Выбор седьмой

Мгновение — Ира захлопнула дверь. Вот ещё один день без конца и покоя, не так ли? Ему оставалось по-новой поехать за ней — вместо отдыха и полноценного сна перед сменой: вечерней по графику, переходящей в ночное дежурство. Кривицкий не спал больше суток, но непроходящее чувство тревоги подталкивало что-то делать, а не выпадать из реальности даже на час. Ведь кто знал, что ещё могло произойти! Решено: он на скорую руку взбодрится от крепкого кофе и сразу отправится в Склиф. Все дороги всегда вели в Склиф. И продолжит их прерванную столь внезапно беседу: какая-то мысль беспрестанно крутилась в его голове. Он вот-вот разберётся, в чём дело. — Пока, Джорджик. Джорджик затявкал, подпрыгнул, подлез к нему под руку, словно совсем недовольный, что вновь остаётся один. Он слегка потрепал его по белоснежной и вьющейся шёрстке. И — в Склиф, за ответами, за непростой и единственной женщиной — выбором сердца. За сердцем, которое… Сердце чудовищно жгло. На секунду он остановился уже на крыльце, выдыхая и пережидая. Какие там рекомендации у кардиолога он игнорировал не временами — годами? Спокойствие и никакого волнения, не нагружаться физически, спать по ночам, соблюдать распорядок? А что из его предписания было хоть как совместимо с заботой об Ире, оставшейся после аварии в кресле, со страхом за Иру, которая не узнавала его до конца — или вовсе теряла? С любовью? Поэтому сердце болело, всё время пути, несмолкающих мыслей — болело. Он должен был спать, отдыхать и не думать, совсем. Только… «Это всё низко, Ген». «Я не хочу тебя видеть». — Геннадий Ильич! Вы же дома должны быть, — у стойки с огнями, совсем что-то забарахлившими, слабо мигающими, умирающими? Он прогнал эти непроизвольные ассоциации из медицины… А Нина ему улыбалась. Глядела слегка вопросительно. — Я опять тут, — усмехнулся он и расписался. — А Павлова?.. — Да, у себя, — Нина быстро кивнула, поняв с полуслова. — Простите меня, что я лезу куда не должна, но у вас что-то?.. «Субординация здесь не для вас, да, Геннадий Ильич? — та мгновенно вспылила. — Какая я вам ещё Ира! Вы что здесь устроили?» Пол-отделения всё вчера слышало, понял Кривицкий; что значит — сегодня шушукалось, всё ли ладится в датском королевстве. Но уж на это у него совсем не было времени. — У нас в отделении всё хорошо, Нина, — с мягкой настойчивостью прекратил он расспросы. — И надо работать. — Конечно. Простите. Секунду спустя он стоял у её кабинета. Привычного, даже родного: 1-29. Туман в голове после кофе и быстрой дороги ничуть не рассеялся, а нарастал; сердце билось, как если бы он пробежал стометровку на скорость. Она догадается, если он так к ней войдёт, даже будучи бывшей возлюбленной, а не женой. Но не зря же он поторопился за ней… Дверь открылась, и с этим дилемма исчезла. Они с ней какую-то долю мгновения не отрываясь смотрели друг другу в глаза — в этом не было ни раздражённого холода, ни недосказанности, ни притворства. Едва уловимая тень осознания с примесью грусти в зелёных источниках света. «Я думала… Я никогда не увижу тебя». «Я с тобой, Ир. Ведь я же…» — Ты здесь? — Ира заговорила, моргнув. — Я всегда здесь. — А если серьёзно? — она разорвала взгляд первой; нахмурилась. — Что ты здесь делаешь? Я специально проверила график, и ты на ночной, Гена. Тоже забыл? Или хочешь ещё поработать? — Хочу, чтобы ты мне ответила, Ир. Я сказал тебе… — У меня нет проблем с памятью! — Ира мгновенно его прервала. Что бы значили эти её суетливость и вспыльчивость? Ира не переставала смотреть в одну точку, сцепив руки перед собой. Расцепив и сложив за спиной. Наконец-то продолжила как-то измученно, сбивчиво, еле дыша: — Это… сложно, Кривицкий. Ты вряд ли способен представить. Когда что-то необъяснимое… просто как факт — ты, возможно, мечтал о нём раньше. Однажды. Но раньше он не был… не сбылся. И вот… ты, наверное, должен быть счастлив, ты, видимо, правда был счастлив… Когда это помнил. И всё так легко и чудесно, но будто не здесь. Не с тобой. Потому что я… ты как бы здесь — а твоя настоящая жизнь где-то там, ты не знаешь её, ты не чувствуешь то, что… хоть что-нибудь. Самое страшное — даже не знаешь, а сможешь ли снова срастись с этой жизнью. С другим человеком. Исправить вот эту вот пропасть в своей голове или… Он её слушал, глядел на неё безотрывно. Наверное, недоставало деталей, но в общих чертах он теперь — наконец — понимал, что с ней происходило. И вот что сегодня с утра было странно: когда он признался, что любит, когда он хотел доказать это просто логически — дело ведь было не в том, что она не поверила. «Ир, да постой ты… Найди этот ключ и проверь, подойдёт ли, сама! В телефон загляни или в паспорт, раз мне ты не веришь, но остановись наконец!» Дело было не в том, что она не хотела услышать его объяснения, против которых была бы бессильна. Она, уж наверное, даже в своём отделении сотню бы раз от кого-то узнала всю правду. «Кольцо, Ген, красивое. Жалко, что мне ты его никогда так и не подарил». «Потому что я… ты как бы здесь — а твоя настоящая жизнь где-то там». Ира не понимала, не чувствовала ничего, что… могла бы? Хотела бы? Просто… реальность и разум пока не сошлись воедино. И всё это было обидно, пугающе, больно — она не могла контролировать эти порывы, которые вылились в утреннюю перепалку. Когда он сказал ей: «Я просто люблю тебя» — мог ли задеть и без этого разворошённую рану на сердце? Ему так и не удалось подобрать слова, чтобы ответить: ещё одна фурия, в этот раз тяжеловесная, мчалась к ним — то есть к нему — как ракета: на всех скоростях и парах. Он заранее знал, что услышит, и скорбно вздохнул. — Ох, Геннадий Ильич! Я ищу вас уже второй день, сбилась с ног! Наконец-то поймала. Простите, пожалуйста, можно я?.. — Да. Разумеется, — фыркнула Ира, спеша снова скрыться в своём кабинете. От взглядов ли, от разговора, который прервался, но не был окончен? В котором, пускай без деталей, она ему всё же открылась… — Общайтесь, Геннадий Ильич. На здоровье. Кривицкий хотел бы вернуться к ней больше чего бы то ни было. Но перед этим — Фаина, которую он теперь должен был вынести. Хоть бы она отняла у него только пару минут… — Это важно, вы не представляете, как это важно, Геннадий Ильич, — а она всё вещала без умолку, ловко взяла его под руку и провела до подсобной заброшенной комнатки. Он никогда здесь и не был: тут как-то ютились, наставленные друг на друга, приборы, каталки и пара кроватей — всё вышло из строя. Владения их медсестры — вездесущей, бессменной Фаины, которая, пусть и пониженная в своей должности, так и была здесь хозяйкой. — Я слушаю. Только, пожалуйста, вы не могли бы сказать это всё в двух словах? — он попробовал сам сократить разговор между ними. — Торопитесь к ней? — прошептала Фаина участливо и подалась к нему ближе. — Я знаю, Геннадий Ильич. — Что вы знаете? — Я же вчера ещё это заметила, вам бы сказала… — Фаина, прошу вас! Я не понимаю, о чём вы сейчас… — Что с Ириной Алексеевной что-то творится — душа её где-то не с ней. Не на месте. — Ну да, она переживает… При всём уважении, вы не должны лезть к ней… в душу, Фаина. У вас есть прямые обязанности, разве нет? — Я делюсь только с вами. Душа не закрыта, не спит у неё, а пропала! Я знаю… я знаю, когда так бывает. — Душа? — протянул он скептически. — Боже мой, что вы несёте? Я знаю, что Ира ведёт себя странно, и вы это явно заметили, только я сам догадался… почти обо всём. Уверяю вас, дело совсем не в душе. Мы же с вами врачи. То, что вы говорите мне, антинаучно. Фаина зажмурилась, перекрестилась и вскинула руки: — Геннадий Ильич! Это очень серьёзно. Душа — это часть человека, как мозг или сердце, но самая ценная. Только душа остаётся жива, когда мы умираем, душа — это мы, понимаете? — Не понимаю. Какой-то притянутый за уши бред! Ира не «без души», она та же, какой и была, просто память… — Мой муж — вы же помните, я на него вечно жаловалась, всё такое? — он умер, — Фаина уселась на край заскрипевшей кровати без ножки и всхлипнула. — Умер, спонтанно. Инфаркт. Он был пьяным, а я на работе. Поэтому не выходила три месяца, Павлова мне дала отпуск. — Я помню, — кивнул ей Кривицкий. — Мне жаль. Но я всё ещё… — Вот, а потом, после смерти, я часто общалась с ним, то есть с душой, по ночам, — зачастила она, не стирая катившихся вниз по щекам крупных слёз. — Через тень или зеркало, воду… не прямо, но я его видела. Он в другом мире. Зовёт к себе: там меня нет, я же здесь и живая, а он… он ушёл. Я в том мире совсем его не узнаю и не слышу. И вот он приходит со мной говорить… Но душе безразлично, что мы с ним по разные стороны. «Мы же не встретимся. Чуда не будет, Ген». — Зеркало?.. — проговорил он бездумно, забывшись; но вздрогнул, очнулся: — Да нет, это чушь. И при чём здесь мы с Ирой! Она ведь жива и здорова, не видите? Я сожалею о вашей утрате, но… — Тело одно, без души, долго не проживёт. Если чья-то душа улетает… Ведь он перед смертью не раз отключался, терялся, совсем забывал меня и выпадал, пропадал; только снился ночами — нормальный, как раньше. Скучал по мне. Это душа уходила — он сам уходил. Я потом это всё поняла, только поздно. Кривицкий молчал. Кто бы смог вот на это — ответить? — Вчера, где-то утром ещё, я спросила у Павловой, как ваше сердце. В последнее время вы бледный какой-то, я вижу: всё время о ней беспокоитесь… Я говорю ей: Ирина Алексеевна… В общем, она на меня наорала, сказала, что ваше д-дурацкое сердце её не касается, это теперь только ваша проблема. А я ей: но как же, ведь вы его любите, так же нельзя. Я за мужем так недоглядела… Она — чтобы я убиралась подальше с дурными фантазиями, не продлить ли мне отпуск бессрочно, и выгнала. Разве душа это скажет, Геннадий Ильич? Даже если со зла? А потом я за ней наблюдать стала. Тянется ли, как мой муж, на ту сторону… Три исходящих. Алеников. Он прекратил это слушать — физически не был способен. Вскочил — даже сам не заметил, как сел рядом с ней. И хотя его здравый и ясный рассудок твердил, что Фаине бы надо к психологу или… куда-то серьёзнее, сердце сдавило от этой туманной беседы. «Душе безразлично, что мы с ним по разные стороны…» — Если душа далеко, её можно услышать… позвать ненадолго, — она ещё плакала, но говорила, не переставая. — Я вам покажу, мы попробуем… Я говорила с другими людьми. Это зеркало нужно, так будет надёжнее… — Если и так, — он давно собирался уйти, но зачем-то ещё оставался здесь, мерил подсобку шагами: туда и обратно. — Допустим, я вам на секунду поверил. Вернуть душу к телу — реально? Какие у вас там… познания? — Если не смерть, то реально, Геннадий Ильич. Но они разделяются около смерти. — Всё это звучит как… — Вы только скажите, — Фаина его прервала, — что согласны. Найти чью-то душу под силу тому, кто с ней связан. Я просто хочу, чтобы вы, как я, не опоздали. Когда опоздал — это самое страшное горе. Он в смешанных чувствах оставил её и стремительно вышел наружу, к обилию звуков, движения, жизни и времени. Лишь, обернувшись, негромко ответил, что…