Выбор шестой

— Это наша традиция, Ген. Провожать и прощать. Не найдя, что сказать, он кивнул ей с тоской, разъедающей разум и сердце, и с тем утвердился в единственной мысли. Взаправду ли длился их с ней разговор — совершенно не важно. Он пообещал себе как-то вернуть эту Иру, которая любит его — и которая где-то его потеряла. Дозваться, дождаться её, пробудить. Как угодно. В измученных бледно-зелёных глазах отражалась одна пустота. Омертвение. Нет, решено: его Ира не может быть разделена на две части, так невозмутимо не знать о том, кто он ей, и умирать в одиночестве где-то за гранью. Они — одно целое, верно? Как разум и сердце. И чтобы найти её сердце за зеркалом… Ира спала: беспробудно, совсем не раздевшись и сняв свой пиджак только наполовину. Кривицкий, оставив её, беспокойно смотрел сквозь стекло. Занимался неяркий рассвет. Эта ночь пролетела за несколько неуловимых мгновений, и сон не пришёл бы — он даже не лёг, бесконечно крутя в голове то, что видел своими глазами и слышал. А Ира за зеркалом вскоре исчезла: как он и боялся, под бликами зимнего солнца вдруг стала прозрачной, невидимой. Ненастоящей. И как её было поймать? Новой ночью? А если ему померещилось? Если она не появится? — Гена? — откликнулась старая… нет, ну конечно, не старая — первая… то есть реальная Ира. С ума так сойдёшь с ними… Ира стояла в дверях; спустя миг пошатнулась и вышла из спальни нетвёрдой походкой. Рубашка была совершенно измята, пиджак где-то брошен, причёска испорчена, и один глаз ещё спал. Он тепло улыбнулся, как будто то самое зимнее солнце зашло к нему в комнату не фигурально, а лично — но так ведь и было. — Ты спишь ещё, солнце моё? — отозвался так ласково, как только мог, потому что… ему показалось, что Ира вернулась в себя и к себе. Что зеркальная часть её личности снова вросла в неё — так она мирно, смешно, по-домашнему выглядела. Но она не ответила: белое облако сбило её с ног и с толку, настигло и перепугало. — Ох, что это? — Ира моргнула, но пёсик ничуть не развеялся. — Кто это? Боже, Кривицкий, ты что тут, собаку завёл? С твоим сердцем и папой вот этого счастья ещё не хватало? — О нет, — он тоскливо вздохнул: это правда, ему показалось. Не больше. Она продолжала вести себя странно, совсем как вчера. Ну какой ещё?.. — Ир, это Джорджик. А папа мой вон он, висит себе — что ему будет. Портрет они с Ирой вдвоём заказали, повесив тут после ремонта. Отец недовольно взирал на них, только бесчинствовать, спорить и драться уже пару лет как не мог. А в сознании этой «неправильной» Иры, как видно, отец ещё жил. Что-то начало складываться, как мозаика, только деталей в ней — не сосчитать. — Да, и правда, — нахмурилась Ира, которая позавчера выговаривала, чтобы он купил правильный корм, ведь индейку на завтрак их Джордж есть не будет. — Я просто… я вижу вот это вот всё в первый раз. Я не знала, что он… Ты женат? Из растерянного её взгляд стал каким-то подкошенным и неживым — за секунду. Кольцо, догадался Кривицкий: ведь он ни вчера, никогда и не думал снимать его. Ира теперь приросла к нему взглядом, сканирующим, немигающим, странно-болезненным. Что ему было сказать ей? «Ты знаешь, и ты тоже замужем»? «Бесповоротно и счастливо»? «Я вообще-то твой муж»? «Я люблю тебя»? «Ты сейчас не настоящая ты»? «Помоги мне, вернись ко мне»? — Ир, мы опаздываем, — он в итоге сказал что-то глупое и подошёл к ней поближе. — Два слова: ключи в твоей сумке от этой двери. Это наша собака. Я знаю, что в это непросто поверить… — Я верю, Ген, — Ира ему закивала и стрельнула взглядом, внимательным и неотрывным. — Чего ты? Конечно, я верю, я верю во всё, Гена. — Правда? — теперь и Кривицкий нахмурился, чувствуя в этом ответе наигранность. Ирка его временами была ещё той театральной актрисой, концерты устраивала… Он привык и любил в ней любой недостаток. — Что ж, если ты так говоришь… — А сейчас ты мне скажешь, что это наш дом, правда? Наша собака. Что ты и женат на мне, что прибедняться-то! Любишь меня, ну признайся? — Послушай, Ир… — вот, он был прав, это было спектаклем. И как дать ей знать, что в её издевательской речи — ни слова обмана? Что это и есть — их собака, их дом, их семья? — А кольцо, Ген, красивое, — Ира, приблизившись, даже взяла его за руку, — жалко, что мне ты его никогда так и не подарил. Тридцать… сколько там… пять лет назад? И ещё раз — спустя эти тридцать пять лет. А вот так делать вид, что я здесь и живу, ты мой муж, а я… как ты сейчас объяснишь… что я тронулась? Что у меня с головой не в порядке, я псих, правда? Это всё низко, Ген. То, что у нас с тобой не получилось, нельзя просто выдать как сказочку задним числом, чтобы я, как набитая дура, поверила. Он не успел ничего ей ответить: дверь в спальню захлопнулась. Через секунду послышался грохот и треск. — Ира!.. — он поспешил туда и отшатнулся в последний момент: эта чёртова дверь распахнулась опять. Ира вылетела в пиджаке и держа свою сумку, как фурия. — Ир, да постой ты… Найди этот ключ и проверь, подойдёт ли, сама! В телефон загляни или в паспорт, раз мне ты не веришь, но остановись наконец! Ира, столь же красивая, сколь иногда просто невыносимая в этом своём состоянии, расхохоталась, взглянув на него исподлобья и испепеляюще: — Сам же сказал: мы опаздываем. Так идём. То есть — нет, по отдельности, я не хочу тебя видеть, Кривицкий. Ни в Склифе, ни где-то ещё, уяснил? Он вгляделся в нутро её страха, плескавшегося на дне глаз и почти незаметного за ядовитой личиной. Спектакль продолжался? Контраст между Ирой и Ирой был столь же разителен, сколь и едва уловим, если… не говорить, не бежать за ней — просто смотреть, находя что-то горькое и уязвимое, но не окутавшее — проступившее в доле секунды. — Но ты и ведёшь себя, ты уж прости, Ир, как дура. Я просто люблю тебя. Эти слова были всем, что он мог и что должен был Ире сказать. Может, раньше? Вчера, когда… Не поцелуй и не слежка, не путь за ней и не дорога домой, не попытки держаться с ней вместе, но не причинять дискомфорта, а только три слова — признание, нежность, опора, раскаяние, обещание. То, к чему сводится вся его жизнь. Я люблю тебя — вместо «постой», вместо «что с тобой?», вместо «мы справимся», вместо «ты здесь» и «я ждал тебя». Кем бы она ни была, что ни знала бы про свою жизнь, про него, она всё же ждала этих слов, верно? Нет, не могло быть никак по-другому. Он только увидел, как в светлых зелёных глазах со слезами блеснули её очевидные-сложные чувства, а через мгновение Ира захлопнула дверь — и, одетая, выскользнула из квартиры. За утро он столько всего прояснил, сколько не понимал. За окном вновь мело. Как вчера. Джорджик лез к нему под ноги, так и не выпросив прикосновения от нелюдимой хозяйки. Ещё один день без конца и покоя, не так ли? Ему оставалось…