Глава 36. Лилии и Плюмерии

      «Исцеление от страдания возможно лишь при условии, что мы переживем его полностью»,

Марсель Пруст, «В поисках утраченного времени»

      — Почему просто не спросили? — обиженно спросила Анкея, смотря на его фигуру у своих ног. — Опустить Вы передо мной вот так пораньше, я бы с радостью всё поведала. Зачем эти фокусы?       — Алкоголь поможет ослабить окклюменцию, сыворотка даст мне оценить достоверность твоих невероятных рассказов, а потом в ход пойдёт моя легилименция. И уж поверь, ни одна мысль не ускользнёт от меня.       Девушка ахнула и возмущённо попыталась встать с кресла, но Том резко положил руки поверх её ног и припечатал её в сидячем положении.       — Сидеть. Кажется, ты жаждала изучить себя? Или исследовательский пыл угас? — обманчиво ровно произнес он. Его пальцы скользнули ниже, подбираясь под подол красного шёлка, и неожиданно очертили чувствительные впадинки под её коленями. — Этим мы сейчас и займемся. Ты сосредоточишься на нужных мне воспоминаниях, проговоришь их и запишешь на пергамент. А я тем временем посмотрю, что именно рождается в твоей голове. У меня есть одна теория, и если она подтвердится, я поделюсь ей с тобой.       Его губы дрогнули в усмешке.       — После завтрашнего ритуала, разумеется.       — Если Вы продолжите так меня трогать... — Анкея облизнула губы, следя за очередным движением его рук под красным шёлком, — то боюсь, сосредоточиться мне будет трудновато. По крайней мере, не на том, что от меня нужно. Если, конечно, целью не является увидеть на пергаменте новый выпуск «Руж» с Вашим участием?       Том перехватил её потемневший, затуманенный взгляд. Он резко отдернул руки, словно только сейчас осознав, что бессознательно оглаживал её кожу, раздраженно выдохнул и выпрямился. Скрестив руки на груди, он прислонился бедром к столу.       Пока что коктейль из виски и Веритасерума давал совершенно не тот эффект, на который он рассчитывал.       — Помнишь, как во время собрания ты мысленно назвала меня извращенцем? — произнёс он с убийственной серьёзностью.       Анкея фыркнула, довольно закивала и вальяжно откинулась на спинку кресла.       — Был грешок.       — Я думаю, что твоя окклюменция работает на инверсии, — маг подался вперед, вглядываясь в её раскрасневшиеся щёки. — Обычно волшебникам требуется усилие, чтобы возвести ментальную стену. Тебе же, судя по всему, требуется колоссальное напряжение, чтобы её приоткрыть, потому что твои барьеры подняты абсолютно всегда. Если прямо сейчас я коснусь поверхностного слоя твоего разума на уровне мыслей — при условии, что ты расслаблена и не пытаешься защищаться, — я не увижу ровным счетом ничего. Даже обрывков мыслей. Посмотри мне в глаза и просто подумай о чём-то, что хочешь мне сказать.       — Откуда такие выводы? — она скептично нахмурилась. — Свечку держали?       — Пытался залезть в твою голову достаточное количество раз, чтобы понять это, — бессовестно парировал Том, подхватывая со стола палочку. — Делай, что велено, и покончим с этим. Я устал дышать табаком.       Анкея послушно исполнила каприз и тут же ощутила тонкое присутствие чужой магии. По барьерам Том не бил — лишь ювелирно скользил вдоль незримой преграды, видимо, пытаясь нащупать хоть малейшую трещину.       В её отуманенной алкоголем голове закружился калейдоскоп уморительных, колких дерзостей, которыми так хотелось одарить мужчину напротив. Мимика выдавала её с головой: она то тихонько прыскала в кулак, то хмурилась, закусывая внутреннюю сторону щеки, то вдруг густо краснела, не в силах выбрать самую острую реплику.       Ни одна из этих гениальных мыслей до адресата так и не долетела, растворившись на кончике языка.       — Пустота, — сухо отрезал маг, разрывая контакт. — Ничего. Хотя по твоей мимике мне очевидно, что в голове сейчас форменный балаган, который ты действительно не пытаешься скрыть.       Он на мгновение замолчал, задумчиво прокручивая палочку между пальцев.       — Для любого легилимента ты покажешься мертвой изнутри, Анкея. Со стороны это выглядит так, будто сознания у тебя нет вообще, — в его голосе не было издевки, лишь клинический интерес исследователя. — Непроницаемая стена — твоё естественное состояние. Полагаю, тогда, в зале, я перехватил твою реплику лишь потому, что ты вложила в неё колоссальный эмоциональный импульс, тем самым пробив собственные, выстраиваемые годами щиты или через зрительный контакт случайно применила на мне легилименцию — то есть буквально швырнула эту мысль мне в голову, а не просто позволила её прочесть у себя.       Анкея тяжело вздохнула. Том снова будто читал лекцию самому себе. Алкоголь в крови и его бархатный, размеренный баритон действовали усыпляюще. Веки неумолимо тяжелели, взгляд начал бесцельно блуждать по корешкам книг на полках.       Заметив это, Том сощурился и резюмировал куда жёстче:       — Ты так отчаянно хотела назвать меня извращенцем, что пробила свои барьеры. Очень в твоём стиле.       — Полагаю, Вам остается лишь молча завидовать, — сыто протянула она и тихо икнула, заставив Тома закатить глаза. — Годы изнурительных медитаций, знаете ли….       Девушка с трудом выпрямилась и достала вторую сигарету. Глубоко затянувшись, она подпёрла рукой потяжелевшую голову и мутным взглядом посмотрела на мужчину. Том выглядел напряжённо.       — Когда ты родилась?       Её губы расплылись в пьяной ухмылке, пока пальцы стряхивали серый пепел мимо хрустальной пепельницы.       — Двадцать первого марта тысяча девятьсот тридцатого года. Прямо в день весеннего равноденствия. А что? — Анкея демонстративно огляделась, в поисках драгоценной змеи. — Уже прикидываете, какой подарок вручить, чтобы потом эффектно его отобрать после драки?       — Ну разумеется. Триумф жизни над смертью. Очередной символизм в твоей биографии. Мать, полагаю, родилась в ноябре?       — Да, — фыркнула она. — Угадали.       — А умерла?       Француженка крепко стиснула челюсти. Дым с тихим шипением вырвался через ноздри. Что-то в его препарирующем, лишенном даже тени сочувствия взгляде заставило желудок скрутиться в ледяной узел.       — Тоже в ноябре, — деревянным голосом ответила она.       — Запиши, — он коротким кивком указал на чистый пергамент.       Том задумчиво наблюдал, как она нехотя перехватывает перо и выводит под датой уродливые, дерганые буквы. Затем маг снова взялся за бутылку, до краев наполняя её бокал, придвинул хрусталь к самому её лицу, почти касаясь клюющего носа. Это заставило её взбодриться.       — Пей. И пиши дальше. Что произошло потом? Рассказывай про дни, когда их не стало.       Его длинные пальцы вновь сомкнулись на рукояти палочки. Незримое острие магии уперлось прямо в центр её сознания.       — Я... всё как в тумане, если честно, — тихо и сбивчиво начала Анкея. Хмель и сыворотка безжалостно размывали границы реальности, язык заплетался. Рука на автомате заскребла пером по бумаге. — Пять часов... я узнала только через пять часов, когда нас с Лоренсом экстренно выдернули из Шармбатона. Сухая весточка от тётки директрисе мадам Бастьен. Я помню, как рыдала. Малая северная гостиная. Он лежал там. На бархатном постаменте...       Она замолчала, погрязнув в вязкой трясине прошлого. Перо с тошным скрипом вычерчивало кривые контуры гроба и цветов.       — Там всегда было холодно, но Инес наложила мощнейший Стазис, чтобы... чтобы тело не... — Анкея судорожно сглотнула. — Всё занавесили чёрным бархатом. Зеркала, окна, даже портреты предков. И запах... Мерлин, этот запах. Вы знаете, как пахнет смерть под Стазисом? До одури несло белыми лилиями, горьким церковным ладаном и... — она болезненно сморщилась, словно трупный смрад прямо сейчас ударил ей в ноздри. — И кровью.       — Кровью? — тихо переспросил Том, подаваясь ближе. Давление в её голове мгновенно возросло, превращаясь в тупую боль.       Анкея зажмурилась.       — Вы знали, что лилии не способны перебить запах крови? Как бы их ни было много. А я попыталась. Я помню, как вытащила этот чертов цветок из вазы... хотела положить ему на грудь. Укрыть его. Защитить хоть так. Я уже занесла руку над телом. Но зашёл Лоренс. Он просто мягко обнял меня со спины и увел... утащил накачивать успокоительными, пока я не перестала кричать.       Она резко открыла глаза, жадно сделала огромный глоток виски и уставилась на свой рисунок. С желтоватого пергамента на неё смотрела жалкая мешанина ломаных линий — маленькая, сломанная фигурка девочки на коленях перед гробом в море мертвых цветов. А там, где должно было быть лицо отца в гробу, чернела жирная, растекающаяся клякса. Бездонная дыра вместо головы.       — А мать? Что случилось в день, когда ты увидела её тело? — голос Тома прозвучал чуть резче. Он не сводил с неё палочки и обжигающего взгляда. Рисунок и заметки оставил без комментариев, лишь взглянул на него с гримасой, полной презрения.       Видимо, рисовать у неё выходило действительно отвратительно.       — Мы остались дома. В школу уже не вернулись — даже дураку было ясно, что мама не выживет, — Анкея дрожащими, непослушными пальцами перевернула лист на чистую сторону. Спрятать. Лишь бы не видеть эту кляксу. Острие пера снова яростно впилось в бумагу, а чужая магия — в её виски. — Прошло два долгих месяца... А за ночь до того, как её не стало, мне приснился кошмар. Она стояла в абсолютной, глухой темноте. Или... это был багровый свет? Не помню... Главное, что она была вся в крови. Целиком. Истерзанная. Тянула ко мне свои руки... изрезанные до белых костей. На лице — сплошное кровавое месиво из гематом. Шея, запястья... И она всё повторяла, кричала мне, что нельзя никому дать использовать меня так, как использовали её. Что бы это ни значило...       Анкея бездумно, маниакально ставила мелкие штрихи. Она вырисовывала контур хрупкого женского тела, методично, шрам за шрамом, покрывая его уродливыми порезами. С каждым новым росчерком её тихая и пьяная истерика набирала обороты. Перо рвало пергамент, как лезвие — кожу.       Вместо чернил лист вдруг начали пропитывать горячие капли. Внезапные слёзы прорвали плотину, непрерывным потоком катясь по бледным щекам, падая прямо на израненный силуэт матери, размывая его в грязное, жалкое пятно.       — На следующее утро гробов в гостиной стало два, — тихо произнесла она и замолчала.       Пальцы побелели, сжимая гладкое древко пера так, что оно грозило треснуть. Капля чернил сорвалась с кончика и упала на тыльную сторону ладони, словно трупное пятно. Она сделала ещё один судорожный глоток и зажмурилась, умоляя видения исчезнуть.       — Они даже не сочли нужным разбудить меня. Я спустилась к завтраку. Тётя Инес, Лоренс... они сидели и ели чертовы тосты. Пили свой утренний чай. С серыми, стеклянными лицами. Как у папы в гробу. И только после завтрака, вытерев рты салфетками, они соизволили сказать, что мамы больше нет.       Анкея рвано усмехнулась, резко вытирая щёку от слёз — не помогло. Призраки прошлого, которых Том так безжалостно вытащил на свет своей легилименцией, больше не желали оставаться за барьерами. Алкоголь не помогал, только перенаправлял боль из головы куда-то в быстро бьющееся и такое хрупкое в данный момент сердце. Туда, где среди руин того, что она когда-то любила, еще теплилась жизнь. Мир вокруг стремительно терял краски и звуки, схлопываясь до размеров этой пульсирующей раны в груди.       — А потом я пошла в гостиную. Ноги были ватными, я не чувствовала пола... И вот, рядом с папой... стоял второй гроб. Открытый. И там лежала она. С широко открытыми глазами. — Анкея страшно рассмеялась, захлебываясь собственными слезами и переходя на хрип. — Домовики напялили на нее глухое закрытое платье. Зачесали волосы волосок к волоску... Всё чинно, как подобает нашему гнилому сословию! Они пытались скрыть этот кровавый кошмар на её коже своими жалкими, слабенькими чарами. Но я видела. Я видела каждый её порез. Все гематомы — точно как в моем сне. Разорванное мясо. Точно такие же уродливые раны... по всему её прекрасному телу.       Она снова всхлипнула, отчаянно мотая головой, и горько, обреченно подытожила:       — Прямо как у меня.       В кабинете повисла тишина. Давление в висках стало физически невыносимым, но Анкея продолжала свой монолог:       — Её глаза были мутными, — одними губами прошептала она, уставившись в пустоту. — Они смотрели словно на меня... Я потянулась, чтобы закрыть их. Чтобы она перестала на меня смотреть...       Её дрогнувшая рука зацепила чернильницу. Та с тяжелым стуком опрокинулась. Чёрная жидкость нефтяной волной хлынула на столешницу, неумолимо расползаясь повсюду: на исписанный пергамент, на её бледные руки, капая на колени и впитываясь в зеленый ворс ковра.       — Не знаю, почему никто не закрыл ей глаза до меня... Почему они оставили её так?! Но я не смогла. Я просто не смогла...       Анкея бессильно уставилась на стол, абсолютно не обращая внимания на стоявшего справа мужчину. Пепельница рядом внезапно издала жалобный треск и раскололась пополам. Следом змеиными трещинами пошло толстое стекло бутылки. Её магия билась в истерике вместе с ней.       — Я не смогла коснуться... мёртвой мамы. Я до смерти испугалась, — её пустой, стеклянный взгляд безотрывно следил за черными каплями, падающими со стола.       Медленно, словно в трансе, она подняла перепачканные чернилами дрожащие ладони к лицу. Легилименция наконец пробила последнюю, самую глубокую брешь в её сознании, вытаскивая наружу концентрированный, первобытный ужас. Девушка зажмурилась, пытаясь спрятаться от этой ментальной пытки.       — Меня просто вывернуло наизнанку. Прямо туда, на этот их грёбаный парадный траурный бархат. Лилии снова не помогли. Я стояла на четвереньках, давилась собственной рвотой, соплями, слезами и сдирала ногти в кровь о ковер. А потом прибежал Лоренс. Увидел это убожество. И оттащил меня за шкирку, как паршивую собаку, чтобы я больше не смотрела на этот труп! Снова запер в своей комнате и вливал в меня зелья... — боль стала невыносимой в одно короткое мгновение. — Хватит... Пожалуйста, хватит! Мне больно!       Делаж резко дернула головой, пытаясь сбросить невидимые оковы. Красные, выгоревшие дотла глаза, в которых не осталось ни капли осмысленности, лишь чистая, животная мольба, встретились с непроницаемым взглядом Тома.       Но его рука была пуста — палочка лежала на столе.       И вдруг… кап.       Анкея опустила взгляд.       Привычный запах табака, пергамента и виски исчез — его мгновенно сожрал густой, удушливо-сладкий металлический смрад. Чёрная жидкость на её коже вдруг перестала быть холодной.       Она потеплела.        Ожила.       Её рваный вдох распорол тишину кабинета. Девушка оцепенела, вглядываясь в свои поднятые, трясущиеся ладони.       «Десять. Я не сплю.»        С её скрюченных пальцев густыми, тяжёлыми каплями срывалась вовсе не тушь.       Липкая, обжигающе горячая, глянцево-багровая влага текла от кончиков ногтей по запястьям, безжалостно въедаясь в тонкий шёлк сорочки, оставляя страшные следы на коленях и ковре.       Никаких чернил не было.       Её руки были по локоть в крови.       Щёку вдруг неприятно стянуло. Анкея моргнула, и влага, скопившаяся на ресницах, сорвалась вниз. Она физически почувствовала, как густая капля прокатилась по скуле, оставляя за собой липкую дорожку. Опустив безумный взгляд чуть ниже, она увидела, как эти тяжелые, густые слёзы срываются с её подбородка и разбиваются о бледную кожу ключиц, расцветая на ней свежими алыми кляксами.       Она плакала кровью.       — Что Вы сделали? — почти беззвучно, на одном прерывистом выдохе спросила она. — Что это?       Том внимательно следил за её истерикой, не пытаясь вмешиваться. А затем его взгляд внезапно зацепился за её левый висок.       Ещё мгновение — и он плавно сделал шаг вперёд, будто пытаясь не спугнуть оленя, который наверняка блуждал сейчас где-то по острову. Холодная рука сомкнулась вокруг её запястья, вторая же — теперь уже с палочкой — легла на талию, помогая подняться с кресла, пока девушка, задыхаясь, не могла отвести взгляд со своих окровавленных пальцев.       Но на кровь он, казалось, не обращал внимания вообще, словно было что-то ещё более важное в происходящем.       — Достаточно, — он прижал её к своей оголенной груди и взмахнул палочкой. — Умница.       Рывок — и вот они уже в знакомой спальне, а точнее — в прилегающей ванной.       — Что со мной? — Анкея подняла на Тома пустой, стеклянный взгляд, силясь перекричать оглушающий шум льющейся в ванну воды.       Её била крупная, непрекращающаяся дрожь. Девушка почти осела на холодную плитку, но он успел перехватить её, удерживая на весу.       — Что Вы со мной сделали? — сорванным шепотом повторила она.       — Дал волю твоим демонам. Потом скажешь спасибо, — голос Тома прозвучал непривычно глухо, словно затянутый пеленой. Он тоже тяжело дышал; под её сведенными судорогой пальцами его грудь вздымалась загнанно и порывисто. Он опустил взгляд на её перепачканное тело. — Давай всё это смоем.       Она замотала головой, задыхаясь в приступе паники. Красный шёлк сорочки, насквозь пропитанный ледяным потом и иллюзорной кровью, намертво прилип к телу. Он стягивал ребра, словно удавка палача, казался грязным, инородным, физически удушающим.       — Мне... нужно снять... — просипела Анкея, глотая ртом воздух.       Её мокрые, непослушные пальцы бездумно заскребли по тонким бретелям. Она дергала ткань, царапая собственные ключицы, но чем отчаяннее пыталась справиться сама, тем очевиднее становилось — сил не осталось даже на то, чтобы просто раздеться.       — Я сам, — твёрдо сказал Том.       Анкея слабо дёрнула плечом, инстинктивно, как загнанный зверек, пытаясь сохранить контроль над тем малым, что у неё осталось — над собственной наготой. Пальцы судорожно метнулись к груди, нащупывая холодный металл медальона.       — Нет! Я... я сама. Пожалуйста.       — Ты едва стоишь на ногах, — отрезал Том. Длинные пальцы снова уверенно перехватили её трясущиеся запястья, убирая их от ткани. — Если ты считаешь, что это первый раз, как я увижу твоё тело, то ты ошибаешься. Успокойся.       Том не стал медлить. Его движения были лишены как излишней деликатности, так и малейшего намека на похоть. Пальцы подцепили влажный шёлк на её плечах и потянули вниз.       Ткань соскользнула на плитку, шлепнувшись бесформенной алой лужей, и оставила Анкею абсолютно нагой. Инстинкт и здравый смысл требовал сжаться, скрестить руки на груди, спрятать свою уязвимость, но тело отозвалось лишь тупой тяжестью. Не так она хотела предстать голой перед своим будущем мужем в первый раз. Не в крови, не дрожащей как банный лист, не смотря на него с таким выражением лица, будто умоляя добить её.       Анкея стояла перед ним абсолютно уязвимая в своём горе.       От человечской гордости не осталось ничего.       От женской — тоже.       Перед ним стояла не та острая на язык аристократка, стрелявшая колкостями в коридорах Мэнора. От неё осталась лишь изломанная, полупрозрачная тень в неверном свете свечей. Тонкая паутинка синеватых вен под полупрозрачной кожей, острые выступы ключиц и болезненные тени под ребрами — вся её уязвимость была выставлена напоказ. В разметавшихся по влажной спине русых волосах тускло поблескивали нити ранней седины, сейчас окрашенные в багровый.       Взгляд Тома изменился. Он не отвернулся. Напротив, алые глаза начали медленное, пугающе внимательное восхождение по её телу.       Его ладонь поднялась не сразу.       Сначала он будто сам удержал себя: едва заметно напряглись пальцы, дёрнулась жилка у виска. Потом всё же коснулся.       Тыльной стороной пальцев — почти невесомо — он провёл по её плечу, проверяя, не рассыплется ли она от более ощутимого прикосновения, потом коснулся крутого изгиба её бедра, вызвав у Анкеи судорожный выдох. Том медленно, словно пробуя на ощупь то, что завтра по праву магии станет принадлежать только ему, провел ладонью выше. Большой палец скользнул по впалому животу, обрисовывая линию талии. Подушечки длинных пальцев принялись невесомо пересчитывали её ребра, оставляя на коже фантомные ожоги.       Затем его ладонь скользнула к груди. Он не сжал её, а лишь провел раскрытой ладонью по небольшому, тяжело вздымающемуся от загнанного дыхания полушарию, обрисовывая форму, изучая текстуру мурашек на её коже, ловя ритм бьющегося в панике сердца. Его глаза, потемневшие от этого интимного акта присвоения, поднялись к её лицу. Пальцы скользнули по ключице, направляясь к шее, где висел феникс.       Он определённо чувствовал все её шрамы. И не говорил ни слова.       — Не снимайте, — голос Делаж сорвался на жалкий хрип.       Пальцы мага замерли в миллиметре от цепочки. Резкая линия его плотно сжатых челюстей дрогнула. Он медленно поднял глаза, встречаясь с её выгоревшим взглядом.       — Подождёт до завтра, — тихо ответил Том. Отпустив её, он проверил температуру воды в ванной и молча, с пугающим терпением подал ей руку, предлагая опору. — Залезай.       Она робко, неуклюже перешагнула высокий бортик, цепляясь за его предплечье, как за спасательный круг. Горячая вода сомкнулась вокруг икр, обжигая озябшую плоть. Анкея опустилась на дно, обхватив колени руками, спрятала лицо и отчаянно, беззвучно зарыдала, растворяя свое безумие в горячем паре.       Том сел на край мраморной ванны, небрежным, скользящим движением закатывая рукава чёрного халата. Он взял кусок мыла и твердо, но поразительно осторожно перехватил её тонкие запястья, вытягивая их из воды.       — Смотри.       Она заставила себя открыть глаза. Под струей воды, под жестким, но бережным давлением его пальцев, втирающих мыло в её кожу, страшные багровые пятна начали бледнеть. Они стекали по её рукам в кристальную воду не кровью, а обычными мутными, серыми разводами чернил.       Никакого алого оттенка.       Никакого запаха железа.       Только аромат мыла, пара и чернил. Реальность медленно возвращалась на место.       Убедившись, что её руки чисты, а безумная пелена в глазах сменилась тусклым осознанием реальности, маг выпустил её запястья. Он тяжело поднялся с бортика. Анкея ждала, что он уйдет, оставив её одну собирать себя по кускам, или начнет язвить по поводу её сумасшествия и слабости.       Но он сделал иное. Том отступил на шаг и повернулся к ней спиной.       Опёрся прямыми руками о края мраморной раковины, опустив голову, давая себе секунду на передышку. Широкая спина, обтянутая тонкой тканью халата, выглядела напряженной. Он не ушёл, не оставил её одну наедине, но и не позволил себе перейти ту невидимую черту, которую сам же установил.       Анкея посмотрела на его отражение в большом зеркале над раковиной.       Его глаза были прикованы не к собственному отражению — к ней. К воде, в которой безвольно покачивались влажные пряди её волос. К её дрожащим рукам, бессмысленно скользящим по ключицам, пока она ополаскивала шею не из желания смыть грязь, а лишь потому, что отчаянно нуждалась хоть в каком-то действии, пока его тяжелое присутствие заполняло собой каждый кубический дюйм тесного пространства. Он смотрел, как её рваное дыхание медленно выравнивается, как обжигающая влага усмиряет крупную мышечную дрожь. Анкея зачерпнула воду ладонями, слабо растирая её по плечам, и скользнула ниже, к влажно поблескивающей от мыльной пены груди.       Зрачки Тома в зеркале расширились, почти полностью поглотив радужку. В его немигающей фиксации не было банального животного вожделения, которое она ожидала увидеть в глазах мужчины, наблюдающего за голой девушкой — только собственническое созерцание того, как каждый тяжёлый вдох в груди поднимался с всё спокойнее и спокойнее не вопреки, а благодаря его присутствию рядом.       И всё же он не шелохнулся.       Лишь спустя бесконечно долгую минуту напряжение в его челюсти дрогнуло. Он медленно, с видимым усилием отвел взгляд. Резко выкрутив вентиль, Том подставил ладони под холодную струю, методично и долго смывая с пальцев и груди чернила.       Убедившись, что Анкея дышит ровно и её взгляд прояснился, он развернулся и молча вышел, тихо притворив за собой дверь. Он оставил её наедине с горячей водой и запотевшим зеркалом, в которое она так и не решилась взглянуть, панически боясь увидеть там чудовище, но точно зная, что одно из них только что осторожно умыло ей руки.       Когда Анкея, кое-как высушив волосы, выскользнула из ванной, плотно обмотанная полотенцем, чтобы найти замену безнадежно испорченной сорочке, Том уже полулежал на кровати, методично внося записи в потертый чёрный ежедневник (и оставалось лишь молиться, чтобы это был не её личный дневник). Его халат покоился поверх ранее оставленной на кресле мантии, а потому в тёплом свете камина он предстал ей совершенно с обнажённой грудью. И если бы не парализующее чувство вины за произошедшее безумие, давившее на грудь, прежняя Анкея не упустила бы шанса задержать взгляд. Она бы изучила этот рельеф, возможно, даже бросила бы пару колких, провокационных комплиментов, скрывая за ними свое истинное волнение.        Но сейчас липкий стыд и выедающая кости усталость оказались сильнее. Втянув голову в плечи, она шмыгнула за спасительную створку шкафа, выхватила первую попавшуюся белую сорочку и трусливо метнулась обратно в ванную. Будто не этот самый мужчина досконально изучал каждый дюйм её наготы всего двадцать минут назад.       Француженка провела перед раковиной еще десять минут. Она ожесточенно втирала густой крем в бледные рубцы шрамов и тонкие полоски растяжек на бедрах. Глупое, иррациональное занятие. Словно сладковатый, удушливый аромат франжипани мог сотворить чудо и подготовить её истерзанную кожу к тому, что уже завтра он увидит её настоящую, без косметических чар. Алкоголь, выпитый ранее, так и не принес забвения. Хуже того — горячая вода и духота ванной комнаты разогнали его по венам с удвоенной силой. Комната качнулась, и Анкее пришлось мертвой хваткой вцепиться в края раковины, опустив голову, чтобы не осесть на пол.       Снова услышав её шаги, Том захлопнул тетрадь и отложил её на столик со своей стороны, туда же, где уже лежала его волшебная палочка и какой-то пустой фиал. Он сверлил Анкею нечитаемым взглядом, пока она, стараясь казаться незаметной, забиралась под тяжелое одеяло. Девушка отвернулась, подставив ему спину, которую всё ещё била мелкая дрожь — то ли от холода даже при горевшем камине, то ли от натянутых до предела нервов. Она сама уже не понимала. Лишь бы не встречаться с этими проницательными, алыми глазами, видевшими так много.       — На твоём столе зелье и чай. Выпей. Поможет от боли, — донёсся голос за спиной.       Тон не терпел возражений. Анкея нехотя приоткрыла один глаз, медленно выпутывая руку из спасительного кокона одеяла. На столике действительно слабо дымилась тонкостенная фарфоровая чашка, источая горьковатый аромат успокаивающих трав, а рядом примостился фиал с густой рубиновой жидкостью. Сильное, профессионально сваренное болеутоляющее. Забота, продиктованная его холодным расчетом — завтра ему нужна функциональная, покорная невеста, а не сломанная, бьющаяся в конвульсиях кукла.       И всё же, он подумал об этом.       Дрожащими пальцами она дотянулась до стекла, зубами выдернула корковую пробку и залпом, морщась от резкого, вяжущего вкуса на корне языка, проглотила зелье. Запив его несколькими глотками обжигающего чая, она почувствовала, как искусственное, алхимическое тепло почти мгновенно начало расползаться по грудной клетке, гася пульсирующую боль в висках и расслабляя сведенные судорогой мышцы шеи.       — Спасибо, — прошептала она в темноту. — Спокойной... ночи.       Том не ответил.       Она снова легла, глубже зарывшись лицом в подушку. Но сон, несмотря на смертельную усталость и действие трав, не шел. Оголённый разум продолжал лихорадочно, по кругу цепляться за обрывки вскрытых воспоминаний и этот фантомный, тошнотворный запах крови.       Матрас за спиной мягко прогнулся. Небрежным взмахом руки Том погасил камин, погружая комнату в густые тени, и устроился удобнее. Расстояние между ними на огромной кровати было достаточным, чтобы избежать случайных касаний, но Анкея обнаженными нервами чувствовала жар его тела сквозь слои ткани и прохладный воздух. В спальне повисла тяжелая тишина, нарушаемая лишь предсмертным потрескиванием углей да ритмичными ударами ночного дождя по высоким стеклам.       — Повернись ко мне, — низко выдохнул он.       — Зачем?       — Мне надо кое-что проверить.       Анкея нехотя повернулась на другой бок, превозмогая ломоту мышц и накатившее стеснение, от которого не спасало натянутое до подбородка одеяло.       Том был безмятежен. Лунный свет аккуратно падал на его лишённое эмоций лицо, а красные глаза, так часто горевшие вечным просчётом и яростью, сейчас не выдавали ничего кроме человеческой усталости. Ей нравилось, когда она видела его таким.       Таким... Томом.       Анкея бы могла даже на мгновение поверить, что просто делит ложе с обычным красивым мужчиной, ставшим ей женихом, в которого она влюбилась в самых что ни на есть романтических обстоятельствах. Но тело продолжало дрожать от прошедших событий, а его глаза всё так же смотрели выжидающе.       Романтикой тут не пахло.       Но от Тома почему-то пахло кровью.       Лилии никогда не могли заглушить запах крови.       — Ближе.       Она придвинулась ещё ближе. Настолько, что её сбитое дыхание теперь опаляло его ключицы. И когда она замерла, тёплая ладонь внезапно легла на её щеку. Анкея вздрогнула от неожиданности, но большой палец мужчины властно, хотя и без грубости, приподнял её подбородок, заставляя смотреть прямо на него. Девушка судорожно сглотнула и прикрыла глаза в инстинктивной попытке защититься.       — Открой глаза и расслабься, — тихо скомандовал он. — Я только проверю твои барьеры.       Девушка повиновалась. И когда она встретилась с ним взглядом на расстоянии одного единственного вдоха, она почувствовала прикосновение его легилименции. Она длилась недолго и почти не чувствовалась.       Спустя пару минут он плавно вынырнул из её головы с едва заметной и удовлетворенной тенью улыбки на губах. Большой палец с задумчивым трепетом очертил линию её скулы, пока взгляд — выдававший, что мужчина сейчас находился глубоко в чертогах собственного гениального разума — блуждал по её лицу, словно он заново переписывал её черты в своей памяти.       На мгновение взгляд подёрнулся дымкой, когда он заправил непослушную прядь за её левое ухо. Его рука скользнула ниже, и кончики пальцев, едва касаясь кожи, потянули край одеяла вниз, обнажая хрупкую линию плеча, бледную в лунном свете.       — Прогресс налицо, — что-то подметил он. — Ты хорошо справилась. Умница.       — И что же Вы нашли в моей голове? — горько и слабо улыбнулась девушка. — Поделитесь?       Том покачал головой. Подушечки его пальцев начали медленное, мучительное скольжение от тонкой бретели белой сорочки вниз, к сгибу её локтя. Он тактильно считывал каждую мурашку, каждый мимолётный спазм её мышц, наслаждаясь тем, как его касание вытесняет ночную прохладу.       — Сказал же: всё самое лучшее оставлю до завтра. Но да — моя гипотеза подтвердилась. Только скажи мне, Анкея... — он хищно склонился вперед, почти касаясь её носа своим, — откуда в гостиной было взяться запаху свежей крови... если твой отец пал от Авады?       Времени на осмысление Том не дал. Его губы накрыли её рот — властно, жестко и уверенно, намертво запечатывая невысказанные вопросы, липкий страх и подступающую к горлу новую волну истерики.       Анкея судорожно выдохнула прямо в его губы и подалась навстречу. Её тело обмякло, тяжело и безвольно навалившись на него грудью. Она отчаянно цеплялась за единственное, что сейчас было реальным: его сбитое дыхание, обжигающий жар кожи, прохладные пальцы, скользящие по её щеке.       Сперва казалось, что даже это не спасет — но по мере того, как его ладонь крепче ложилась на её спину, оглушающий гул паники в голове начал медленно отступать. Осталась лишь мышечная дрожь и спасительная тяжесть одеяла. Анкея вцепилась в мужчину, силясь стереть границу между их телами, между собственной агонией и предложенным спасением. Тонкий шелк сорочки казался смешной преградой между её бьющимся в истерике сердцем и его ровным, безжалостно спокойным пульсом. Ей хотелось врасти в него, растворить собственное изломанное «я», забить пульсирующую под ребрами пустоту чем-то грубым, плотским и осязаемым.       — Плюмерия, — Том глухо выдохнул, уткнувшись носом в ложбинку между её шеей и плечом. — Подходящий для тебя аромат. Знаешь, что он означает?       — Бессмертие? — слабо, надломленно усмехнулась она. Спина рефлекторно выгнулась дугой, когда его влажный язык мазнул по пульсирующей точке за её ухом.       — Соблазн. А в некоторых культах — божественную красоту, — он потянул вниз лиф её белой сорочки, обнажая напрягшуюся грудь. Шершавая подушечка большого пальца мазнула по затвердевшему соску, а затем горячая ладонь собственнически сжала его, вырывая из горла девушки тихий, откровенный всхлип. Бедра Тома инстинктивно подались навстречу, без слов выдавая, как сильно этот звук ударил по его нервам. — Когда-то я был в Индонезии. Видел женщин с этим цветком. Над левым ухом его носят те, кто уже связан клятвами. Над правым — те, кто жаждет быть поглощенными страстью.       — Решили перенести лекции в постель? Я жила там. Я знаю местные обычаи.       — И ты носила его? — Том одним плавным движением стянул непослушную ткань сорочки до её талии. Его длинные, не знающие сомнений пальцы скользнули к её бедру, задирая подол шёлка и медленно, мучительно нежно поглаживая внутреннюю сторону бедра.       — Иногда. Для красоты.       — Неужели? — его губы изогнулись в ухмылке, прежде чем снова смять её рот. — И над каким же ухом?       Том не торопился, но в каждом его выверенном движении сквозило тяжелое предвкушение шторма. Он пробовал её на вкус, чуть отстранялся, словно проверяя границы её податливости, и тут же возвращался, проникая языком глубже, вытравливая из неё остатки воли. Чем отчаяннее она вжималась в него, тем более требовательными становились его ласки.       Раскаленные мысли Анкеи гасли, вымывались сладким жжением внизу живота. Она изо всех сил цеплялась за его терпкий, мужской запах, лишь бы перебить им запах железа.       — Вас ведь всё равно не устроит ни один из ответов, да? — прошептала она в его губы.       — Возможно. Но мне нравится представлять тебя с этим цветком в волосах.       — В седых или русых? — горько бросила девушка.       — В любых.       Когда его пальцы сомкнулись на её шее, большой палец властно лег под челюсть, Анкея не вздрогнула. Напротив — она подалась вперед, подставляя горло, в немом призыве сжать хватку, прекратить этот затянувшийся кошмар её существования.       От этого движения в боку отозвалось тупой болью. Она дёрнулась едва заметно, но Том почувствовал. Поцелуй на миг ослабел. Его губы соскользнули к уголку её рта, потом к щеке, к виску, будто он пытался понять, где именно ей больно. Анкея не дала ему остановиться — подняла лицо сама, нашла его губы снова, слишком быстро, слишком послушно, слишком жалко.       Маг замер. Всего на полсекунды, но именно эта крошечная заминка выдала его с головой. В Томе почему-то отсутствовала та беспечная, животная самоуверенность, с которой обычные мужчины ныряют в женскую слабость, принимая её за приглашение. Он касался её так, словно каждый спазм её тела требовал математической расшифровки прежде, чем на него можно было ответить. Словно даже первобытное вожделение он считал недопустимой роскошью, если за ним не стоял абсолютный контроль над ситуацией.       Это было невыносимо. От этой осторожности хотелось разрыдаться.       Анкея потянула его за плечи на себя, заставляя нависнуть над ней. Она не хотела этой нежности.       Не сейчас.       Она уже исчерпала её лимит за сегодня.       Хотела, чтобы он заполнил собой всё пространство, вытесняя из её легких кислород, а из памяти — прошлое. Её колено скользнуло между его бедер, обтянутых шелком пижамных штанов, и она почувствовала ответное, живое напряжение его тела. Том издал низкий, едва слышный звук — что-то среднее между выдохом и низким стоном. Его ладонь наконец потеряла сдержанность: скользнув вниз, он грубо прижал её бедро к себе, а губы переместились на обнаженную шею, оставляя обжигающие, влажные метки.       — Если бы мы встретились там... я бы очаровала Вас? — её рука смело легла поверх его паха, накрывая твёрдый член через тонкий шёлк. Она почувствовала, как он рвано вздохнул. Девушка медленно провела ладонью по всей длине, сжимая пальцы, и Том содрогнулся, издав шипящий вздох сквозь зубы.       — Очаровала? — он резко перехватил её руку, вжимая её ладонь в постель, и приник к её уху. — Я бы искал тебя повсюду. В каждой проклятой параллельной вселенной. Положил бы на это жизни, столетия, вечность... Просто чтобы найти способ убить тебя еще в колыбели. Своими руками.       Он уткнулся лбом в её шею, и она почувствовала, как судорожно дернулся его кадык. Ночнушка скользнула вниз, жалким комом упав на пол — символ того, что защищаться больше нечем.       Ни ей, ни ему.              — Наверное, в любой другой вселенной именно я убил бы твою мать.       Его рука мёртвой хваткой сжалась на талии, и он тяжело вдохнул её запах.       — Просто чтобы никогда не встретиться с тобой.       Затем Том отчаянно и жёстко снова поцеловал её, но его руки всё ещё двигались целомудренно в своей сосредоточенности, исследуя ими изгиб плеча, впадинку у ключицы, текстуру невидимых шрамов на коже. И когда пальцы наконец коснулись её влаги, когда всё сопротивление окончательно выгорело, превращаясь в пепел, он едва слышно выдохнул:       — Но не в этой. В этой уже слишком поздно.       Анкея закинула голову, теряя связь с реальностью под его ласками, и вдруг почувствовала, как по вискам, затекая в уши, поползло что-то горячее и мокрое.        Потом ещё.       Она не сразу поняла, что это. Ей почудилось, будто это вода после ванной. Капли пота. Или та самая кровь, которой уже не должно было быть, но она всё равно преследовала её даже здесь, даже в темноте спальни, даже под его руками.       Его колено настойчиво раздвинуло её ноги, он подался вперед, вжимаясь в неё всем весом, и Анкея зажмурилась, стараясь не разрушить момент, стараясь казаться желанной, готовой, живой.       Но рывка, которого она так ждала, не последовало.       Дыхание, щекотавшее её ключицу, исчезло. Том замер. Он медленно поднял голову, посмотрел на неё затуманенным взглядом и стер со своей щеки какую-то влагу, испачкавшую его кожу.       — Ты... — слова застряли у него в горле.       Анкея распахнула глаза. Её правая рука инстинктивно метнулась к его локтю в немой мольбе не останавливаться, не оставлять её один на один с зияющей пустотой. Но маг молниеносным, жестким перехватом сомкнул пальцы на обоих её запястьях и безжалостно впечатал их в подушки.       — Довольно, — нахмурился он, непонимающе вглядываясь в её глаза. — Ты хоть понимаешь, что ты сейчас делаешь?       — Что... что я сделала не так? — её голос сорвался на хрип. — Том, пожалуйста...       Он раздражённо выдохнул, отпуская её руки и проводя ладонью по волосам. На его лице отразилась сложная гамма чувств: разочарование, горечь и почти физическое отвращение к ситуации.       И отстранился.       — Я видел много способов, которыми люди пытались купить мою милость или воспользоваться моим положением, — в похолодевшем голосе сквозила застарелая ядовитая обида. — Но я не ожидал, что спустя столько лет вновь увижу такую дешёвую попытку воспользоваться моим... телом. Имей хоть каплю достоинства, чтобы не превращать наше... наше завтра в попытку забыть твое вчера.       Только тогда до неё дошло. Она замерла, недоверчиво коснувшись пальцами своей щеки.       Кожа была мокрой от слёз.       Её слёз.       Они катились непрерывным, беззвучным потоком прямо на подушку и него, пока она пыталась изображать страсть.       — Я не собираюсь брать тебя в таком состоянии, — выговорил он тихо. — Мир и без того переполнен людьми, которым нужно твоё тело. Не пополняй их число моим именем.       Анкея сглотнула вязкую слюну и зажмурилась. Стало невыносимо, физически мерзко. От самой себя. От того, что ей читали нотации о гордости, пока она лежала абсолютно нагая, распятая на этой огромной кровати. От того, что она так глубоко провалилась в свой ад, что даже не заметила собственных слез.       — И вот здесь Вы проводите черту? — она издала каркающий, невеселый смешок и вытерла нос тыльной стороной ладони.       Девушка попыталась отвернуться. Закрыть лицо руками, сжаться в комок, закутаться с головой в одеяло — спрятаться от его препарирующего взгляда, но Том не позволил. С тяжелым, усталым вздохом маг сгреб её в охапку. Он властно притянул её к себе, вдавливая её голову в свою грудь и накрывая своим телом, словно щитом.       И плотина окончательно рухнула. Анкея снова зашлась в горьких, безутешных рыданиях. Какой это был раз за этот бесконечный, проклятый день? Она сбилась со счета. Каждый срыв бил наотмашь, вспарывая старые раны. И каждый раз она оказывалась перед ним обнаженной до самых костей.       — Простите меня, — выдохнула она в его горячую кожу, захлебываясь собственными словами. — Простите... простите меня.       Длинные пальцы, зарывшиеся в её волосы, едва заметно напряглись.       — За что именно, Анкея? — ровно спросил он после паузы.       Она судорожно покачала головой. Ответа не существовало. Или их было слишком много. За сегодняшний кошмар. За липкий страх. За эту постыдную, жалкую слабость. За то, что на несколько минут ей и правда захотелось использовать самого опасного мага Британии как бетонную стену, о которую можно разбить голову, лишь бы больше ничего не чувствовать.       — За всё, — прошептала она сорванным голосом. — Пожалуйста... не смотрите на меня. Не сейчас. Я не хотела... Просто эти лилии...       — Я знаю, — глухо отозвался Том после долгого, тяжелого молчания.       Анкея робко, медленно приподняла голову. Её ресницы слиплись от слез, щеки горели лихорадочным румянцем. Ей было до одури страшно смотреть ему в лицо — смотреть на того, чье эго она только что оскорбила, — но она заставила себя поднять взгляд. Том не отвернулся. Подушечкой большого пальца он стер влажную дорожку под её глазом. Потом ещё одну.       — Завтра наша помолвка, — произнес он с пугающей, отрезвляющей тихостью. — А не похороны твоего рассудка. Если ты продолжишь рыдать каждый раз, когда мы окажемся в постели, я начну принимать это на свой счет.       — Простите меня, — шепнула она в последний раз, почти неслышно.       — Спи, — отрезал Том, ставя точку. — Завтра долгий день.       Он потянул её за собой на подушки, укрывая их обоих тяжелым одеялом, но так и не выпустил из кольца своих рук. Он позволил ей вжиматься в него и выплакивать яд своего прошлого в его кожу, пока глубокий сон, вызванный зельем и абсолютным истощением, наконец милосердно не сомкнул её веки.