Глава 35. Соблазнение

      С глухим стуком Лоренс опустил перевязанную бечёвкой пачку ветхих пергаментов на полированную столешницу. Одёрнув мантию, он сел в кресло напротив Волдеморта, стараясь не выказывать внутреннего напряжения, хотя после ужасающего сеанса легилименции под пристальным взглядом красных глаз это давалось с трудом.       Достать эти бумаги оказалось сложнее, чем он предполагал. Тётя Инес, получившая его сову из Уилтшира, не на шутку встревожилась и удивилась столь внезапной просьбе. В своём ответном, путаном письме она долго допытывалась, зачем племяннику вдруг понадобились жалкие остатки документов со времен войны. Ведь Лоренс никогда не питал интереса к этому позорному прошлому, а единственным человеком, цеплявшимся за них, всегда оставалась его сестра.       В тот страшный год, когда их мир рухнул, именно тринадцатилетняя Анкея тайком вынесла эти свитки из обречённого дома. Оглушённая горем девочка прятала их под платьем, у самого сердца, и ночами затирала до дыр хрупкие страницы бесконечными перечитываниями. В отрывистых сухих фразах она искала последние отголоски материнского присутствия. Лоренс же тогда хотел только одного — забыть.       Сразу после семейной трагедии тётя Инес, взявшая на себя заботу о сиротах, категорично настояла на полном уничтожении всех записей в родовом поместье в Биарритце. Улики, подробно описывающие службу их родителей на Геллерта, были безжалостно преданы огню в камине прямо в тот день, когда эльф перенёс тело Тисы. Инес действовала из страха за судьбу племянника: Лоренс был почти совершеннолетним, и по закону статус патриарха рода вместе с поместьем переходили к нему.       В послевоенной Европе, ещё не остывшей от крови и паранойи, инквизиторы из международных трибуналов рыскали повсюду, выискивая виноватых. Окажись хроники ближнего круга Гриндевальда в руках авроров, ответственность легла бы исключительно на плечи молодого наследника. Сокрытие улик, мнимая попытка продолжить дело павшего диктатора — повод нашёлся бы мгновенно. Лоренса ждал бы показательный суд, сырая камера, а возможно, и поцелуй дементора. А если бы возмездия начали искать бывшие соратники родителей, недовольные их предательством? Расплата неминуемо настигла бы и Анкею. Огонь казался единственным способом очистить имя семьи и сохранить наследникам жизнь. Как оказалось, не зря.       — Вот бумаги, которые прислала тётя, как Вы и просили, мой Лорд, — голос Лоренса звучал подчёркнуто отрешённо, но тонкие пальцы, отстукивающие рваный ритм по резному подлокотнику кресла, выдавали его мандраж. — Ничего интересного. Пара планировок потайных ходов Нурменгарда да сомнительные письма. Фамилии всё те же.       Волдеморт небрежным взмахом руки отлевитировал пожелтевшую стопку к себе. Он перебирал хрупкие пергаменты с таким ленивым, откровенно скучающим видом, словно они не представляли для него никакой ценности. Лоренс внутренне подобрался: эта показная апатия была неестественной, ведь инициатором поисков выступал сам Тёмный Лорд.       — Ваша тётушка весьма благоразумна. Пламя действительно никогда не предаст, — Волдеморт одобрительно хмыкнул, откидываясь на высокую спинку кресла, и плавно закинул ногу на ногу. — На поместье во Франции нападений не было? Никто не пытался проникнуть туда за все эти годы?       — Ни разу, — покачал головой француз. — Думаю, после обыска в сорок пятом быстро разошлась молва о нашей непричастности. Авроры ничего не нашли, а значит... и остальным искать было нечего.       Тёмный Лорд кивнул, отодвигая бумаги в сторону; в одно мгновение его взгляд стал надменным.       — Тогда расскажи мне о сестре. Какой она была до смерти Ваших родителей? Как изменилась? Полагаю, в этот раз тебе хватит ума выложить всю правду сразу. Мы же не хотим повторения произошедшего, верно?       Зеленые глаза Лоренса болезненно дрогнули. Он сглотнул вставший в горле ком и перевел расфокусированный взгляд на высокое, покрытое изморозью окно, за которым бесновалась колючая уилтширская метель. Действительно, какой она была?       Воспоминания казались выцветшими колдографиями. После выпуска из Ильверморни он так редко видел сестру стабильной. В каждом её всплеске, которые она отчаянно пыталась скрыть за ментальными бастионами, в каждом её новом, разрушительном увлечении Лоренс продолжал видеть свою вину. Их с Инес общую вину.       — Анкея... — начал он, тщательно взвешивая каждое слово. В холодном, рациональном тоне проскользнула тщательно скрываемая горечь. — Она всегда росла очень... эмоциональной. И до того, как не стало отца и матери, и после. Я не имею в виду обычную девичью плаксивость. Я говорю скорее про...       — Восприимчивость? — сухо подсказал Волдеморт. Багровые радужки сузились, изучая лицо подчиненного.       — Да. Идеальное слово, — Лоренс медленно кивнул, меланхолично наблюдая за кружащимися снежными вихрями. — Она всё пропускала сквозь себя. Чувствовала мир острее, болезненнее, ярче, чем остальные. Возможно, я сужу по себе и родителям, и на нашем фоне её живость казалась чрезмерной, но Анкея всегда оставалась абсолютно искренней. Могла заливисто смеяться, могла долго, навзрыд плакать из-за разбитой коленки, рьяно спорила со мной до хрипоты... Но всё это выглядело лишь ребячеством. Нормальной жизнью живого ребёнка.       — Не очень-то она изменилась, не находишь? — губы Волдеморта изогнулись в презрительной усмешке. Он скрестил руки на груди, явно наслаждаясь тем, как выворачивает чужую душу наизнанку. — Всё та же невыносимая дерзость, всё те же вспышки неконтролируемой ярости. Женщина-парадокс. Глядя на твою сестру, так сразу и не скажешь, что вы оба — природные окклюменты. У одного все помыслы послушно лежат на ладони, а у второй, к всеобщему сожалению, сразу срываются с языка. Никто и не заподозрит, что твои мысли — фальшь с двойным дном. И как только хватило наглости полагать, что я не проверю, когда буду ставить Метку?       Волдеморт издевательски похлопал в ладоши. Звук разнесся по комнате хлёсткими, сухими ударами.       — Браво. Мне потребовалось три месяца. Интересно, сколько потребуется ей? Лгать родной сестре, которую так отчаянно пытаешься защитить... — он саркастично цокнул языком, а бледное лицо исказила гримаса неподдельного изумления от чужой самоуверенности. — Высшая степень лицемерия, мсье Делаж. От прошлого не убежать, особенно когда последствия вашей опеки расхлёбывают другие. Стоило предупредить пораньше, не находишь?       Лоренс впился побелевшими от напряжения ногтями в деревянные подлокотники так сильно, что дерево жалобно скрипнуло. Желваки на его скулах заходили ходуном.       — А кто сохранит рассудок, видя, как младшая сестра, словно под чьим-то Империусом, срывает с окровавленного трупа матери побрякушку?! — Лоренс сорвался. Он тяжело, прерывисто выдохнул и повернулся к Волдеморту, отчаянно борясь с желанием выхватить палочку и проклясть самого себя, лишь бы прекратить эту пытку. — Я как сейчас помню её пустые глаза, когда оттаскивал её от тела! Мы сделали то, что должны были. Мы пытались спасти её психику. Я уже понёс свое наказание, мой Лорд, и продолжаю нести его под сердцем каждый чёртов день.       — Защитить ребёнка от собственных воспоминаний. Какое благородство, — оскалился Тёмный Лорд. Его длинные пальцы почти любовно поглаживали древко палочки. — Дышите, Лоренс. Не удивлён, что её окклюменция проснулась так рано и резко. Разум, видимо, отчаянно пытался возвести щиты, чтобы отгородиться от такой заботливой родни. Инес стёрла память и вложила фальшивки о телах, или это сделал ты сам, своими дрожащими руками?       — Тётка, — глухо процедил Делаж, опуская взгляд. — Я тогда ещё не был силён в модификации. Свои воспоминания я просто запер на замок, захлопнул как можно глубже. Инес потом и мне поверх вложила ту же иллюзию, что и Анкее — на всякий случай. И не зря... учитывая её дальнейшую одержимость ментальной магией. Да и ладно... — он издал короткий, горький смешок. — Зато в легилименции она на мне натренировалась знатно. Такая радостная была, когда верила, что видит все мои мысли. Глядишь, и не стояла бы в наших рядах, если бы не моё потворство.       Волдеморт промолчал. Он отвёл отрешённый взгляд к левой руке мужчины, скрытой под тканью рукава, и вновь начал выбивать пальцами медленный ритм по столешнице. Повисла тяжёлая пауза.       — Тогда, в саду, как именно сработала её руническая связка на тебе? Ты ведь закрыл те воспоминания, как я велел? Что она увидела? — ровно спросил маг.       — Вы оказались правы: Анкея сначала пыталась вразумить меня, показывая картинки из детства, в том числе и изменённые воспоминания про отца и мать. Потом то фальшивое, как Вы поставили Метку, пару тех фрагментов, что я, собственно, и не прятал никогда... Руны, конечно, подчинили моё сознание, наверное из-за того, что я никогда полностью и не старался закрыть его ото всех.       Тёмный Лорд поднял палочку и лениво начертил в воздухе руны, которые не так давно пылали кровью на Метке старшего Делаж. Он слегка склонил голову, изучая их мерцающий свет.       — Почему вы тогда не стёрли и сон? Образ изрезанной Тисы всё так же остался в её невинной голове. Та ещё картина, — ехидно подметил маг. — Боялись повредить целостность сознания таким частым вмешательством, осознавая, что после отца придётся менять и ещё одну деталь про мать?        Лоренс нервно провёл языком по пересохшим губам.       — Мы пытались.       Волдеморт оторвал взгляд от парящих символов и медленно перевёл его на мужчину. В горящих глазах читалось неподдельное изумление, густо смешанное с отвращением. Кажется, грубое вмешательство в разум ребёнка даже ему представлялось с трудом, но он не мог не оценить, как далеко его сторонник готов зайти при необходимости.       — Ну и семейка. Чистокровностью веет за акр, — ухмыльнулся он. — И что пошло не так? Девчонка брыкалась и кусалась?       — В её памяти сна не было, — процедил Делаж. — Словно его уже кто-то стёр. Пустота.       — И это произошло до того, как барьеры окончательно сомкнулись вокруг её разума? — Волдеморт медленно приподнял бровь; его мозг уже выстраивал цепочку фактов. — Звучит нелогично. Если за день до смерти матери и вашего третьего применения легилименции её разум всё ещё оставался открытым... Значит, видение скрыло само себя. Сработал какой-то древний, встроенный защитный механизм. Поразительно.       Не в силах больше выносить давящего присутствия Тёмного Лорда, Лоренс поднялся с кресла и подошёл вплотную к окну. Выглядел он поистине жутко: мысли блуждали где-то далеко за его собственными ментальными щитами. Расспрашивать о выводах, которые складывались в голове у начальника, Делаж так и не решился, да и не был уверен, что Волдеморт ему хоть что-то расскажет — лишь вытянет информацию, расковыряв старые раны.       — Видения при магическом всплеске у детей — нечастый случай. Но я слышал, что такое бывает. Должен признаться, удивлён, что она осталась в трезвом уме, — тихо произнёс француз, вновь наблюдая за снежинками по ту сторону стекла. — Интересный феномен. Не тот, о котором пишут в учебниках по ментальной магии.       — Плоды этого «феномена» может наблюдать любой, стоит лишь с утра выглянуть во двор на столп сигаретного дыма, — ледяным тоном отозвался Волдеморт. Он неспешно поднялся с кресла, проведя ладонью по гладкой полированной столешнице, и перевёл пронизанный странной меланхолией взгляд со стоящего у окна Лоренса на стопку пожелтевших пергаментов. Словно эта картина была ему до боли знакома. — Я уже безошибочно отличаю её от остальных по сорту табака. От кого она переняла эту вульгарную привычку? От отца? Или, быть может, от благочестивой тётушки?       — Наверное... В Ильверморни у кого-то. В нашей семье никто и никогда не курил, — пожал плечами Делаж и обернулся, складывая подрагивающие руки за спиной.       — Видения ещё случались у неё?       — Нет. Думаю, мы бы узнали. Анкея как была зациклена на том сне про мать, так и осталась. Ну... либо она нам не говорила. В чём я очень сомневаюсь.       — Ты знаешь человека по имени Лу? — внезапно, без всякого перехода поинтересовался Тёмный Лорд. Он сделал несколько бесшумных шагов навстречу собеседнику, скользя по ковру подобно тени. — Азиат, длинные чёрные волосы, карие глаза, бледный, как я... — на последнем сравнении уголок его рта брезгливо дернулся в гримасе отторжения.       Лоренс запнулся, невольно скашивая глаза на палочку, которую маг задумчиво, но крайне настораживающе прокручивал между длинных пальцев. Француз замолчал на несколько мгновений, лихорадочно перебирая в голове лица всех знакомых, подходящих под это детальное описание. И не нашёл ни единого. Неловко стиснув спрятанные за спиной ладони до хруста в суставах, он наконец ответил.       — Боюсь, я совершенно не представляю, о ком Вы говорите, мой Лорд. Мне не доводилось встречать похожего человека. Однако, если потребуется его разыскать, и Вы предоставите чуть больше деталей... — предельно осторожно начал он. — А что, сестра о нём упоминала?       — Можно и так сказать, — прошипел Волдеморт, явно теряя к Лоренсу интерес. — Завтра к вечеру жду информацию о путешествиях твоей сестры. В хронологическом порядке: когда уехала, куда, с кем была, когда вернулась, что рассказывала. Свяжись снова с тёткой, если потребуется — мне нужны все детали. Особенно даты.       Он отвернулся, и его пристальный взгляд вновь приковало багровое свечение рун, зависших над столешницей. Маг явно подметил для себя что-то важное. В кабинете воцарилась вязкая тишина. Зачем ему это? Что натворила Анкея, что Волдеморт начал под неё так глубоко копать?       — К слову, о Долохове. Благодарю Вас.       — За что именно? За то, что подобрал ей столь подходящего по уровню безумия компаньона? — язвительно отозвался Тёмный Лорд, не отрывая взгляда от магического плетения.       — Напротив. За то, что он наконец перестал навязывать ей свое общество. Смею предположить, Вы лично приложили к этому руку?       Волдеморт резким жестом рассёк воздух, мгновенно растворяя руны. Он впился пронзительным взглядом в Лоренса. На его точёном лице, в напряженной морщинке между бровей, на долю секунды отразилось совершенно искреннее замешательство.       — Перестал, говоришь? — вкрадчиво протянул он, вновь уходя в размышления, доступные лишь ему одному. — Мадемуазель всё-таки доконала его своими истериками? Нужно отдать ей должное — это определенно талант.       — Возможно. Но только если заодно она не запугала и Малфоя. Мне бы, не скрою, очень хотелось верить в эту теорию, но... Они теперь на пару шарахаются от неё, будто она загоняет их в угол и методично избивает. Складывается впечатление, что эмоциональность моей сестры заразна: мужчины в этом доме с поразительной скоростью теряют остатки гордости и самообладания в её присутствии, — многозначительно произнёс Лоренс.       Он прямо встретил взгляд Волдеморта и заметил, как рубиновые радужки собеседника стремительно затопила тьма расширившихся зрачков.       — Это уж точно, — процедил он сквозь зубы. — Ты смеешь намекать, что мой ближний круг, элита, которую я лично обучал искусству боя, испугался девичьей истерики в саду?       — Никак нет, мой Лорд. Именно поэтому я и позволил себе задать этот вопрос, — француз вновь повел плечами, стараясь говорить максимально ровно. — Я обратил на это внимание буквально на днях. А недавно сестра ворвалась ко мне с расспросами: почему Абраксас бежит от неё, как от чумной, и не я ли снова выступаю главной причиной её тотального женского одиночества.       Слова эхом отразились от высоких сводов комнаты.       — Женского одиночества, значит... — эхом повторил Волдеморт. В его тоне зазвенела жесткая, непреклонная сталь, а на губах расцвела многообещающая усмешка. Он круто развернулся на каблуках, взметнув полы тяжелой мантии. — Ну, это мы легко исправим.       Не удостаивая француза даже взглядом, он стремительным шагом пересек кабинет. Дверь распахнулась перед ним и с глухим стуком захлопнулась, оставив Лоренса один на один с бешено колотящимся сердцем.

***

             Прошло несколько долгих мгновений. Маг подался вперед, протянул руку и кончиками холодных пальцев мягко подцепил прилипшую влажную прядь, убирая её с пылающей щеки девушки. Его пальцы на секунду задержались на её коже.        — Том, — тихо произнес Волдеморт. — Меня зовут Том.       Анкея судорожно всхлипнула и рефлекторно отвернулась, зарываясь лицом в подушку, словно загнанная собака, ищущая пятый угол в пустой клетке. Имя ударило под дых. До тошноты привычной показалась и обстановка: опять эта кровать, удушающий запах чужой магии, и она, зависшая над пропастью между спасительным небытием и агонией возвращающегося сознания.       «Том, посмотри... у неё кровь!»       «Не смей. Произносить. Это имя»       Простое, пугающе человеческое имя, спрятанное за вычурным титулом тёмного мага.       Разгадка не принесла облегчения — напротив, внутренности скрутило спазмом дурноты. Выходит, как минимум Вальбурга, а то и все Пожиратели с самого начала ведали, кто скрывается под маской? Ни один из этих благородных лордов, ни один из её мнимых товарищей не обмолвился и словом. Сколько ещё тайн хранили стены Мэнора? Анкея сомневалась, что хочет выяснять их точное количество.       Зато теперь ей известно имя мужчины, которого она отчаянно целовала и столь же исступлённо пыталась уничтожить. Грандиозный прогресс.       — Как забавно, — прохрипела она и слабо усмехнулась. — Последний раз, когда я слышала это имя, за ним последовал Круциатус. Опять выводили меня, чтобы залезть в голову? Валяйте.       Девушка снова прерывисто вздохнула. Тяжелые изумрудные портьеры едва заметно подрагивали от сквозняка, а пламя в камине давно погасло, оставив после себя лишь горстку серого, остывшего пепла. Спальня казалась склепом.       — Вам всё равно не нужно моё «да», Том.       За спиной раздался раздражённый вздох. Анкея медленно перевернулась, подминая под себя измятое покрывало. Её воспаленные, покрасневшие глаза встретились с его напряжённым силуэтом. Она больше не чувствовала ни жажды мести, ни спасительной ненависти. В душе выжженным полем чернела пустота и тотальная, парализующая усталость — неизменные спутники каждого их столкновения.       — Мне казалось, я ясно дал понять, что это не так, — отозвался он отрешённым тоном.       Его рука плавно скользнула вперед, обхватывая её запястье — там, где еще недавно пульсировала сила снятого им артефакта. Он принялся отмерять её пульс, пренебрегая магией, словно тактильный контакт был необходим ему самому. Алые глаза сканировали лицо француженки, пытаясь нащупать границы её вменяемости.       — Я не причиню тебе физического вреда. Я повторял это неоднократно. Твоя память столь же коротка, как и твое терпение.       Дыхание со свистом вырывалось из её груди, горячие слёзы бессилия прокладывали влажные дорожки по вискам, впитываясь в шёлк наволочки. Анкея попыталась выдернуть руку, но затем безвольно обмякла под напором его крепкой, но удивительно бережной хватки. Словно и не его ядовитые слова резали её по живому всего пару минут назад.       Она отвела взгляд к высокому окну, где на темнеющем небе сиротливо проступали первые острые звезды. Сколько они сражались друг против друга? Час? Два? Вечность?       — По Вашим заклинаниям этого было как-то не заметно, — прошептала она пересохшими губами. — Да и по браслету тоже.       — Кольцу, — поправил он. — Ты напала на меня первая. Забыла? Я просто защищался... — маг изумлённо покачал головой, словно не веря, что ему приходится произносить эти слова, — от своих же собственных проклятий, которые лично с Долоховым изобрёл пятнадцать лет назад. Не поделишься секретом, откуда ты — женщина, появившаяся в моей жизни всего два месяца назад — можешь их знать?       Девушка молча перевела на него расфокусированный взгляд. В рубиновых радужках, расплывающихся в пелене её слез, сейчас не было ни единого привычного язвительного отблеска. Лишь глубокая складка между бровей выдавала непонятное напряжение. Казалось, он уже ведал ответ, но почему-то упрямо хотел услышать признание из её уст.       — Насколько глубоко ты залезла в память к Антонину? — тон Лорда стал требовательнее.       — Научили меня им! Что такого? Я только подправила воспоминание о нашей дуэли. Клянусь, — она попыталась вытереть лицо свободной рукой, но лишь жалко размазала грязь с ладони по бледной щеке. — Так что... выдало меня?       Волдеморт замолчал на мгновение, пытаясь определить градус честности в её сломленном состоянии; его челюсти крепко сжались. Не найдя признаков лжи — или решив сделать вид, что поверил, — он наконец убрал пальцы с её пульса и опустил кисть на зелёное покрывало рядом со своим бедром.       — Если не брать в расчет абсолютную неправдоподобность того процесса исцеления, который ты ему вложила? Траектория шрама. В его фальшивых воспоминаниях твой луч ударил под одним углом, а плоть на его груди рассечена под совершенно другим. Анатомия травмы выдала тебя с головой. Детская ошибка, Анкея.       Она зябко подтянула колени к груди, задумчиво теребя подол испачканной юбки. Её все ещё била мелкая дрожь, и потеря ненавистного, но такого нужного тепла от его касания в этой выстуженной спальне сейчас ощущалась до физической боли остро.       — И часто Вы разглядываете Антонина без рубашки? — шпилька прозвучала жалко из-за пересохшего горла. — Что, выучили наизусть все его шрамы и каждый раз роетесь у него в голове, чтобы выяснить, откуда взялся свежий? Или так впечатлились моим грандиозным успехом на дуэли, что решили лично посмотреть, как мне это удалось?       Волдеморт проигнорировал провокацию. Небрежным жестом он взметнул пламя в камине, призвал хрустальный стакан и наполнил его водой, молча протягивая ей. Анкея с трудом оперлась на локоть, принимая стакан. Он внимательно наблюдал, как она дрожащими, непослушными руками жадно пьет ледяную влагу, пока половина ручьями стекает по подбородку и шее, пропитывая воротник блузки.       — Я исследовал его разум по другой причине, — холодно отрезал он. — Скажем так, тебе просто не повезло, что я наткнулся на этот пласт памяти.       Она вытерла рот тыльной стороной кисти, поставила хрусталь на столик и вновь изнемождённо откинулась на мокрую подушку.       — Зачем рылись?       — Не твоё дело.       — Вот и поговорили. Исчерпывающе.       В комнате повисла тяжелая тишина. Анкея безучастно смотрела на мерцающие в вышине звёзды, Волдеморт — на неё.       А как теперь, кстати, следовало его называть? «Мой Лорд» казалось чересчур официальным титулом для человека, перед которым она — скрипя зубами от его правдивых слов — чуть не опустилась на колени. Подобный пиетет теперь звенел фальшью, учитывая, что его предложение — то ли дар, то ли изысканная ловушка — всё ещё незримо висело в холодном воздухе комнаты.       Именовать его Томом было бы логично, став она женой. В конце концов, сложно представить женщину, величающую мужа по титулу в интимном полумраке постели. Но короткое, непритязательное имя, состоящее из одного резкого, как выстрел, слога, никак не вязалось с его подавляющей сущностью. Оно ложилось на язык непривычно, словно чужеродный осколок. К тому же, здесь, в её постели, сейчас он находился сугубо номинально.       Анкея гадала: как долго придется привыкать к этому звуку? И кем был этот Том? Тщательно скрываемым пережитком прошлого или единственной подлинной гранью его души? Она кристально ясно осознала, почему он когда-то нарек себя Волдемортом. Псевдоним определённо являлся какой-то целью. Но что именно выжгло в нем человека, оставив лишь безупречный, ледяной парад величия? Был ли он иным в те далекие годы, когда лицо еще не превратилось в застывшую маску аристократического превосходства? Или же монстр всегда, с первого вздоха, таился в глубине души маленького мальчика, дожидаясь своего часа?       Какую фамилию он стер из истории? И кем на самом деле был тот юноша, чей призрак иногда проглядывал сквозь холодные рубиновые глаза?       Мысли путались, голова болела. А из-за чего, собственно, они начали ссориться? Что конкретно послужило спусковым крючком для этой катастрофы? Память буксовала, выдавая лишь обрывки ярости, от которой хотелось отмыться.       — Простите, — промямлила она.       Маг едва заметно нахмурился, склонив голову набок. Признание, сорвавшееся с её уст, кажется, озадачило его не меньше, чем её саму.       — За что конкретно ты просишь прощения, Анкея?       — За зал. Что разгромила его.       — Ты атаковала моего соратника, безжалостно перекроила его сознание, лгала мне, глядя в глаза, а после — попыталась меня убить... И сейчас ты сокрушаешься об испорченном интерьере? — его глаза сузились, превратившись в две раскалённые щели.       Анкея почувствовала себя невообразимо ничтожной и нелепой. Однако, как ни странно, чувство вины за содеянное — кроме уничтоженной мебели — в ней напрочь отсутствовало.       — Да, — тихо отозвалась она, пряча лицо в сгибе локтя. — Простите. В остальном сами виноваты — судя по кольцу, Вас это всё ни капельки не смутило. Должна же в женщине быть загадка?       Том едва заметно усмехнулся, видимо, оценив её дерзость. Он откинул голову на резной столб кровати и прикрыл веки, скрестив руки на груди. Спорить он не стал, как не стал и продолжать изнурительный допрос.       — Вопрос времени, — пробормотал он так тихо, что слова почти растворились в мягком треске оживающего камина.       Анкея замерла, невольно подстраивая свое рваное дыхание под его размеренные, глубокие вздохи. Он определённо чувствовал себя в её спальне как дома (что технически было правдой) и уходить не планировал. Его бледные кисти, ритмично вздымающиеся вместе с грудной клеткой, сохранили на себе грязные следы их недавней стычки, что казалось кощунством на этой безупречной коже. Вдоль тыльной стороны ладони, как раз там, где тускло мерцал металл, змеилась тонкая угольная отметина — след её проклятия. Но Лорд игнорировал рану с величественным безразличием, свойственным лишь богам или безумцам. Или же бережно хранил её, как первый подлинный трофей их мучительной близости.       Девушка перевела взгляд на стакан, бережно наполненный с помощью его магии, затем обратно на мужчину. Пламя за спиной создавало ореол, в котором он перестал быть тем чудовищем, каким его видели остальные. В золотистом сиянии он снова казался бесконечно усталым и... до боли человечным.       В обволакивающем полумраке Анкея внезапно увидела очертания именно Тома, а не Волдеморта.       Том был тем мужчиной, чьи интонации — глубокие, бархатные — превращали сухие политические хроники в упоительные саги, которые хотелось слушать вечно, затаив дыхание. Том был тем, кто терпеливо препарировал её природу, а затем накидывал на дрожащие плечи свою тяжёлую мантию, когда она захлёбывалась отчаянием от их совместных открытий. Том обещал Лоренсу оберегать её — и до сих пор неукоснительно соблюдал это обещание, укрывая в своем убежище от штормов внешнего мира. Именно Том вжимался в неё всем телом, требуя губ с нетерпением, в котором сквозила подлинная жажда, пока его ладони уверенно очерчивали линии её фигуры.       И этот Том действительно ни разу не причинил ей физической боли. Как и обещал.       Люди боялись его дара приносить смерть, не осознавая, что истинный ужас таится не в палочке и не в проклятиях. Он жил в редкие минуты его близости — там, где сердце сжималось сильнее, чем перед гибелью. Потому что теперь, разглядев эти мимолетные проблески человека в монстре и познав вкус его губ, Анкея поняла: конец от его руки был бы самым милосердным исходом.       Всё это время Том был здесь — прямо перед ней. И, к её безмерному удивлению, он позволял себя видеть.       «Я обеспечил тебя защитой, кровом и завтраком, который ты, судя по пустым тарелкам, поглотила с изяществом оголодавшего оборотня. Тебе мало?»       Её уставший взгляд вновь скользнул к его искалеченной руке. К кольцу. К черному следу ожога. Захотелось исцелить его — не из жалости, а из странной, новорожденной потребности позаботиться. Том ведь уже всё осознал. Украшение, которое он столь великодушно снял, было прямым тому доказательством. Он понял её силу, её суть, но не воспользовался слабостью, оставаясь в ожидании.       Но исцелить его означало коснуться разума. Попытаться разглядеть, что скрывается за маской ледяной отстраненности. Убьёт ли она двух зайцев одним выстрелом? Станет ли эта крошечная рана проводником в его потаенные мысли? Или же она наткнется на нечто пугающее, если вообще сумеет что-то пробить? Сработает ли это с окклюментами его уровня? Неизвестно.       Пришлось признать горькую истину: она всё еще катастрофически мало понимала себя саму. И единственный путь к истине лежал через доверие к нему.       Согласие на магический брак внезапно предстало перед ней как единственно верное, почти спасительное решение. Так она сможет опутать Тома сетью обязательств, заставить дать обеты, продиктованные её правилами, а не волей Лоренса. Связав их судьбы священными узами, она получит хотя бы иллюзию контроля над ним до конца его дней. Ритуал она проведет лично — чтобы ни одна лазейка не осталась открытой.       Она точно сошла с ума.       Анкея медленно, стараясь не спугнуть хрупкое мгновение, приподнялась на локтях. Её рука, слабо дрожащая от пережитого шока, потянулась к его ладони. Девушка коснулась кончиками пальцев черного следа, оставленного собственной яростью. Кожа была горячей, пульсирующей.       — Почему Вы сняли кольцо? — прошептала она, и её голос, очищенный от ненависти, прозвучал в тишине спальни подобно интимному признанию. — Кажется, самое время его использовать.       Том не открыл глаз, но Анкея почувствовала, как под её пальцами мгновенно окаменели его мышцы. На бледном, очерченном лишь умирающим золотом камина лице проступило сложное, нечитаемое выражение.       — Как? Хочешь теперь и на мне свою кровь протестировать? — язвительно приподнялся уголок его рта, но в этом жесте скользнула необъяснимая горечь.       — Лгать не буду — хочу. Но сначала я хочу выйти за Вас замуж. Считайте это... супружеским долгом.       Веки мага дрогнули и медленно распахнулись. Он задумчиво изучал изможденную девушку, которая, едва удерживаясь в сидячем положении, продолжала нежно сжимать его запястье.       — Ты боишься, — холодно констатировал он и заправил прядь пропитанных солёной водой волос ей за ухо; его взгляд потяжелел. Запачканные пальцы чуть задержались у виска, но маг поспешно опустил руку. — И потому согласилась стать моей.       — А Вы? Предлагаете мне это из великого и светлого чувства любви? — Анкея слабо, печально улыбнулась. Том ответил коротким, сухим смешком, от которого в её груди болезненно кольнуло. — Не могу сказать, что боюсь конкретно Вас, Том. Скорее, я опасаюсь того, что Вы сотворите со мной, когда узнаете все мои тайны. Хотите изучать меня? Пожалуйста. Я пойду навстречу любым Вашим исследованиям, ведь я и сама жажду познать свою суть. Но дайте обет. Обет охранять меня... от самого себя. Вы прекрасно понимаете, о чём я.       Его алые глаза сузились. Он вбирал в себя её слова, её отчаянную дерзость, которая непостижимым образом пробивалась сквозь тотальное физическое истощение. На мгновение в спальне повисла тяжелая тишина, нарушаемая лишь сбитым дыханием француженки. А затем Том снова усмехнулся. Просить защиты от него у него самого — это было абсолютно в её духе.       — Обет, — задумчиво, словно пробуя слово на вкус, повторил он. — Неслыханная наглость — ставить мне условия. Впрочем, я и не ждал от тебя смиренной покорности. Полагаю, в качестве свадебного подарка я могу пойти на эту уступку. Но сначала тебе нужно вымыться и, ради Салазара, поспать. Завтра утром мы возвращаемся в Мэнор.       Анкея закусила губу, качнувшись на смятых простынях. Завтра. Мэнор. Там как раз будет Лоренс. У неё появится шанс отлучиться и подчистить память брата о воспоминаниях про Дары, если такие у него, конечно, имеются.       — Ритуал требует свидетелей, — ровно пояснил Том, неверно истолковав её растерянность. — Да и мне необходимо подготовить соответствующие бумаги и... уладить кое-какие детали.       Он плавно поднялся с постели. Короткий, небрежный взмах длинных пальцев с зажатой в них палочкой — и дверь, ведущая в прилегающую ванную комнату, беззвучно отворилась.       Вслед за этим до слуха девушки донесся шум тугих струй, ударивших о дно купели, а в стылом воздухе спальни заструился теплый аромат лаванды. Дикий контраст между мужчиной, который час назад безжалостно швырял в неё смертельные проклятия, и тем, кто сейчас с хозяйской заботой набирал ей ванну, вызывал жесточайший когнитивный диссонанс.       Анкея уже собиралась обессиленно кивнуть и сползти с матраса, как вдруг её взгляд зацепился за его действия. Том подошел к массивному стулу у камина. Его пальцы, всё еще хранящие следы грязи и пепла после их битвы, неторопливо расстегнули серебряные застежки тяжелой верхней мантии. Он снял её и аккуратно перекинул через резную спинку. Плотная темная ткань легла тяжелыми складками, оставляя совершенно недвусмысленный территориальный маркер.       Покидать эти покои на ночь он явно не планировал.       Сонливость как рукой сняло. Анкея во все глаза уставилась на его широкую спину, обтянутую лишь тонкой тканью рубашки.       — Вы... остаетесь здесь? — хрипло выдавила она. Рука метнулась к столику, схватила недопитый стакан с водой, и девушка жадно сделала глоток, чувствуя, как щеки заливает краска.       Том невозмутимо потянулся к оставленной мантии, бережно вынул из кармана то самое изумрудное украшение и взвесил его на ладони.       — Учитывая, что мы без пяти минут связаны магическим браком, я счел логичным разделить с тобой спальню. Мне же нужно выяснить, не храпишь ли ты по ночам? Иначе придется расторгнуть помолвку — сплю я крайне чутко, — он притворно вздохнул, хотя в рубиновых глазах плясали откровенно издевательские искры. — А пока... пойду в свое крыло. Мне тоже необходимо привести себя в порядок после твоего эффектного покушения на мою жизнь.       Он направился к выходу из спальни, на ходу небрежно расстегивая верхние пуговицы рубашки.       — Предложил бы принять ванну вместе в целях экономии времени, — бросил он через плечо. — Или как совместное омовение в качестве прелюдии к брачному обету. Уверен, древние магические законы сочли бы это весьма убедительной демонстрацией наших намерений. Но, боюсь, учитывая твой сегодняшний нестабильный настрой, мне стоит опасаться второй попытки убийства. А умирать так глупо в столь юном возрасте я не планирую, как бы тебе этого ни хотелось.       От шока и возмущения Анкея поперхнулась водой. Поставив стакан обратно, она судорожно натянула на грудь край зеленого покрывала.       — Боитесь меня? Это прекрасно, — фыркнула она, отводя взгляд к пылающим поленьям. — Но я обойдусь. Предпочитаю топиться в гордом одиночестве.       Том снисходительно цокнул языком. Уже взявшись за ручку входной двери, он остановился и обернулся к ней.       — Когда закончишь плескаться и строить коварные планы в пене, — произнес он требовательно, — приходи ко мне в крыло. В кабинет. И постарайся не заставлять меня ждать.       Анкея нахмурилась, еще крепче вцепляясь в ткань.       — Зачем? Вы же сами только что сказали, что мне нужно поспать.       — Поспишь. Но перед сном нам предстоит кое-что сделать.       — Кое-что сделать? — она выгнула бровь, стараясь вернуть голосу прежнюю холодную твердость, хотя сердце забилось быстрее. — Неужели Вы настолько нетерпеливы, что решили закончить начатое в зале прямо сейчас? Боюсь, мои кости не выдержат продолжения банкета на этих простынях, какими бы благими ни были Ваши намерения.       Том замер у порога. На его лице заиграла широкая, почти мальчишеская улыбка. Он медленно облизал губы, и Анкея бесцеремонно за этим проследила.       — Не льсти себе, — парировал он с дерзкой насмешкой. — В твоем нынешнем состоянии ты уснешь на второй минуте этого увлекательного процесса. А развлекать самого себя, пока моя будущая жена пускает слюни в подушку — ниже моего достоинства. Мои намерения на сегодня куда прозаичнее и... полезнее для тебя.       Он чуть склонил голову, изучая её лицо, и во взгляде мелькнуло искреннее удовлетворение.       — Но если тебе так отчаянно хочется думать о чем-то порочном — не смею ограничивать твою фантазию. Это, по крайней мере, возвращает твоим щекам здоровый цвет.       Девушка почувствовала странный укол разочарования, густо замешанного на облегчении.       — Тогда что происходит? — она упрямо скрестила руки на груди поверх покрывала, пытаясь прочесть его непроницаемое лицо. — Что Вы опять от меня скрываете?       — Знаешь, — вкрадчиво протянул он, отзеркаливая её недавний ультиматум, — я, пожалуй, тоже дождусь официального заключения брака, прежде чем расскажу тебе об этом. Должна же в мужчине оставаться хоть какая-то загадка?       — Идите уже... мыться, — буркнула она, наконец стремительно соскальзывая с матраса. Ноги слушались плохо, и она едва не запуталась босыми ступнями в подоле перепачканной юбки. — Загадочный Вы мой.       Он усмехнулся и вышел, тихо прикрыв за собой тяжелую дверь.       Оказавшись в облаке пара, Анкея безжалостно стянула с себя одежду и швырнула её на пол. Ткань мягко шлепнулась на плитку, будто капитулировала раньше хозяйки. Девушка подошла к зеркалу над раковиной, полностью затянутому испариной, и провела по стеклу дрожащей ладонью.       И замерла.       Сначала она даже не поняла, что именно видит. Просто в отражении было что-то не так — крошечная, почти незаметная дисгармония, из тех, на которые женское нутро реагирует быстрее разума.       У правого виска, среди влажных, спутанных русых волос, безупречно и нагло серебрилась тонкая прядь.       Абсолютно седая.       Анкея сдавленно выдохнула, медленно подняла руку, подцепила прядь пальцами и поднесла ближе к глазам, будто надеясь, что та от стыда передумает и вернет себе прежний цвет.       Не вернула.       Её взгляд медленно опустился ниже, к оголённой груди, где тяжело и привычно покоился артефакт, скрывающий истинные увечья. Придётся накладывать больше косметических чар. Негоже будущей жене Тёмного Лорда ходить седой в двадцать восемь.       Но почти сразу её пронзила другая мысль — куда более пугающая. Том это видел. Не мог не видеть.       Он сегодня был слишком близко, слишком внимательно разглядывал её лицо, слишком медленно касался виска, когда заправлял волосы за ухо. Он заметил эту прядь. Он всегда замечал всё: чужую ложь, дрожь ресниц, смену ритма дыхания, малейшее колебание голоса — а тут целая серебряная нить, вспыхнувшая у лица.       И он ничего не сказал: ни единого слова, ни ядовитой шутки, ни ленивого замечания. Почему? Решил не добивать перед помолвкой? Сжалился над побежденной? Счёл одним из недостатков, на которые готов закрыть глаза?       Анкея нервно зажевала губу. Если бы он только знал, что седая прядь — наименьшая из её проблем.       Что следы от запястья уходят выше и дальше. Что под маскирующей иллюзией спрятаны вырезанные когда-то руны, уродливые шрамы и красный глаз. Что её настоящий, физический облик — пусть иногда и отдающий домовиком в простыне — совсем не та безупречно собранная версия, к которой он уже привык. Анкея до одури боялась того момента, когда его безжалостная натура столкнётся с тем, что она на самом деле прячет. Он говорил, что хочет изучить её тайны. Но захочет ли он изучать её тело, когда увидит его без прикрас? Когда вместо гладкой кожи найдёт память о чужой смерти и собственной ошибке?       Захотел бы Том присвоить её себе, если бы прямо сейчас иллюзия спала? Не Волдеморт. Не Тёмный Лорд. Именно Том — тот, который днём целовал её так, будто давно этого жаждал и наконец перестал себе запрещать. Тот, который уже видел её слабой, взъерошенной, зарёванной — и не отшатнулся.       А если бы увидел по-настоящему? Если бы её отметины и алый глаз посмотрели на него в ответ — он отвёл бы взгляд? Или, наоборот, подошёл бы ближе?       Анкея медленно опустила руку и сжала кулак.       Горячая вода смыла с неё пот, копоть, липкий шок и часть тяжелых мыслей. Осталась лишь сонливость, слабость и та тягучая, ленивая чувственность, которая всегда приходила на смену смертельной опасности. Но внутри всё равно зияла звенящая пустота, ощущавшаяся до странного остро. Такие вещи не смываются за один вечер. Однако тело, по крайней мере, перестало быть полем боя и вновь обрело человеческие очертания.       Когда она выбралась из ванны, растёрлась пушистым полотенцем и высушила волосы магией, камин уже прогрел спальню так, что босым ступням было приятно ступать по ворсу ковра.       У шкафа она остановилась всего на секунду. Пальцы почти машинально вытянули с полки знакомую струящуюся ткань. Та самая красная шёлковая сорочка с тонкими бретельками и изящным кружевом на декольте. Именно в ней она когда-то имела неосторожность прокрасться в библиотеку Мэнора посреди ночи и впервые нарваться на неформального Волдеморта. Ну конечно. Раз уж сегодняшний вечер окончательно решил превратить её жизнь в бульварный роман, следует хотя бы одеться в соответствии с жанром.       Впрочем, чтобы не выглядеть так, будто она добровольно несёт себя ему на блюде — да и просто чтобы не замёрзнуть в сквозняках коридора, — поверх сорочки девушка набросила плотную чёрную мантию.       Шагая босиком по толстым коврам их этажа, Анкея лениво размышляла о его словах.       «Кое-что сделать». В его исполнении это могло означать что угодно. Ритуал. Допрос. Бумаги. Шантаж. Чрезмерно академичный разврат. Или всё вместе, потому что Том, как выяснилось, вообще любил совмещать несовместимое.       Дверь в кабинет, куда она не так давно побоялась пробраться, была приоткрыта. Внутри оказалось тепло. Не парадно. Не ледяно. Совсем не похоже на помещение, где строят великие и чудовищные планы, или на аскетичный кабинет Мэнора. Тяжёлые тёмные панели на стенах, как в зале, высокие книжные шкафы, тусклый блеск старых корешков и массивный письменный стол, рассекающий комнату пополам, словно граница между здравым смыслом и всем, что начиналось по ту сторону. Камин дышал ровным золотым жаром, отбрасывая на зелёный ковер мягкие полосы света. В воздухе смешались запахи пергамента, чернил, древесного дыма, свежевымытого тела, чего-то терпкого, мужского — и, к её удивлению, огневиски.       И сам Том-Волдеморт-Тёмный-Лорд (или любая другая его ипостась) в этой обстановке выглядел особенно опасно.       Он стоял у стола, чуть склонившись над бумагами: свежий после душа, в тёмных шёлковых брюках и домашней мантии, небрежно запахнутой ровно настолько, чтобы сводить с ума, но оставлять ему возможность притворяться, будто ничего подобного он не планировал. Влажные волосы были зачесаны назад не до конца, пряди у висков ещё казались темными от воды. На ключицах и шее мерцали мелкие капли, и в тёплом свете огня его кожа приобрела мягкий золотистый оттенок.       Анкея остановилась на пороге и окинула его взглядом без малейшего стыда, едва сдерживая порыв присвистнуть. Организм внезапно сообщил, что в целом-то он уже забыл про все невзгоды и готов использовать стол, как и планировалось когда-то — совершенно не по назначению. После сегодняшнего дня играть в невинность было бы просто неуважением к проделанной работе.       Том, видимо, почувствовав, как она мысленно снимает с него мантию, поднял голову. Его взгляд скользнул по её лицу, на миг задержался у правого виска — едва заметно, но достаточно, чтобы подтвердить догадку. Он действительно видел седину. И вновь промолчал. Затем алые радужки без стеснения опустились ниже. По влажным волосам. По чёрной ткани. По тому, как в разрезе мелькнул алый шёлк выше колена. И обратно вверх — медленно, откровенно, уже не делая вид, будто смотрит нейтрально.       Он помнил эту сорочку.       И, судя по тому, как дрогнула линия его челюсти, помнил слишком хорошо.       — Ты долго, — ровно произнес он.       — Я приводила себя в состояние, приличествующее невесте, — отозвалась Анкея, прикрывая за собой дверь. — Это, знаете ли, требует усилий. Я бы провела в ванной ещё час, если бы не Вы.       — Тебе это ни к чему. Садись, — лишь бросил маг, кивая на кресло по ту сторону стола, и чуть отошёл. — И пей. Много.       Пелена похоти слегка спала с её глаз. Анкея внимательнее оглядела столешницу, и брови поползли вверх: чуть поодаль от интересующего её полуголого силуэта стояла пузатая бутылка огневиски, а рядом — пустой стеклянный флакон из-под непонятного зелья. Хрустальный бокал был всего один. Она что, умерла и попала в рай?       Девушка недоверчиво взглянула на свои ладони.       «Десять. Я не сплю».       Ещё лучше.       Она обогнула стол, проходя так близко, что уловила свежий аромат его кожи. Том чуть повернул голову ей вслед. Не отстранился. Но и не позволил себе лишнего движения — только пальцы, лежавшие на краю столешницы, едва заметно сжались.       Делаж покосилась на своеобразный натюрморт. «Пей». Это сейчас была просьба Тома или приказ Волдеморта? В любом случае, дважды повторять не требовалось.       — Решили споить меня для раскрепощённости? — с подозрением протянула она, изучая взглядом пустой флакон. — Там яд? Веритасерум? Амортенция? — девушка принюхалась к воздуху над столом. — Нет, точно не она. Если, конечно, моя амортенция теперь не пахнет виски.       Вместо ответа Том небрежным взмахом палочки сдвинул бумаги в сторону. Он плавно оперся бедром о край стола, оказываясь прямо перед ней, и потянулся за бутылкой. От этого ленивого движения полы его мантии разошлись чуть шире, открывая вид на рельефную грудь и дорожку тёмных волос, исчезающую под поясом шёлковых брюк. Анкея невольно сглотнула, её взгляд прилип к косым мышцам, напрочь стирая из головы все остальные мысли.       Воспользовавшись её заминкой, маг наполнил бокал янтарной жидкостью и уверенно вложил его прямо в левую руку француженки, которая уже была нагло протянута, чтобы коснуться тела. В правую он сунул перо, а перед ней легла стопка чистого пергамента. На его руке раны от проклятия уже не было.       — Ставь сегодняшнюю дату — шестнадцатое декабря. И пей.       Анкея фыркнула, послушно сделала глоток, поморщившись, и подняла глаза на мужчину, всё ещё не до конца понимая происходящее. Горло приятно обожгло. Тепло мгновенно разлилось по пустому желудку, отдаваясь в кончиках пальцев, и окружающий уют стал ещё гуще, ещё мягче, ещё опаснее. Том выглядел предельно серьёзно. Как профессор. Полуголый, красивый профессор. Будь такие в Ильверморни, она, возможно, и не сбегала бы с уроков.       — Брачный контракт? Завещание? — Делаж даже не попыталась скрыть широкую улыбку. — Или будете читать мне лекцию, а я конспектировать? А потом оставите на отработки-и-и?       Он сложил руки на груди, отчего ткань мантии натянулась на плечах, и на его лице заиграла снисходительная усмешка.       — Да, я пошёл ва-банк и решил жениться на тебе ради наследства. Буду чёрным вдовцом, — сухо отозвался Лорд, наблюдая, как она делает третий, затем четвёртый глоток. Анкея облизала губы и тут же завертела головой в поисках сигарет, словно точно зная, что они здесь есть. — Ты первый человек за долгое время, который так беспечно хлещет что-то из моей руки, не удосужившись проверить содержимое. Даже не знаю, стоит ли мне беспокоиться на этот счет. Но, кажется, какое-то доверие ко мне у тебя всё-таки появилось.       Она ничего не ответила, и маг, тихо вздохнув, левитировал из ящика портсигар (заботливый какой), бросив его перед ней. Девушка рассмеялась, отложила перо, вытащила сигарету и, призвав с ладони огонь, прикурила.       Первый вдох вышел сладким, тягучим. Запах гвоздики смешался с виски, с теплом кабинета, с его подавляющим присутствием и шёлком, скользящим по коже. Взяв бокал, она откинулась глубже в кресле, выпуская к потолку тонкую струю дыма, и на мгновение показалась самой себе ожившей картинкой из чьей-то порочной фантазии. Красивая женщина среди старых книг, огня и тяжёлой дубовой мебели; в алом, с бокалом в руке, с распущенными волосами и таким видом, будто этот кабинет давно принадлежит ей не меньше, чем ему.       Том смотрел на неё, не скрываясь. Его взгляд медленно прошелся по её босым ступням, утопающим в ворсе ковра, по тонкой щиколотке, колену, бедру, на котором разошлась черная ткань, поднялся выше — к груди, к шее, к пальцам с сигаретой, к губам, хранящим вкус виски. И остановился на глазах. Почти сразу Анкея почувствовала приятное, расслабляющее покалывание, побежавшее от затылка по венам.       Она медленно слизнула с нижней губы каплю алкоголя.       — Что? — лениво спросила она. — Вам не нравится, как я смотрюсь в Вашем кресле?       — Напротив, — ответил Том после короткой паузы. — Именно это мне и не нравится.       Делаж чуть улыбнулась.       — Какая чудовищная формулировка. Пугающе честная для Вас.       — Рисовать умеешь? — внезапно сменил тему он.       — Очень плохо. А что, хотите, чтобы я написала Вас с натуры? — Анкея окинула его многозначительным взглядом. Виски на пустой желудок определённо уже ударил в голову, причём на удивление быстро.       — Сомневаюсь, что у тебя хватит таланта передать всё в должной мере.       Она поперхнулась дымом от этой прямолинейности, к которой всё никак не могла привыкнуть. Вспомнилось, в каком виде он восседал днём на диване — рисовать там и впрямь было что. Глаза невольно задержались на линии пояса.       Девушка покряхтела, затушила сигарету о край хрустальной пепельницы, снова взяла перо, окунула его в чернила и занесла над пергаментом, прицениваясь к пропорциям:       — Я думала, мы договорились повесить дома мой портрет. Но такого красивого мужчину грех не разместить рядом. Так что мы делаем?       Что-то в сказанном заставило его насмешливый взгляд дрогнуть и смягчиться. Том зачем-то шагнул ближе, вертя в длинных пальцах тисовую палочку.       — Сначала ты опишешь мне свой сон про мать. А потом ответишь на пару вопросов о своей жизни. Ничего особенного. Совмещаем приятное с полезным, дорогая моя.       Её рука дрогнула, и чернила сорвались с кончика пера, расплываясь на белом листе жирной чёрной кляксой. Анкея тяжело сглотнула и уставилась на пятно. В дрожащем свете канделябров чернота на миг показалась алой. Уютное тепло кабинета разом перестало быть безопасным. Привкус гвоздики на языке начал горчить. Седая прядь у виска словно потяжелела, артефакт на груди сделался ледяным, а под рёбрами тупо и знакомо заныло то место, куда всегда били любые разговоры о маме.       — Мерзавец, — горько усмехнулась девушка, снова переводя взгляд на пустой флакон, когда до неё наконец резко дошло. — Вы меня соблазнили.       Том аккуратно забрал бокал из её напрягшихся пальцев, отставил его на стол и плавно опустился на корточки перед креслом. Двумя пальцами он аккуратно обхватил её подбородок, заставляя поднять голову. Красные глаза — внимательные, уже без капли игривости или высокомерия — впились в её лицо.       — Алкоголь с сывороткой правды дает удивительный результат на окклюментах.