Выбор четвёртый

Он лишь секунду раздумывал, прежде чем ринуться следом за Ирой. Точнее — назад, в ординаторскую, за вещами, услышав Фаинино: «Что вы, Геннадий Ильич? На мороз? Да постойте же!». Пара мгновений, грохочущий стук изнурённого сердца, ключи, телефон — и обратно за ней, и вдохнуть глоток воздуха на повороте, но не обращать никакого внимания на пациентов, коллег и на что бы то ни было. Не до того. Снег кружился и нёсся в глаза обжигающим вихрем; он вспомнил, как так же искал её после сошедшей лавины и так же кричал: — Ира! — безрезультатно. Бежал по сугробам, как мог, и боялся всплывающих образов, неумолкающих мыслей — до смерти. И не раздавалось ни звука — одна белоснежная, заледенелая пропасть. — Ну что ещё? Ира. Потребовалось оглянуться и снова позвать её — чтобы найти совсем близко. Кривицкий не знал, как ещё не осел на ступени от переполняющих чувств. Почему принимал это так близко к сердцу, которое, может быть, только за день ослабело на год или два. Он едва улыбнулся ей тенью нормальной улыбки. — Какого ты чёрта опять увязался за мной? — вот теперь она точно была той же язвой, что раньше. — Ты здесь. — Да, Кривицкий, такси подъезжает, — из каждого слова сочился сарказм. Ну да Бог с ним. Он знал, как справляться с таким настроением Иры, ещё когда не был ей мужем; вернее, сейчас он им тоже фактически не был. Кольцо так и не появилось, а странный звонок — не покинул его головы. Что он делал, когда ещё не говорил ей, что любит, открыто? Когда вообще обходился без слов — и в конце попрощался с ней, думая, что навсегда… — Да, конечно, — шагнул к ней поближе, стряхнув с одного и другого плеча нерастаявший снег (только повод коснуться, ничем не оправданный жест, и она это знала, но не отстранилась). Машина мигнула чуть издали жёлтыми фарами. Ира, заметив её, устремилась навстречу. — И долго ты будешь плестись за мной? — Ну не бросать же тебя тёмной ночью, — он хмыкнул ей в тон. Это было похоже на странного толка игру: он не знал ни условий, ни способа выиграть в ней, ни ходов, облегчающих жизнь; он блукал в ней вслепую и только догадывался, что задумала Ира. Соперница или союзница? К вечеру он кое-как, но смягчил её непримиримость. Она не сбегала и не выставляла его — позволяла быть рядом и жалила колкими фразочками: — Ты забыл, что уже меня бросил? И неоднократно, Ген, правда же? Он проглотил всё, что мог бы сказать, и забрался в такси с нею вместе. Жена села так далеко, как сумела, но — слава её пробудившемуся здравомыслию — не возражала, и он приготовился к мирной и тихой дороге домой. Всё налаживалось? Впопыхах он оставил какие-то вещи, несясь за ней как оголтелый, и всё ещё не понимал, почему она несколько раз набирала Аленикова; но, возможно, какой-то знакомый Аленикова для чего-то связался с одним из последних контактов, а Ира нашла этот номер в пропущенных и перезванивала. Только разве Алеников был и в пропущенных?.. Снова гадая над этим, Кривицкий почти задремал и проснулся, когда их поездка окончилась. Только теперь, наблюдая за Ирой, вполглаза заметил и странно-знакомые стены когда-то родной для них многоэтажки… квартира в которой давно была продана, деньги — отправлены Павлову-младшему; воспоминания — это и всё, что осталось от старой жилплощади. Он проморгался, надеясь, что эта картина привиделась — закономерный исход идиотскому дню. Впрочем, нет, ему не померещилось. Ира уже уносилась к подъезду и не обернулась, как будто всё так и должно было быть. — Ты прости, Ир, но я уже не в состоянии в этом участвовать. Может быть, ты прекратишь свой спектакль и расскажешь всё по-человечески? — По-человечески, — передразнила она, — я тебе говорила отстать от меня, Гена. Ты не послушал. Теперь ты намерен вломиться в мой дом… — Да какой ещё дом, в самом деле! — повысил он голос, не в силах держать себя уравновешенно. Бред как он есть разворачивался на глазах, он хотел отключиться на несколько дней и очнуться уже по нормальному адресу, то есть в отцовской квартире, и чтобы все странности и недомолвки рассеялись. — Ты себя слышишь? Ты думаешь, что вот так просто туда попадёшь? Если я впал в немилость настолько, что жить со мной невыносимо, так и ночевала бы в Склифе, Ир, а не тащила меня и себя среди ночи куда тебе вздумалось! — Боже, какую же чушь ты несёшь, — это было последним, что Ира сказала ему на ступеньках — и скрылась внутри. Вот так просто. Он только на миг задержался под снегом, пытаясь найти в себе крохи терпения и не свалиться охваченным сном, а затем поспешил за ней следом — куда же ему было деться? И пусть он сейчас будет хмуро глядеть на финал этой крайне абсурдной игры, пусть они с Ирой поговорят на площадке, под дверью ли, но наконец-то всё выяснят. Пусть этот путь будет значить хоть что-то, что, видимо, было нельзя просто так обсудить; он готов и на это. И вот он действительно здесь очутился — они очутились. Та самая чёрная дверь. Номер 125. Это место, куда он пришёл с чемоданом и неизлечимым скелетом в шкафу, где остался не на ночь — на целую жизнь. С переездом их жизнь продолжалась не здесь, и любой человек с ясным разумом это бы знал… Ира не собиралась общаться с ним, как он надеялся. Ира копалась внутри своей сумочки и извлекла из неё — он прищурился — связку ключей. Он безмолвно глядел на неё, привалившись к стене. Умыв руки. Под сердцем тянуло, но он отмахнулся от этого, как от пульсации около глаз и висков. Он подумал, что, может быть, что-то не так. То есть — катастрофически. Ключ, разумеется, не подошёл. Ну конечно, он не подошёл, что за дикость! Пытаться вскрыть дверь чужим людям, как пара маньяков, орудующих, когда жертвы уже очевидно заснули… Кривицкий вздохнул и сумел второпях приподнять свою ношу, пока та ещё пребывала в растерянности. И — обратно: до лифта, до выхода, до темноты этой ночи. — Поставь меня… — пробормотала она, но не сопротивлялась. Похоже, ей было что переосмыслить. — Куда мы идём? — недовольно. Кривицкий опять отряхнул её плечи от снега. — Ко сну, — его голос был слишком решительным и раздражённым, и Ира притихла. Какое-то зимнее чудо. — К здоровому, крепкому и беспробудному сну.

***

Когда дверь без усилий открылась (а с правильной дверью иначе и быть не могло), он не стал включать свет: это было бы ярко и больно. Раздеться, упасть на кровать и забыться. Обнять её, чтобы прогнать все остатки случившейся… придури. Ира возилась внизу, разуваясь, а он отошёл от неё и направился к зеркалу: с тоненькой трещиной посередине, тянувшейся сверху и донизу, но в остальном вполне сносному. Хоть они с Ирой и сделали в новом жилище ремонт — но какие-то вещи остались от папы и Лёшки как воспоминания и сувениры. Да тот же гамак, например… Вот и старое зеркало как-то ещё сохранилось на стыке прихожей и комнат. Она подошла к нему сзади. Коснулась плеча — он скорее увидел, чем… Нет, он никак её не ощутил. Оглянулся: она прислонилась к стене и как будто спала в полусогнутом виде. Слегка улыбнулся ей… и повернулся обратно — и вот Ира снова стояла за ним. И молчала. Кривицкий не мог различить ничего, кроме самых печальных на свете зелёных глаз, невыразимо, болезненно-ярко блестящих от слёз. Ира всхлипнула, но не развеялась. Он потерял даже тень понимания, кто она. Ира, которую он наконец-то привёз сюда в третьем часу, точно так же безмолвствовала на кушетке. Дремала. И в ту же секунду — смотрела, едва ли дыша, так, как смотрят, боясь отпустить безвозвратно. Он неощутимо коснулся её отражения. Он сейчас должен был…