренировка окклюменции Долохова, и разговор с Абраксасом по поводу произошедшего, и подбор подходящего платья под рождественский бал.       Последнее казалось задачей почти непосильной. К этому штурму нужно было готовиться как к решающей битве, ведь целью была не просто эстетика, а внимание Волдеморта. После их единственного, но сокрушительного набега на лавки Косого переулка вместе с Вал, платьев в её шкафу хватило бы, чтобы одеть весь женский состав Министерства и оставить несколько нарядов на случай апокалипсиса. Но против едкой женской неуверенности шёлк и бархат были бессильны. Прогадать с фасоном было легко, с цветом — еще легче, ведь она понятия не имела, что способно зажечь интерес в этих ледяных алых глазах. В голове набатом бил один и тот же вопрос: «А какой у него вообще вкус на женщин?»       У фонтана было пусто. Видимо, домашние эльфы уже загнали Люциуса в столовую, сменив его утреннюю меланхолию на тарелку овсянки. Где-то там, на втором этаже, в окне мелькнули два силуэта. Ну и плевать. Пусть смотрят. Её горечи хватит на всех.       Анкея разглядывала себя в отражении журчащей воды и покачивалась на каблуках взад-вперёд, пытаясь этим движением вытрясти из головы тревогу. Губы тихо бормотали какую-то мелодию, знакомую до тошноты, но она не могла вспомнить, откуда её знает: то ли из детства, то ли просто из тех дней, когда у неё ещё получалось не думать о смерти каждую минуту.       Из зеркальной глади воды на неё смотрела женщина, которую она узнавала лишь по привычному изгибу бровей. Припухшие веки, тени, залегшие под глазами так глубоко, что никакие чары не вернули бы взгляду свежесть, растрёпанные ветром волосы — словно в них долго и старательно вили гнездо лесные духи. Губы обветрились, загар окончательно смылся, оставив лишь аристократическую, болезненную бледность.       Ей казалось — нет, она чувствовала это кожей, — что с момента её прибытия в Англию внутри неё что-то медленно гаснет, как догорающая свеча на сквозняке. Она стояла у фонтана, словно школьница, внезапно перешагнувшая порог дряхлости. С каждым днем она узнавала о себе всё больше, но ощущала себя всё менее цельной, рассыпаясь на тысячи мелких, острых осколков.       Как представить себя при параде, если еще немного — и она станет неотличима от инфернала? И, в конце концов, какой цвет станет её знаменем?       Её зимняя мантия была тёмно-синей, дорогой, идеально сидящей по плечам, и в ней не было ни одной ошибки. Именно поэтому сейчас она бесила Анкею. Цвет подчёркивал всё то, что она не хотела видеть: усталость, бледность, эти тёмные круги под глазами, которые делали её лицо старше.       Красный цвет? Да, эффектно. Да, празднично. Да, прямо в тему Рождества — осталось только привязать к себе бантик и встать под ёлку. Но красный был опасен: он кричал и требовал внимания, а она и так чувствовала себя в эпицентре хаоса. В голове тут же всплыло, как Тёмный Лорд видел её в корсете в последний раз, и как ни одна его черта не дрогнула от восхищения. Там, конечно, было не до комплиментов, но память упрямо оставляла привкус стыда, а Анкея терпеть не могла строить планы на своих унижениях. И напоминать ему об этом, подсовывая ту же ассоциацию в новой упаковке, было бы верхом глупости.       Чёрный цвет? Надёжно. Строго. Слишком правильно. Слишком по-английски. Она и так уже ощущала, как Британия медленно выжимает из неё жизнь, превращая её в аккуратную, холодную фигуру на чужой шахматной доске. И, увы, далеко не в королеву.       Белый и вовсе отдавал безумием. Один публичный намек на близость с Волдемортом — и белое платье могло быстро смениться на аналогичное в палате для умалишенных больницы Святого Мунго, которую он так часто и старательно вспоминал при ней.       Она перебирала цвета, как способы выживания. Ей нужно было, чтобы он увидел в ней не инструмент, не загадку крови и не мимолётное любопытство. Ей нужно было стать для него неизбежностью. Но от этой мысли внутри поднималась такая детская, беспомощная тревога, что Анкея злилась на саму себя. Она, Анкея Делаж, знавшая когда-то, как заставить мужчин забывать имена одним движением ресниц, теперь гадала: а способен ли он вообще видеть в ком-то женщину?       Темно-зеленый. Изумрудный мох, глубина запретного леса. Вот оно — решение. Этот цвет вдохнул бы жизнь в её взгляд, сгладил бы резкие черты, подарил бы образу необходимую монументальность. Это был оммаж местным традициям, тонкий реверанс в сторону слизеринской эстетики, заявка на принадлежность к кругу избранных. Анкея ощутила почти физическое облегчение. Выбрать правильный цвет она всегда умела. Оставалось лишь убедить себя, что она способна выбрать правильного человека в мире, где правильных людей не существовало в принципе.       Дым от табака вызвал резкое першение в горле. Анкея вспомнила, что последний раз пила воду еще до того, как в ход пошли несколько стаканов огневиски. Она поколебалась, глядя на циркулирующую воду фонтана, но та показалась ей подозрительно несвежей. Тогда она, поддавшись секундному варварскому порыву, наклонилась и зачерпнула горсть девственно-чистого снега и засунула его в рот. Боль в резцах от холода была почти отрезвляющей, но жажда отступила.       Щелчок — и сигарета испарилась. Делаж в последний раз посмотрела на отражение в воде, быстро вытерла губы рукавом и повернулась уходить. И тут врезалась в человека, который, судя по всему, стоял у неё за спиной слишком близко уже какое-то время.       Гадать, кто это был ей, не пришлось.       Она издала короткий, совершенно не аристократический писк. Каблук предательски скользнул по обледенелому камню, и Анкея уже приготовилась к позорному падению в чашу фонтана, но её перехватили. Жестко, уверенно. Сильная ладонь в черной коже сомкнулась на её локте, возвращая ей равновесие и лишая воли одновременно.       — Каждый раз я считаю, что меня уже ничем не удивить, и каждый раз ты находишь новые способы, — произнёс Волдеморт и, чуть прищурившись, лениво изучил её лицо, на котором ещё держалась растерянность. — Ты что, ела снег?       На нём была та же самая чёрная мантия и те же самые кожаные перчатки, которым она не так давно сделала комплимент. Повторить манёвр сейчас она не решилась — в прошлый раз это закончилось плачевно.       Выглядел он достаточно спокойно: дыхание было ровным, голос — мягким, а чёрные ресницы спокойно подрагивали от ветра. Лишь усталость, аккуратно спрятанная в глубине взгляда, выдавала, что ночь была длинной и для него тоже.        Стыд за происходящее нагнал мгновенно и упрямо.       Она облизнула губы, стараясь сделать это не слишком жалко, и произнесла ровно, даже с намёком на нахальство:       — Нет. Я пила воду из фонтана.       Поразительно. Браво. Это же всё меняет.       Повисла тишина, в которой отчетливо слышалось журчание воды и немой вопрос, пульсирующий в голове Лорда: «Ты вообще в своём уме?». Он несколько секунд изучал её с таким видом, будто пытался понять не мотивы её лжи, а саму биологическую причину столь нелепого оправдания.       Анкея же старательно хлопала глазами и дышала строго через нос, молясь, чтобы следом он не спросил, не течёт ли в этом фонтане, случаем, огневиски.       Чтобы не утонуть в этой паузе окончательно, она выпалила первое, что пришло в голову:       — Хотите?       Невероятный аттракцион щедрости.       Манеры, как назло, решили проснуться в самый неподходящий момент. Анкея едва не прикусила язык, чтобы следом не предложить ему отведать воды прямо с её ладоней.       Волдеморт шумно выдохнул, окончательно убедившись, что имеет дело не с диверсией, а с очередным необъяснимым, но безобидным бзиком в её голове.       — Не утруждайся. Больше тебе и голубям достанется, — съязвил он, лениво окинув взглядом сад, словно проверяя, не притаился ли в сугробе кто-то лишний ради прослушивания этого высокоинтеллектуального диалога. — Что ты здесь забыла? Очередной утренний променад с младшим Малфоем? Или решила утопиться в восемь утра? — он кивнул на фонтан у неё за спиной.       — Курила и думала о Вас, мой Лорд. Как в самых дешевых романах, — заговорщически промурлыкала Делаж и наклонилась чуть ближе. Алые глаза, удовлетворённые таким ответом, вернулись к её лицу, скользнули по шее, задержались на губах, и она почувствовала, как хватка на локте стала чуть сильнее, будто он забыл, что держит её, и вспомнил только сейчас. — Вы как никогда кстати!       Тёмный Лорд недоверчиво покосился на неё. Казалось, всё это время он стоял и тщетно пытался поспеть за её мыслями, которые не имели ни начала, ни конца, ни какой-либо логической цепочки.       — Очень романтично. Посвятишь в свои очередные фантазии? — пауза. — Или сразу раздеваться начнёшь? — довольный своей невероятной шуткой, он высокомерно приподнял подбородок, прядь волос соскользнула ему на лоб. Анкея, к своему ужасу, подумала, что хочет убрать её пальцами. — Или хотела, чтобы я взял грех на душу и утопил тебя в фонтане сам? Слово дамы для меня — закон.       — Не знала, что Вы дамский угодник, — бросила она и заметила, как он раздражённо сощурился. — Что уж там... одним грехом больше, одним меньше, м? Да и что-то мне подсказывает, что дорога в рай Вам уже давно закрыта, — Анкея улыбнулась шире. — А так... всего лишь стояла и представляла, какого цвета надеть платье на бал.       — И какова же моя роль в этой фантазии? — ухмыльнулся он. — Представляла, как я его снимаю? Мадемуазель, мне показалось, что ты и сама неплохо справляешься. В твоем тандеме с одеждой я определённо третий лишний.       Анкея закатила глаза и сжала пальцы в кулак. Интересно, что будет, если она попытается влепить ему пощёчину?       — Ну как... Всё-таки не хочется упасть лицом в грязь и опозорить такого уважаемого человека перед публикой. А что, если мы не будем сочетаться? — она театрально всплеснула свободной рукой так, что ему пришлось чуть отклониться, чтобы не получить по лицу. — Пока что остановилась на зелёном. Что скажете? Смею предположить, что потащить Вас со мной по магазинам не получится?       — По каким ещё магазинам? Ты либо путаешь меня с Розье, либо пытаешься мне зубы с утра пораньше заговорить, — Лорд отпустил её локоть и со вздохом потёр висок. Видимо, обсуждение парадного туалета его спутницы сегодня в его планы не входило. — Салазар, женщина, какие у тебя вообще приоритеты в голове? Это единственная вещь, которая тебя сейчас волнует после произошедшего? — раздражённо спросил он.       Француженке захотелось запротестовать и из-за вредности выпалить абсолютно всё, чем она занималась и что её волновало с утра, а затем посмотреть, сколько времени ему понадобится, чтобы найти способ обойти её гипотетическое бессмертие, и убить её прямо тут. Но если Лорд действительно верит, что в её голове подбор платья — самая насущная из проблем, то кто она такая, чтобы перечить ему?       — Смею предположить, если бы у Вас был какой-то прогресс в изучении моей крови, Вы бы не стали ждать моего вопроса об этом, а сразу бы напомнили о себе! — Анкея обиженно потёрла локоть, хотя на самом деле хотелось, чтобы он продолжал её касаться. — Тогда назревает вывод — моя кровь отдельно от меня не представляет никакой ценности. А сейчас Вы прибыли в Мэнор совершенно по другой причине, и, учитывая, что покидать моё общество Вы не особо-то и стремитесь, значит причина несрочная, — заключила она на одном дыхании, гордо скрестив руки на груди.       — Ты ж моя умница… какая поразительная дедукция, — протянул Волдеморт низко, поправляя перчатки, и ухмыльнулся так нагло, что у неё подкосились колени. — Но да, ты права. Кровь действительно бесполезна отдельно от живого сосуда. Даже пока она ещё тёплая.       Анкея брезгливо поморщилась от такой бесчувственной формулировки.       — И да... — внезапно добавил он уже мягче, поправляя воротник мантии. — Зелёный тебе идёт. Хороший выбор цвета.       Повисла тишина.       Пару секунд Делаж тщательно пыталась обнаружить хоть какой-то намёк на сарказм в его мимике или интонации. Но его не было. Это был действительно искренний комплимент, брошенный мимоходом. Слышать его было крайне неловко и непривычно, хоть и до жути приятно; она не знала как реагировать. По его манере речи и привычным ей колкостям этим холодным утром (как так получилось, что они успокоили её?), она чувствовала, что, кажется, Лорд был в хорошем настроении.       Ну и пошла ва-банк.       — А Вы тоже учились на Слизерине? — выпалила она внезапно и тут же пожалела, прикусывая губу. — Я имею ввиду, что я остановилась на зелёном, потому что посчитала, что он больше всего подходит под здешнее общество и...       Волдеморт переменился в лице, и на мгновение Анкее показалось, что она видит перед собой не просто человека, а саму историю, застывшую в мраморе. Насмешливость испарилась, уступив место тяжелой, почти осязаемой торжественности. Он смотрел на неё так пристально, словно взвешивал на весах собственной гордыни: достойна ли эта француженка с её сигаретным дымом и мокрыми от снега губами коснуться тайны, которую он хранил как венец своего величия?       — С Слизерином меня связывает чуть более сложная история, Анкх-х-хея, — наконец перебил он её поток оправданий, делая шаг вперед.       Снег под его туфлями не просто хрустнул — он заскрежетал, как металл по кости. Это шипение в её имени, выплюнутое с какой-то змеиной лаской, заставило волосы на затылке встать дыбом. Она ненавидела, когда Лорд так делал.       Анкея попятилась, едва не задевая каблуком край фонтана, и судорожно начала проверять окклюментные барьеры на воспоминаниях о Дамблдоре и Хогвартсе. «Дура, какая же ты дура», — билось в висках. Задавать личные вопросы Темному Лорду было всё равно что тыкать палкой в спящего дракона и надеяться, что он просто вежливо попросит перестать.       — Мой Лорд, Вы не обязаны... — начала она, но голос предательски дрогнул.       Вопреки ожиданиям, он не достал палочку. Вместо этого он молниеносным, почти нечеловеческим движением перехватил её запястья. Его пальцы в тонкой черной коже сомкнулись на её пульсе, как кандалы. Он потянул её на себя, сокращая пространство до той опасной черты, где личные границы превращаются в общую территорию катастрофы. Его зрачки в тени ресниц расширились, превращая радужку в узкий ободок раскаленного багрянца.       И смотря ей прямо в глаза... начал шипеть.       Сначала Анкея решила, что это очередная его игра на нервах. Не заклинание, не проклятие, даже не привычный холодный сарказм, а что-то совсем бытовое и по-своему возмутительное: взрослый, опасный, бесконечно уважаемый человек, претендующий на мировое господство, стоит у фонтана, держит её за запястья и… шипит. Звук был сухим, шелестящим и совершенно лишенным человеческих гласных, словно из его горла вырывался сам песок времени.       Она моргнула один раз. Потом второй. Чувство абсурда достигло апогея: еще недавно она ела снег и переживала из-за Антонина и фасона платья, а теперь слушала это странное «с-с-са-ха-ссс».       — Вы… издеваетесь? — спросила Анкея с тяжелым достоинством женщины, чье терпение не бесконечно. — Если это какой-то новый способ довести меня до истерики через подражание змеям, то поздравляю, Вы близки к цели.       Он не ответил. Усмехнулся, чуть сильнее сжал её пальцы, и в его глазах вспыхнуло то самое торжествующее пламя человека, который собирается выложить на стол козырный туз.       До неё дошло слишком поздно. Лорд Волдеморт не просто подражал змеиному шипению.       Он говорил на Парселтанге. Точнее, действительно шипел.       И вдруг на земле пошло движение. Сначала Анкея увидела, как дрогнул пушистый слой снега у корней живой изгороди. Затем — как из тени за фонтаном выскользнула первая гибкая лента. Холодная, чешуйчатая, черная на белом. Затем вторая. Третья. Четвёртая. Они стекались к нему с какой-то жуткой, религиозной преданностью, словно он был их солнцем, их богом, их единственным смыслом существования.       Анкея издала звук, который ни при каких обстоятельствах не должен был выйти из её горла. В нем не было ни французского шарма, ни интеллекта, ни капли той Делаж, которая умела держать лицо перед лицом смерти. Это был чистый, первобытный, визгливый ужас. В её иерархии кошмаров змеи занимали первое место, потеснив даже Аваду Кедавру и смерть.       — Нет. Нет-нет-нет… — выдавила она.       В голове произошло короткое замыкание.       Змееуст? Плевать!       В этот момент для неё он перестал быть Тёмным Лордом, загадкой столетия или предметом её влечения. Он стал единственной вертикальной поверхностью, на которой не было чешуи.       Её тело приняло единственное «логичное» решение: если источник ужаса ползает по земле, нужно залезть на то, что стоит выше всех. И этим «выше всех» оказался Волдеморт. Анкея просто впечаталась в него, решив, что пространство внутри его мантии — это единственное безопасное место в известной Вселенной. Она вцепилась в дорогую ткань на его груди так, что костяшки побелели, и уткнулась лицом ему в плечо. Если бы она увидела хоть один чешуйчатый хвост рядом со своим каблуком, поместье содрогнулось бы от ультразвука, а обитатели портретов умерли бы во второй раз.       Волдеморт замер.       Секунду назад он был режиссёром грандиозного откровения, предвкушая её восхищенный трепет. А теперь у него в руках оказалась дрожащая женщина, которая использовала его как осадную башню, прячась в его воротнике от его же подданных.       Он перестал шипеть так резко, словно подавился собственной важностью. Рука, привыкшая карать, инстинктивно обхватила её сбоку, прижимая к себе — то ли чтобы не упасть самому под её напором, то ли чтобы зафиксировать это внезапное, ошеломляющее доверие. Вторая ладонь легла ей на лопатки, удерживая в крепком, почти защитном захвате.       Змеи, не получив дальнейших инструкций, замерли у их ног, недоуменно поводя головами.       — Уберите их. Пожалуйста. Сейчас же. Умоляю, — прошептала она ему в шею, обдавая его кожу горячим, паническим дыханием. — Мерлин, они что, всё это время жили здесь?! Как Вы их нашли?!       — …Ты боишься, — хрипло выдохнул он. В его голосе смешались шок и какое-то странное, почти научное любопытство. — Змей.       — Да! — яростно выкрикнула она, не открывая глаз. — И если Вы им сейчас не прикажете убраться, то я буду верещать прямо Вам в ухо! Пожалуйста, мой Лорд.       Волдеморт чуть склонился, и она почувствовала, как его лицо оказалось совсем рядом с её макушкой. Он молчал, и в этой тишине Анкея кожей ощущала, как в нем закипает это тёмное, собственническое удовлетворение. Он нашел её очередную слабость. Он нащупал ту самую кнопку, которая превращала гордую мадемуазель Делаж в беззащитный комок нервов.       — Анкх-х-хея… — протянул он с той самой бархатной угрозой, от которой обычно холодеет кровь. — Вот тебе ответ на твой вопрос. Теперь ты понимаешь, как я связан со Слизерином? Я — наследник Салазара. По крови. По магии. По истории. Это мой дар. Моя сущность. И ты... ты прячешься в тени того, кто управляет твоим кошмаром? Как недальновидно...       Делаж резко вскинула голову. Страх, ярость и обида на его неуместный пафос вскипели в ней одновременно. Она хотела закричать, что ей плевать на его генеалогическое древо, когда у неё под ногами шевелится чешуйчатый ковер. И в этот же момент краем глаза она увидела, как одна из гадюк скользнула по снегу слишком близко к её сапогу.       Её тело решило, что лимит терпения исчерпан. Дипломатия, окклюменция и здравый смысл — тоже.       Анкея дернулась вверх, пытаясь отпрыгнуть, но его руки всё еще крепко держали её за талию и плечи. Инерция была сокрушительной. Она рванулась назад, потом снова вперед, и всем своим лбом — со всей дури, накопленной за утро паники, — идеально впечаталась ему прямо в переносицу.       Что-то хрустнуло.       Звук был коротким, сухим и подозрительно окончательным — так ломается либо надежда на светлое будущее, либо переносица величайшего тёмного волшебника Британии. В данном случае Анкея умудрилась сорвать джекпот.       Волдеморт отшатнулся, мгновенно зажмурившись. Правая рука в черной перчатке взлетела к лицу, и между пальцев тут же начала сочиться густая, темная кровь. Та самая священная кровь наследника Слизерина, о которой он только что вещал с таким пафосом, теперь бесславно пачкала свежевыпавший снег, её лицо и его собственный подбородок.       — О, Мерлин, — выдохнула она, мгновенно забыв про змей. Паника сменилась другим, куда более рациональным ужасом — страхом перед тем, что он сделает с ней за сломанный нос. Она схватила его за подбородок холодными, трясущимися руками, вертя его голову из стороны в сторону, чтобы оценить масштаб катастрофы. — Я… я не хотела… оно само…       Волдеморт смотрел на нее в упор, и этот взгляд был почти физически осязаемым. Его глаза лихорадочно метались от ее глаз к губам — тем самым губам, которые сейчас безостановочно, в каком-то паническом трансе, тараторили извинения на двух языках сразу. Французские слова мешались с английскими, создавая бессвязный, умоляющий шум, но он, казалось, не слышал смысла, а лишь фиксировал их движение.       Анкея чувствовала, как его крупно трясет — мелкая, едва заметная вибрация передавалась ей через его ладонь. Ей казалось, что он стоит на грани грандиозного взрыва, сдерживая в себе первобытное желание испепелить ее на месте, превратить в горстку пепла за одну только мысль о том, что она вообще смеет сейчас просить прощения. Его лицо, обычно безупречная алебастровая маска, сейчас исказилось странным, ломаным напряжением. Ноздри его тонкого носа подрагивали, а в изгибе губ застыло нечто среднее между оскалом и мучительным спазмом.       Блестящая стратегия по завоеванию мужчины. Пять баллов. В следующий раз можно попробовать приложить его топором — говорят, это невероятно сближает.       Где-то снизу раздалось негромкое шипение, она пискнула и сжала его лицо сильнее. Волдеморт замер, прислушиваясь, и Анкея увидела, как желваки на его лице заиграли с удвоенной силой. Он поджал окровавленные губы, и его взгляд стал совсем уж нечитаемым — змеи определенно прокомментировали ситуацию в ключе, который заставил его еще сильнее напрячься.       Темный Лорд снова зашипел — на этот раз коротко и так резко, что Анкее показалось, будто её хлестнули бичом. Змеи послушно растворились в тенях, словно их и не было. Он медленно перевел взгляд на женщину в своих руках, и его ладонь на её талии внезапно поползла выше, к лопаткам, заставляя её выгнуться навстречу его груди. Хватка была жесткой, почти грубой, и Анкея вжалась в него, чувствуя, как внутри всё плавится от страха.       Дело было совсем плохо.       — Я принесу извинения. Любые, — взвыла она с позором, окончательно теряясь в этом напряжении. — Ну хотите, я на коленях буду просить?!       — Твое раболепие порой принимает слишком... навязчивые формы, — хмыкнул он, и его голос вибрировал от какого-то странного, едва сдерживаемого напряжения, которое она приняла за высшую степень презрения. Он смотрел на нее сверху вниз, и его губы, испачканные в крови, дернулись в пугающем подобии усмешки. — Тебе так не терпится упасть ниже обычного?       Его пальцы на её спине вдруг дрогнули, и он провел ими вдоль позвоночника — медленно, властно, словно выбирая место для решающего удара. Анкея сглотнула, чувствуя, как лицо обдает жаром. Он определённо наслаждался её позором, смакуя её готовность на любое унижение.       — Вы сами виноваты! — выпалила она, переходя в контратаку от безысходности и не смея убрать руки с его лица. — Нельзя было просто сказать: «Анкея, я — наследник Салазара Слизерина и змееуст»? Обязательно было устраивать этот цирк с гадами? Я просто хочу всё исправить! Умоляю, мой Лорд, простите мою неуклюжесть! Ну не хотела я портить Ваш идеальный нос!       Волдеморт проигнорировал её нахальный тон. Он прикрыл глаза, и Делаж почувствовала, как его грудная клетка вздымается рывками, словно ему не хватало кислорода. Его свободная рука, та, что была в крови, медленно поднялась и коснулась её шеи. Кожа перчатки была холодной, но жар, исходящий от его тела, казался невыносимым. Он обхватил её горло — не сжимая, но напоминая о том, как легко он может это сделать.       — Хватит. Умолять, — он выговорил это с трудом, почти по слогам, и его губы чуть не коснулись её лба. — Твои просьбы... слишком раздражают. Не провоцируй меня проверять, насколько далеко ты готова зайти в своем искуплении.       Опомнившись, он резко вырвал свое лицо из ее ладоней и оттолкнул её от себя так быстро, словно она была проклятым артефактом, вытягивающим жизнь (будто с ним можно было не согласиться). Анкея покачнулась, едва не зацепив локтем край чаши фонтана.       Достав палочку, Волдеморт быстрым взмахом вправил себе переносицу. Раздался неприятный щелчок. Он поморщился, но когда Анкея открыла рот, чтобы выдать новую порцию раскаяния, он перебил ее хриплым рыком:       — Замолчи. Ни слова. Клянусь, если ты еще раз откроешь рот, я заставлю тебя пожалеть о том, что у тебя вообще есть язык.       Анкея замерла, послушно облизнув пересохшие губы — и тут же почувствовала на языке резкий, металлический вкус его крови, оставшийся на её пальцах. Не так она планировала её получить. Это было странно, порочно и пугающе. Ей казалось, что он сдерживается из последних сил, чтобы не придушить ее прямо на этом снегу. Она видела его сжатые кулаки и бешеный блеск в глазах.       — Теперь понятно, почему именно тебе достался дар, — раздражённо сказал Лорд, вытирая кровь со своего лица. — С таким-то вестибулярным аппаратом тролля. Надеюсь, что танцуешь ты более утончённо, чем реагируешь на мужские откровения о них самих. А теперь — в дом. И на глаза мне больше сегодня не попадайся.       Она проигнорировала очередное не самое приятное сравнение, виновато поджала губы и направилась в сторону двери. Поняв, что сам Волдеморт так и остался у фонтана сверлить её спину взглядом полным ненависти, Анкея обернулась и приподняла бровь.       — Так Вы же сами только что пришли. Не войдёте?       Когда их глаза встретились, он провёл языком по внутренней стороне щеки, что-то резко поправил в кармане своей мантии и протянул:       — Одна из змей попросила задержаться. Хочешь присоединиться, Делаж-ж-ш-ш?       Дважды повторять не пришлось. Анкея резко втянула воздух носом и пулей полетела в свою комнату, не желая становиться кормом.

***

      Вся следующая неделя, хоть и была милостиво лишена новых смертей, преподнесла Анкее иную, куда более изощренную пытку. Девушка кожей чувствовала, как воздух в поместье Малфоев изменился: он стал густым, вязким, словно патока, и в нем отчетливо ощущался привкус чего-то, что она никак не могла расшифровать. Это было похоже на затишье перед бурей, но тучи сгущались не в небе, а в глазах окружающих ее двух мужчин.       Во-первых, Абраксас и Долохов почему-то стали более настороженно относится к ней.       Последний, кстати, чувствовал себя на удивление легко после её инвазии, в отличие от неё: носился как угорелый во время их дуэльных тренировок, будто внезапно начал воспринимать её как полноценного соперника (хоть и всё ещё дрался не в полную силу), всё время хмурясь и отмечая неожиданное улучшение в её технике и навыках; и был самым прилежным учеником на свете, когда она учила его окклюменции. На аккуратные вопросы «как дела?» он лишь лыбился и отвечал «лучше некуда, мадемуазель». Ей верилось с трудом.       Начали они с ежедневных медитаций и теории, потому что мысли Антонина оказались такими же резвыми, как и он сам (для этого даже не надо было лезть в его голову — чего он очень серьёзно попросил пока не делать). Анкея, признаться, ожидала больше сопротивления — напрасно. В своём внезапном энтузиазме обучиться окклюменции Долохову не было равных. С невозмутимым видом он каждый вечер располагался рядом с ней на балконе и прикрывал глаза, изредка задавая вопросы, касающиеся техники сортировки мыслей и защиты сознания. Это было... странно. И совершенно не похоже на него. Привычные ему шутки, конечно, всё ещё присутствовали в его репертуаре, но они перестали быть направлены на неё. Видимо, в какой-то момент над этим постарался Лоренс.       С Абраксасом тоже происходило что-то неладное. Разговор о трепетной и быстрой близости с ним всё-таки произошёл, но не так, как она ожидала. Француженка нагнала его, когда он направлялся к себе в кабинет, потому что, судя по всему, этот разговор инициировать он сам не собирался.       И Малфой... извинился перед ней.       Сказал, что произошедшее было секундным помутнением его сознания, и что ему очень жаль, если она восприняла тот жест, как намёк на что-то большее между ними, ведь он — всего навсего! — был реакцией на возможную потерю «коллеги».       Это было не просто отрицание — это было методичное уничтожение того хрупкого моста, что возник между ними. Для Анкеи, чья женская гордость и так была изрядно измотана последними событиями, этот удар оказался невыносимым. Неужели она настолько жалка в своей попытке найти тепло, что даже Малфой, чье сердце она считала давно открытым, решил отгородиться от неё формальностями? Или он действительно лишь примерял на неё черты своей покойной жены, а когда, там — в саду — морок спал — ужаснулся увиденному?       Ей оставалось лишь притвориться, что она и сама не видела в этом ничего серьезного. Вымученная улыбка, сухое «хорошо, что мы друг друга поняли» — и еще одна дверь в её жизни захлопнулась с тихим, едва слышным щелчком.       Она видела, как дрогнули его пальцы, когда он поклонился и поспешил скрыться в кабинете. Его вежливость была похожа на саван.       В какой-то момент, изнывая от этой непонятной изоляции, Анкея нашла единственное логичное объяснение. Лоренс. Её старший брат, вечный страж её чести, наверняка приложил к этому руку. Ситуация была до абсурда банальной: он, верный своим старомодным принципам, вправил им мозги, запретив даже смотреть в её сторону. Это злило, это оскорбляло её самостоятельность, но по крайней мере это объясняло, почему двое взрослых, сильных мужчин внезапно стали вести себя как напуганные первокурсники.       Ну и больно надо. Плевать.       Своё свободное от тренировок время она посвятила очередному штудированную библиотеки (благо многоуважаемый наследник Слизерина больше не дышал ей в спину), правда в очередной раз безуспешно. Зато Делаж без всяких угрызений совести приватизировала «Сказку о трёх братьях», перечитывая её перед сном и пытаясь найти хоть хоть одну загвоздку насчёт воскрешающего камня. Прогресс был примерно такой же. Никакой. Как с воспоминаниями. То, что она видела тогда во сне, было разовой акцией, несомненно вызванной лечением.       Опыты с кровью — как бы ей ни хотелось их так называть — на Антонине дали больше плодов. И она всерьёз уже была готова пойти и убить кого-то лишь бы проверить это снова, лишь бы выместить куда-то своё негодование, которое было невозможно спрятать за ментальные щиты, если бы не младший Малфой, который, видя её частые скитания в саду, моментально увязывался за ней, пытаясь компенсировать все пропущенные ею встречи.       То, что они гуляли с Люциусом, теперь секретом не являлось. Абраксас совершенно этому не перечил, видимо, подмечая, как его гены используют Анкею в качестве замены в разных их воплощениях.       То, что она безудержно курила в любых помещениях поместья, тоже перестало быть секретом. И всем также было плевать. Как славно. В этом странном попустительстве она нашла неожиданного союзника в лице Эдвана Мальсибера. Увидев в ней родственную душу, объединенную тягой к табачному дыму и сложным задачам, он внезапно потеплел. Едва вернувшись с работы, Эдван часто звал ее в один из малых залов, где на огромном дубовом столе в беспорядке были разложены схемы, чертежи и изъятые министерские порт-ключи. Затягиваясь сигаретой на пару с ней, он вполне серьезно спрашивал ее мнения по сложным профессиональным вопросам, но никогда не говорил, над чем конкретно он работает. В отличие от Абраксаса и Антонина, Мальсибер вел себя абсолютно адекватно. Его дистанция была не страхом или избеганием, а привычной рабочей этикой. Их вечерние дебаты носили сугубо интеллектуальный характер, даря Анкее иллюзию того, что она всё еще ценный специалист, а не просто биологическая загадка.       Вал в встрече с ней отказала, сославшись на плохое самочувствие, но прислала в качестве извинений коробку пралине (которую Делаж втихаря уплела где-то на скамейке розария с Люциусом) и пообещала непременно встретиться, как только ей станет лучше.              А затем наступила вторая неделя декабря, и воздух в Мэноре окончательно превратился в порох. Собрания Пожирателей Смерти под предводительством Волдеморта стали ежедневными. Тон дискуссий сменился с выжидательного на агрессивный. Снова и снова всплывала тема убийства Поттера и проклятого закона об усиленном контроле за регистрацией темных артефактов. Закон застрял в горле Визенгамота: чистокровная аристократия из ближайшего окружения Лорда вливала огромные средства и влияние, чтобы оттянуть неизбежное, но удавка сжималась.       Убийцы Поттера так и остались непойманными, мотивы — непонятыми. Расследование велось с двух сторон безуспешно. И обе стороны рвали и метали — особенно Волдеморт.       Она никогда не видела его таким разъярённым.       Его фокус внимания резко сместился с её крови на политическую карту Британии. Информация, вернее её полное отсутствие, действовала на него как медленный яд. Он был на невероятном взводе; каждая неудача подчинённых воспринималась им как личное оскорбление его величия. По мнению Делаж, эта игра не стоила таких эмоций, но Волдеморт, казалось, терял человеческий облик в своем гневе. Теперь после собраний он регулярно оставлял кого-то в зале «для личной беседы».       И тогда особняк погружался в ледяной кошмар. Анкея, забившись в дальний угол своей комнаты, отчетливо слышала, как по коридорам, сквозь толстые стены и древние чары, просачиваются звуки пыток. Сухой, надтреснутый голос Лорда, произносящий «Круцио», и следующие за этим вопли — нечеловеческие, полные первобытной боли. В эти минуты ей казалось, что сам фундамент Мэнора пропитывается страданием, а её собственный страх перед этим существом, которое она так опрометчиво пыталась «разгадать и привлечь», начинает расцветать с ядовитой силой.       И только под конец второй недели произошло что-то непоправимое. Казалось, пламя в глазах Волдеморта могло заменить солнце в этот уже не тихий зимний вечер. Когда Анкея вошла в зал собраний вслед за братом, трое магов уже стояли на коленях.       Тёмный Лорд не сидел в своем кресле во главе стола. Он медленно мерил шагами пространство перед камином, и в каждом его движении сквозила грация хищника, запертого в слишком тесной клетке. Его кожа в свете огня казалась прозрачной, почти светящейся, а черные волосы были слегка растрепаны, будто он в порыве раздражения запустил в них пальцы. Внешне он сохранял ледяное спокойствие, но Анкея видела, как бешено пульсирует жилка на его виске и как побелели костяшки пальцев, сжимающих палочку.       — Вы работаете на Министерство… или Министерство работает против меня вашими руками? — голос Волдеморта был тихим, вкрадчивым, но от него по стенам почти пополз иней.       Анкея, стараясь не привлекать внимания, коротким пассом руки левитировала к себе со стола смятый экземпляр «Ежедневного пророка». Газета, подрагивая, зависла перед её лицом, открывая панорамный разворот с кричащими заголовками.       «ЗОЛОТОЙ ВЕК ДИПЛОМАТИИ: БРИТАНИЯ И КОНТИНЕНТ ЕДИНЫ В БОРЬБЕ ЗА БЕЗОПАСНОСТЬ»       «Вчерашнее подписание Пакта ознаменовало беспрецедентный уровень интеграции магических правопорядков Европы и Соединенного Королевства. Основной тезис документа — "Абсолютная прозрачность". Вводится обязательная инспекция любых ввозимых артефактов, имеющих статус "древних" или "сакральных". Экспертные комиссии наделяются правом изымать объекты для многодневного анализа в случае малейшего несоответствия магической подписи заявленным документам. По сути, любая трансграничная передача реликвий теперь парализована бюрократическим досмотром...»       Анкея пробежала глазами колонку главного редактора. Журналист на этот раз не скрывал растерянности:       «Зачем Лондону, чья финансовая стабильность веками зиждилась на автономии магического импорта, добровольно надевать эти кандалы? Чьими гарантиями был обеспечен этот пакт, если даже скептически настроенные европейские делегации подписали его, не моргнув глазом? В кулуарах шепчутся, что это прямое следствие недавней трагедии в Годриковой впадине, но позвольте: разве одно убийство, пусть и совершенное столь изощренным артефактом, стоит того, чтобы превращать Британию в стерильный изолятор? Кого именно боится Министерство — или что именно оно пытается не выпустить за пределы наших берегов?»       — «Золотой век дипломатии»… — Волдеморт резко остановился, и звук его шагов оборвался. — Встаньте. Живо.       Маги поднялись. Анкея посмотрела на Абраксаса — его плечи были опущены. Ещё неделю назад этот человек с ледяным изяществом расставлял границы в их отношениях, прикрываясь этикой. Тогда он казался ей монументальным. А сейчас его пальцы мелко дрожали. Анкея почувствовала острую жалость. Это было неправильно — видеть столь величественного мага растоптанным за то, что он не смог предугадать безумие государственного масштаба.       — Мой Лорд, это абсурд, — заговорил Абраксас, пытаясь вернуть голосу твердость. — Пакт парализует оборот любых древностей. Формально они ссылаются на «необходимость пресечения ввоза детонирующих чар», намекая на инцидент с ожерельем Генри Поттера. Но это юридический фарс! Нельзя перекрывать Ла-Манш из-за одного украшения, чары на котором самоликвидировалась. Мы проверяли: в тексте соглашения прописаны пункты о «временном изъятии объектов с неясным происхождением». Это значит, что любая вещь, не имеющая сертификата от тысяча девятисотого года, может быть удержана на неопределенный срок.       — Они ищут не ожерелье. Они уже давно смирились с его кражей, — отрезал Волдеморт, его красные глаза сузились. — Они ищут повод заглянуть в каждый чемодан, в каждый родовой сейф, пересекающий границу. Орион, что говорят в Визенгамоте?       — Все в замешательстве, мой Лорд, — отозвался Блэк, бледный как полотно. — Даже консерваторы поддержали закон. Им внушили, что это «вопрос престижа Британии на международной арене». Якобы мы выступаем инициаторами глобальной системы безопасности. Но на деле… это выглядит так, будто кто-то панически боится, что в страну попадет — или из неё исчезнет — нечто конкретное. Что-то, что нельзя просто отследить по магическому следу.       — Мы не можем понять одного, — подал голос Лестрейндж. — Почему Европа так легко прогнулась? У них свои интересы, свой черный рынок. Франция и Германия никогда не соглашались на деконструкцию чар своими специалистами под надзором британских экспертов. Это… это не дипломатия. Это капитуляция. Как будто их заставили подписать это под страхом чего-то более страшного, чем экономический кризис.       — И вы позволили этому случиться, — Волдеморт заговорил тише, и этот тон заставил Анкею вжаться в брата. — Вы кичитесь чистотой своей крови, выставляете её как щит. И ради чего? Чтобы прийти в Министерство и позволить жалкому Министру, этому кабинетной крысе, переиграть вас на вашем же поле? Вы потратили десятилетия на укрепление своих позиций, но стоило кому-то в тени дернуть за ниточки, как вы запутались в них, словно марионетки. Как, по-вашему, Эйвери должен возвращаться? Он везёт артефакты из Тираны, которые имеют критическое значение для нашего будущего. И теперь они застрянут на границе, ожидая «деконструкции»? Вы подставили под удар не просто торговлю. Вы подставили под удар меня.       — Мы инициируем слушания по факту превышения полномочий Министра… — начал было Абраксас.       Волдеморт не ответил. Его ярость перешагнула порог, где нужны были слова. Он поднял палочку — дерево просто указало на Малфоя.       — Круцио, — спокойно произнёс он.       В ту же секунду Абраксас рухнул. Анкея вскрикнула, зажимая рот рукой. Он бился в немых судорогах, его лицо исказилось от запредельной боли. Волдеморт удерживал заклятие с пугающей легкостью, его красные глаза светились торжеством абсолютной силы, а затем... поднялись на неё.       И он усмехнулся.       Она резко перевела взгляд на Антонина, лишь бы не видеть этого отвратительного ликования. Чему он усмехался? Узнал про Дамблдора? Опять подозревает её? Или хочет показать, что бывает с людьми, когда они не слушаются?       Долохов стоял у шкафа, скучающе вертя палочку. Он не смотрел на мучения Абраксаса, лишь слегка покачивал головой в такт мелодии в голове. Это спокойствие было за пределом её понимания.       Волдеморт резко опустил палочку. Абраксас остался лежать бесформенной кучей на полу.       — У вас есть две недели, — Волдеморт обвел зал тяжелым взглядом. — Либо этот пакт будет иметь лазейку для нас, либо я начну вырезать ваши имена из истории магии. Выясните, кто стоит за Министром. Ни один бюрократ не способен на такую шахматную партию в одиночку. Кто-то очень хочет, чтобы границы Британии захлопнулись именно сейчас. Узнайте — зачем.       Он резко развернулся, и его мантия хлестнула по воздуху. На пороге он остановился. Вся его фигура вибрировала от ярости.       — Делаж, за мной.       Она вздрогнула. Лоренс попытался удержать её за локоть, но она отстранилась. Сглотнув вязкую слюну, девушка шагнула в коридор вслед за стремительно удаляющейся черной фигурой.