Выбор третий

…А теперь он опять стоял на перепутье. И что было делать? Он мог бы помочь Ире на операции — если бы перехватил её перед уходом, но время ушло, и к тому же замедленно гаснущий день его вдоволь измучил. В груди отдавалось биение непроходящей тревоги — как будто она и была его сердцем. Нет, Ира была его сердцем. Кривицкий вздохнул и направился к ней в кабинет — благо тот оставался открытым ему. Как и все эти месяцы, верно? Он не сосчитал бы, какое количество дней и часов ожидал здесь любимую женщину: маясь ли от небольшого волнения даже беспочвенно, нагло устроившись в кресле начальницы или уснув на диванчике. Ира всегда была рада, когда находила его у себя, это точно. Такой уголок для двоих, где они могли вволю беседовать или молчать — что угодно. Смотреть друг на друга, не переживать ни о чём хоть секунду. Кривицкий не мог успокоиться, сесть и дождаться её по-привычному — что-то внутри его мозга стучало, зудело и грызло весь день, а сейчас вообще не смолкало. Его паранойя? Ну может быть. Только он так и не понял, на что Ира злится и что причинило ей боль. Никогда не подумал бы, что отрезвляюще и потрясённо услышит такое в свой адрес… Её телефон на столе притянул его остановившийся взгляд. Да, конечно, она оставляла его, когда шла оперировать; и даже только одна эта мысль, чтобы влезть туда, вряд ли похвасталась бы уважением к личным границам, высокой моралью… Кривицкий едва не схватил телефон, но затем отшатнулся, как вор, раздираемый муками совести; вот он стоял перед выбором — снова — и должен был ей доверять. Беспредельно. А может, и вовсе ослеп от тревоги и страха; ну кто там окажется? Сын? Поставщик? Или… Ира кому-то звонила. Он пару минут наблюдал, как она дожидалась ответа, сквозь щель в жалюзи, сквозь стекло, как какой-то преследователь, а не муж. Или доктор, устало подумал он, доктор, который следит за её состоянием после аварии. Ира ведь скрашивала самочувствие, он это знал, он смотрел на неё, подмечая всё то, что она не показывала, что хотела бы скрыть — от него, от себя. Её боли в спине, ощутимые или почти незаметные, время от времени всё же случались — она замирала, пытаясь вдохнуть, переждать их и очень легко, без усилий, продолжить движение. Нет, он не мог оставаться в неведении. Пусть она отчитает его, и по делу. Конечно, пароль был известен ему — они с Ирой в их возрасте, с их нестабильным здоровьем и риском должны были знать эти вещи на случай… кошмара (он вздрогнул от мысли об этом); а тайн между ними давно уже не было. Пара пропущенных — это коллеги. В глазах почему-то двоилось; Кривицкий не сразу вгляделся в экран так, как следует, и различил резко бросившее его в оторопь мёртвое имя лишь через мгновение. Три исходящих. Не подключено. О, ещё бы звонок совершился! Он тотчас признал бы себя потерявшим рассудок… Себя или Иру? Кривицкий не знал, как ответить на это, и долго смотрел на экран, на котором светилось неправильное, но по белому — чёрным: Алеников.

***

Ира вернулась к себе в кабинет, потянувшись от слабости и облегчения: шутка ли — пару часов на ногах? Он бы мигом шагнул к ней, обнял её и усадил на диван, дал воды или что ей понадобится, если… если бы всё это было вчера. Расспросил бы в подробностях и принудительно вывел бы прочь из больницы, домой, пока не приключилось ещё что-то срочное, экстренное, неотложное. Он бы уснул с ней, оставив исполненный странностей день позади, и назавтра всё стало бы прежним. Но Ира открыла глаза, замерев в этом полудвижении. Взгляд из расслабленно-мирного сделался, впрочем, и не ядовитым, а только слегка уязвлённым и пристальным, не ледяным, а холодным — на большее ей не хватало ни сил, ни желания, как он надеялся. — Что ты здесь делаешь? — старая злость превратилась в едва подозрительный прищур. — Я ждал тебя. — Да? И зачем? — Ира вскинула бровь; забрала телефон со стола. А Кривицкий нахмурился: что ему делать с увиденным? Всё это время он думал над этим, и безрезультатно. — Скажи, что ты хочешь, Кривицкий. На этом закончим. «Зачем ты звонила по номеру умершего человека?» «Чего я не знаю, Ир?» «Что с тобой?» Он не хотел вновь идти на конфликт и напрасно допытываться, что к чему. В самом деле: сегодня им стоило выдохнуть. Вместе ли? Он уже не был уверен ни в чём. — Я хочу, чтобы… Чтобы всё было в порядке. С тобой, Ира. — Можешь не переживать, — она фыркнула. — Всё? Я могу быть свободна от вашего общества? Это звучало… прощанием. Выпроводить с глаз долой и не видеть, пока не придётся. До завтра. Всё было бы складно, да только куда его Ира, скажите ему, собиралась в ночи? Впору было поднять её и унести за собой… — Ты идёшь? — покосился он на её сборы. Она до сих пор оставалась в рабочем. И вот в её взгляде опять поднялось раздражение: — Слышишь меня? До свиданья, Геннадий Ильич. Всего доброго. Так перед носом захлопнулась дверь. Он моргнул; в голове всё смешалось. Её беспричинная злость. Наступившая ночь. Этот чёртов Алеников, не существующий, но отравляющий жизнь. — Ох, Геннадий Ильич… — и вдобавок Фаина, которая врезалась на впечатляющей скорости, выронив множество папок с бумагами на пол. Кривицкий склонился помочь этой нерасторопной и вечно взволнованной женщине. Дверь не скрывала чужих торопливых шагов — он по памяти очень отчётливо видел, как Ира внутри собиралась. Пальто, сапоги, её вещи, ключи… — Ох, Геннадий Ильич, — между тем продолжала Фаина. Заело её или что? — Мне же надо вам что-то сказать. Это важно. Весь день, как назло, ни присесть, ни отвлечься, мы с вами друг друга не видели… Нам бы минутку, но с глазу на глаз. Он и выслушал бы, но едва разогнулся, как Ира уже показалась снаружи. Закрыв кабинет и окинув двоих обступивших её нечитаемым взглядом, направилась по коридору до регистратуры — и к выходу. Этот чудовищный день был окончен. Гирлянда, повешенная вокруг стойки, мигала ей вслед с перебоями. Он лишь секунду раздумывал, прежде чем…