Выбор пятый

Заснула. И в ту же секунду — смотрела, почти не дыша, так, как смотрят, боясь отпустить безвозвратно. Он неощутимо коснулся её отражения. Ира слегка пошатнулась и вздрогнула. Чувствовала? Что с ней было? Он должен был как-то её удержать — даже если она была галлюцинацией, криком уставшей души: ведь не может живой человек в самом деле вот так раздвоиться. И хоть на секунду — услышать. Нисколько не веря в реальность стоящей за гранью фигуры, Кривицкий спросил её: — Что ты тут?.. — недосказал, потому что в зелёных глазах в одночасье зажглось понимание. То, что они с Ирой выстроили на пути катастроф и спасений, несчастий и жертв. То, которое необъяснимо развеялось и обернулось её отчуждением… Вот и кольцо: золотое, знакомое — тоже нашлось в этом зеркале. Он ничего уже не понимал. — Ген, я думала… Я никогда не увижу тебя, — Ира плакала и не пыталась стереть эти слёзы, сдержаться, быть сильной. В ней что-то сломалось, подумал он. Необратимо. — Ты здесь, правда? Пообещай мне, пожалуйста. Он и хотел бы обнять её, только не мог. Иру сильно трясло, она вдруг привалилась к стеклу и зажмурилась. Он догадался: смотря на неё в тишине — обо всём. — Я с тобой, Ир. Ведь я же люблю тебя. — Ты умираешь. Была операция… снова на сердце. Они ничего не способны… Они предложили… — ладонь провела по зеркальной поверхности, сжалась в кулак и ударила; через секунду безвольно упала. — П-прервать это. Чтобы не мучить… А я не в себе. Я опять тебя вижу, хотя не должна тебя видеть — живого. Не справилась и не смогла бы… Я двинулась, Ген. И ты знаешь, я этому рада. Хоть как-то оттуда исчезнуть. Кривицкий и сам сморгнул слёзы. Как твёрдую истину, знал, что она не врала ему; если бы это был сон — он уже закричал бы и выпутался из кошмара, а Ира, реальная Ира, его разбудила бы. Или он тоже немного отъехал рассудком. А может быть… — Ир… — прошептал, опасаясь, что эта иллюзия неудержимо растает от шума, от света, от резкого слова. Иллюзия не отрываясь смотрела больными глазами. — Возможно, что именно ты здесь — моё порождение бреда. Но я совершенно реален, поверь мне. И ты… ты со мной. Ты ведь вон она, спишь, потому что ужасно устала. Ты только сама не своя и как будто не помнишь, что… Господи, всё так неправильно. Он замолчал, поражённый своим осознанием. Ира, которая злилась, которая не говорила ему, что с ней сталось, которая вдруг повела его к старому дому, — она не была, как он думал, обиженной. Не издевалась над ним, нет. Она в это верила. Весь этот день он смотрел на неё как сквозь мутную призму, её поведение было неправильным и искажённым, а мир вокруг них — совершенно нормальным; и вот он увидел сквозь зеркало Иру, которую знал, но в неверной реальности: что это значит, что он умирал? Если хоть на мгновение в это поверить — то Ире сейчас было невыносимо, гораздо труднее, чем он себя чувствовал. Если поверить в рассказанное сквозь стекло и сквозь слёзы — она ведь и правда не справится. Может быть, это единственное, что она никогда не пройдёт, что добьёт её. — Я здесь одна, — продолжала она монолог, полный горечи, — в нашей квартире… Я редко сюда возвращаюсь, я… сплю в кабинете. Но мне очень страшно. Ты так постарел, Ген, и мы с тобой не говорим… Ты уже не приходишь в себя. Операция не удалась. Они просто поддерживают жизнедеятельность… пока могут. Мне страшно, что я говорю с тобой прямо сейчас. А ещё пару слов — и поверю, что… ты где-то есть. Ты живой. Потому что ты… Мы же не встретимся. Чуда не будет, Ген. — Мы обязательно встретимся, — не согласился он искренне. Что, если всё это сбудется с ним? Или — где-то сбылось? Сердце гулко стучало в затылке, под черепом; нет, он не мог отойти от неё ни на шаг. Они просто смотрели друг другу в глаза, навсегда разделённые. — Ира, которая здесь и со мной… Она правда не знает. О многом. Я должен быть с ней? Или… Он прислонился поближе к стеклу, неживому, как лёд. Это был не вопрос, на который нашёлся бы верный и ясный ответ. Точно так же — зеркально — она по ту сторону не могла знать, тот ли он её муж или кто-то другой, никогда ей не принадлежавший. — А я буду с ним, до конца, — сквозь измученный вздох, через силу, одними губами. Глаза покраснели, но не опускались, пока могли видеть, и в них развернулась какая-то бездна отчаяния без единого слова. — Но ты — это он. Просто… Нет, я не знаю, Ген, даже не спрашивай. Я потеряла тебя, а ты… ты меня не потерял. У тебя всё в порядке. — Я больше ни в чём не уверен. Она не моя жена, — он покачал головой, вновь заметив блеснувшее выгоревшим, тёмным солнцем кольцо. — Это ты. Нет, я очень люблю её. Вас. Я не… Разве он должен был их разделять? Оглянулся — к реальной. Сбежал ли? Пока его мозг не взорвался — дошёл до кушетки и взял Иру на руки. Всё ещё спящая, слишком красивая даже растрёпанной, не шевелящейся, Ира его обняла, словно так было правильно. Так было правильно, проговорил он себе, словно мантру. Кольцо отыскалось за зеркалом, бесповоротно потерянное; а увиденный в списке её исходящих Алеников был для чего-то ей нужен, и пусть он был мёртв. Ира просто не знала о том, кем они теперь стали друг другу. Неправильная? Да плевать. Он держал Иру за её хрупкую спину, за плечи — и был для неё самой главной опорой. Единственной в жизни опорой. — Ген… — только жена — не его ли, его? — не растаяла, как помутнение. Ира за старой, надтреснутой гранью ещё была тут и смотрела на них не мигая. — Спасибо тебе. За твоё возвращение, даже вот так, если… больше не сможешь очнуться. Он заворожённо глядел на неё. А с другой стороны — разве он не обязан был что-нибудь сделать, вернуть всё как было? Найти её, там или здесь. Может, Ира была ими… ими обеими. Может, нельзя было просто оставить её искажённой, потерянной, ненастоящей. Кривицкий донёс её и уложил на кровать, застонав от того, что в груди защемило, а следом вернулся — зачем-то искать отражение. Втайне надеясь, что всё станет проще — что призрак окажется вывертом мозга, бессмысленным, вызванным вечной тревогой. Кривицкий увидел другую её — побледневшей, умолкнувшей и наконец опустившей глаза. Словно сдавшейся. — Ира… — Прости меня, — вот что сказала она, прерывая. Прощаясь? Вдоль трещины в зеркале сетью тянулись совсем незаметные, крошечные: они словно ветвились, прокладывая себе путь, чтобы жить, по крупице. Когда-то она таким образом снова училась ходить — шаг за шагом. Она ли? — Не надо. И не за что. — Я не могу отойти от тебя и вернуться туда. Не смогу без тебя. Я не знаю, что будет. — Всё… хорошо будет, — ответил по памяти, как и когда-то. Она усмехнулась, мгновенно узнав то его обещание. Пережила с ним аварию, восстановление и невесомое счастье — но всё разрушалось по новой и до основания. — Ты так и не научился мне врать, — с нервным смехом. — Прости, — теперь он отразил её просьбу. Как в зеркале. За расставания, за её боль и за слёзы. За то, что она не могла найти силы и жить без него. За её уязвимость и опустошённость. За встречу по разные стороны и невозможность коснуться. За скорый конец. — Ничего. Это наша традиция, Ген. Провожать и прощать. Не найдя, что сказать, он кивнул ей с тоской, разъедающей разум и сердце, и с тем утвердился в единственной мысли. Взаправду ли длился их с ней разговор или только мерещился среди теней — совершенно не важно. Он пообещал себе…