Выбор восьмой

— Вы только скажите, — Фаина его прервала, — что согласны. Я просто хочу, чтобы вы, как я, не опоздали. Он в смешанных чувствах оставил её и стремительно вышел наружу, к обилию звуков, движения, жизни и времени. Лишь, обернувшись, негромко ответил: — Я… Да. Хорошо. Вопреки здравомыслию — он уже не понимал, что реально. Всё спуталось, сбилось, и он на мгновение выдохнул и прислонился к стене: не свалиться бы с ног, только этого и не хватало. Сейчас он и так был охвачен двумя… вероятностями и заботами: то ли опять идти к Ире и требовать полных ответов, когда и как именно в её сознании образовался провал; то ли как-то пытаться её удержать, только чтобы жила, потому что зеркальная Ира могла означать… близость смерти. Во что было верить — в реальное с толикой странного? В необъяснимое, стройно изложенное в своём полном отсутствии логики? Факты не складывались: он не знал, в чём причина, но что-то вмешалось в них. Всё рассыпалось. Он снова и снова до слова крутил в голове разговор с той несчастной, измученной, несуществующей Ирой; и если он примет, что это совсем не иллюзия, — как они связаны с ней? Жив ли он и здоров — в чём он не сомневался, — когда в её… мире практически мёртв? Или это она исчезает отсюда? Кривицкий не мог больше определить очевидное. Это давило не меньше его нестихающей боли в груди. — Здрасьте… — кто-то окликнул его. Куликов? — Всё нормально, Геннадий Ильич? — Всё в порядке, — он выдавил полуулыбку. Слегка пошатнувшись, направился к Ире, к её кабинету: куда же ещё? Он не мог и придумать иного маршрута. И если какие-то вещи, которые чужды и доводам разума, и медицинским законам, случаются неоднократно — становятся ли допустимыми? Призрак из зеркала, тот, о котором никто не узнал бы, теперь подкрепился словами Фаины; вопрос был не в том, чтобы без доказательств принять, что она рассказала. Они с ней могли потерять здравомыслие, оба, почти одновременно — но с какой стати? А может, всё произошло в самом деле, как с ней, так и с ним, и тогда оно не было мнимым и выдуманным. Если он это всё же признает — то, может, сумеет найти хоть какую-то точку опоры. Но, как бы то ни было, это не души из потустороннего мира диктуют им, что нужно делать. И пусть эта Ира, которую ночью он пообещал себе как-то вернуть и дозваться, не плод его воображения, пусть существует — она ничего от него не хотела, не требовала, не просила. И он хоть на что-то сгодится, поможет ей сам — так он тешил себя, придавая уверенности. Как и Ире, которая на расстоянии нескольких стен и дверей — очень близко… — Тук-тук, — вот опять к ней вернулся: совсем как вчера, заглянул, а потом проскользнул в кабинет. Ира сосредоточенно что-то сверяла в своём ноутбуке и куче бумажек, усеявших стол. Но откликнулась: — Я не избавлюсь от вашего общества, правда, Геннадий Ильич? — Ни за что, — улыбнулся он. Сел, не дождавшись её приглашения: ноги подкашивались, участившийся пульс ощущался без всяких приборов. Поглубже вдохнул. — Ген, езжай-ка домой, — заключила она, оглядев его: мирно и не без тревоги. Ну точно жена, и пускай без кольца и без воспоминаний об этом. — Считай это распоряжением. Я не хочу тебя видеть до вечера, понял меня? — Ир, — Кривицкий вздохнул, не отвлёкшись на этот знакомо заботливый тон. Его собственный голос звучал непривычно и глухо, слова продирались из горла с усилием. — Ир, ты же знаешь, что я не уйду, пока ты не расскажешь мне… — Что тут рассказывать? — фыркнула, отвела взгляд и опять закопалась в бумаги. — Ну что, что ещё ты не знаешь? Как я опозорилась ночью? И… где без тебя оказалась бы? — Бог с ней с той ночью! Не злись. Я же должен во всём разобраться. Ириш, — он позвал её, взял её за руку и осторожно закрыл ноутбук. Ира не возразила, а только поёжилась. — Если бы… если бы ты это помнила, я бы сказал, что однажды мы справились с… чем-то ужасным. Тогда ты не верила… главное — я в тебя верил. И сделал тебе предложение. — Трижды на старые грабли, Кривицкий? — Могу и четырежды, если тебе так угодно, — ответил он весело. — Я же люблю тебя. Кроме того, ты всегда отвечала мне «да», Ирка. Это не закономерность — константа. — Ген… — что бы она ни хотела сказать — замолчала, нахмурилась. — Что с тобой? Что с ним? Обычная слабость, немного расползшаяся по всему его телу за эти два дня бесконечных попыток добраться до истины. А в остальном он в порядке. Под рёбрами, как на душе, несвободно, дыхание чуточку затруднено — так бывает. Всё в норме. — Да всё хорошо, — он погладил раскрывшуюся безучастно ладонь. — Ты скажи мне… Ты лучше скажи мне, тебя уже кто-то обследовал? Шейнман? Они должны что-то… назначить, не знаю. И дать хоть какой-то прогноз. Мы же… справимся, только должны понимать… понимать, что там… — …на! Ты слышишь меня? Посмотри на меня, — различил он извне, через плотный туман, беспокойно и громко. — Воды? Или… нет, я сейчас позову… Это сердце? Моргнул, возвращаясь на голос назад — будто вынырнув из непонятного оцепенения. — Нет! Всё нормально. Не сердце. Я просто не спал этой ночью и вот… отключаюсь теперь. Не волнуйся. — Не спал и поехал за мной? Ты дурак? — Ира выдохнула, но похоже, что остановилась. В любимых зелёных глазах разливалась привычная бездна волнения с примесью страха. — Дурак! Значит так… — Я пойду полежу в ординаторской, — снова поймав её за руки, заговорил он. — А к вечеру буду опять свеж и бодр, словно майское утро. — Давай я тебе выходной дам? — Ну в самом-то деле! Со мной всё в порядке, — он с этим поднялся, бессильный сдержаться от нежности воспоминания, как она сделала шаг к нему из инвалидного кресла, и всё от того же безмерного переживания. Ира в любом состоянии: зная, что любит, ещё не признавшись, забыв это — очень боялась, что с ним может что-то случиться. — Но… пообещай мне, пожалуйста, что после смены ты благополучно вернёшься домой. То есть — в наш дом. Она поддержала его за плечо, проведя до двери; даже до ординаторской шла за ним — чуть позади. — Ир? — Куда же я денусь, — теперь закатила глаза: он не видел, но как наяву ощутил это, хоть и стоял к ней спиной. Обернулся. Хотел бы слегка наклониться и поцеловать её, как иногда между дел ухитрялся… — Иди, отдыхай. Ира снова куда-то сбежала, но прежде он всё же поймал осветившую взгляд неподдельную искорку веры. Она ему верила.

***

Сон был тяжёлым, как пара слоёв одеяла, закутавшего от макушки до пяток. С трудом открывая глаза, он прислушивался к самочувствию: легче? Дыхание стало ровнее, хотя он по-прежнему словно проталкивал воздух наружу и внутрь. В голове — непонятно. Туманно. Он не разобрал. А на сердце… Кривицкий, признаться, немного солгал — он хотел как-то разубедить Иру, подозревавшую, что всё серьёзно. А сердце тянуло уже второй день: он уверен был, что от усталости и от отсутствия всякого отдыха. Но и проснувшись, он чувствовал то же давление, словно оно с ним срослось. Ничего, рассудил он, когда разогнулся: с его-то анамнезом и не такое могло появиться. Пройдёт… К ночи Склиф наводнили и скорые, и пострадавшие: где-то обрушились крытый навес и стена из стекла. Много раненых, много — с осколками или порезами чаще на лицах. У женщины лет тридцати очень жуткое зрелище — глаз, повреждённый, налившийся кровью, и паника в правом, едва уцелевшем. У девочки куча глубоких царапин, стеклянная крошка внутри свежих ран. И опять, и опять — они без остановки осматривали, оперировали, он латал уже третье лицо, чтобы шрам был совсем незаметным. И кто только выдумал сделать навес у торгового центра на воздухе прямо над столиками и скамейками? Или, точнее, кто не рассчитал, что тот рухнет под тяжестью снега, ещё совсем не укреплённый и хлипкий? Закончили. Мальчик останется цел, а щека и плечо заживут, швы наложены вовремя. Он вместе с парой коллег, обсуждая оконченную операцию, вышел наружу. Назад: отсидеться хотя бы полчасика, чтобы продолжить нормально работать. И сколько там?.. Полночь — увидел на чьём-то экране, кивнул, отделился от них, на мгновение остановился. Вдохнул и опёрся о стену рукой. — Ох, Геннадий Ильич! — но его потревожили, прежде чем он смог бы выдохнуть. Это Фаина неслась за ним. Снова. А он ведь с утра и забыл о ней… — Да? Что случилось? — Пойдёмте со мной. Я по поводу… вы понимаете, — шёпот был сбивчивым и всё равно очень громким. — Фаина, боюсь, это всё максимально не вовремя. Мы оперируем массовый несчастный случай, меня вот-вот вызовут снова… — Геннадий Ильич, это надо сейчас. Вы увидите сами, — она потянула его так проворно, что он, обессиленный, просто не смог воспротивиться бы. — Пока полночь, всё проще. Яснее. Сюда! Они вышли из лифта, направились мимо палат, завернули направо — и только когда оказались внутри, медсестра наконец-то ослабила хватку. Кривицкий нахмурился, распознав зеркало, хоть и поменьше, чем то, что висело в квартире; широкую ёмкость с водой перед ним. Две свечи. Хирургические инструменты? Икону и старую книгу. Портрет с чёрной лентой — наверное, мужа Фаины — и рядом с ним Ирин портрет. Нож, тарелку с кусочками хлеба… И флягу, откуда стоял запах спирта. Кривицкий попробовал как-то сдержать себя — не получилось. — Вы что тут устроили? Что ещё за… ритуал? Почему тут её фотография?! — Тихо, — она опять перекрестилась. — Не злитесь, Ге… — Я ухожу, — перебил он её, не заботясь о том, что не очень-то вежлив. — Причём не куда-то, а к Ире. Она тут осталась в ночную, и если она у себя, то сейчас позаботится, чтобы вот этого — прямо в больнице, вы слышите? — не было! — Вещи нужны не для них, а для нас, — зачастила Фаина, — для нас, чтобы верили в то, что мы сможем взять в руки. А их надо только позвать, и зажжёте вы эту свечу или… Это неважно, Геннадий Ильич, как себе объясните. Идите поближе, давайте-давайте. Он не до конца понимал, почему сделал шаг, а за ним и другой: в голове бесконечно стучало навязчивое нежелание в этом участвовать. Он ведь действительно думал, что… Нет, он не знал, что и думать, но все эти стереотипные символы, чтобы призвать к себе некую сущность, горящие свечи, магический круг… выставляли его дураком, а Фаину — не справившейся с потрясением женщиной. Что он там думал признать и принять за реальное? Якобы мрачный обряд для неопытных и впечатлительных… — Видите? Это огонь утекает, совсем как душа, — говорила Фаина, возясь со свечой. Огонёк повторялся и в зеркале, слабо дрожа. — И возьмите какой-то предмет… Что угодно. Зачем-то она протянула ему что-то острое. Нож? Он моргнул, кое-как оторвав взгляд от ясных зелёных глаз, как-то загадочно-грустно глядящих с портрета. Какое-то фото из общего доступа (как бы она получила другое?), и всё-таки… — Что с этим делать? — скептически хмыкнул сквозь странное чувство, что как бы… упал, потерялся во времени. Склиф, операции, Ира в своём кабинете остались вдали, словно тени. Огонь от свечи и родное лицо отражались в воде. Он склонился к ней. Сердце застыло. Она постарела, заметил он; вниз по щекам ползли слёзы. И вдруг прошептала откуда-то: — Ген… Помоги мне! Опять этот голос: убитый, надломленный, хриплый, отчаявшийся. Это зеркало — он перевёл к нему взгляд, чтобы снова увидеть её, только чётко и ясно. Она будто не замечала его — умоляла о чём-то, чего он не смог бы ей дать. Или это её обращение было к его двойнику, умиравшему в коме?.. — Проснись! — наклонилась ещё ближе к зеркалу; безрезультатно. — Я здесь, Ира. Здесь. — Помоги мне… — Я слышу тебя. Что мне сделать? Она отстранилась: присела напротив, но так и не переставала смотреть. В выражении глаз, полных боли и остекленевших, горели одни только горе и горечь. — Пожалуйста, — слышалось эхом, зациклившимся на повторе. — Я так не могу больше. Все говорят, что вот-вот констатируют… Это кошмар, Гена. Я как в кошмаре. Они говорят: т-ты уже не проснёшься, и шанс — только… необъяснимое чудо. Плевать, что они говорят. Ты живой, правда? Ты ещё дышишь. Пока ты живой, я с тобой. — Ира! — он закричал и ударил рукой по стеклу. Ничего. Только жидкость слегка всколыхнулась. — А я… иногда представляю, что ты меня слышишь. Что ты где-то есть, что тебе хорошо и спокойно. Что ты меня помнишь, Ген… — Ира коснулась поверхности зеркала с нежностью, безоговорочной и беспредельной. — Что мне надо только чуть-чуть подождать, и… Что ты… разорвёшь… разобьёшь это. Вырвешься. Сильный мой… Если бы было так просто!.. Он вздрогнул от боли и только теперь ощутил, как по пальцам тёк жгущий их воск. От огня оставалось немного. Фаина, стоявшая рядом, куда-то исчезла, а Ира… она была здесь и везде. Сердце билось в висках и сходило с ума. Он не мог ни вдохнуть, ни ответить ей… Надо… разбить это. Правильно? Или неправильно… Что тогда будет? Он снова ударил по зеркалу, сбив свою руку до крови. Она не услышала. И ничего — ни единой царапины. Односторонний, невидимый взгляд. Мозг подкинул ещё одну мысль на последнем своём издыхании. Просто он явственно вспомнил, в каких обстоятельствах с ней говорил — и чего сейчас недоставало. Она была здесь: тихо плакала и продолжала касаться стекла, пока не испарилась бы, как и вчера. Он отбросил подальше от зеркала всё, что мешалось. Портреты, приборы, раскрывшуюся пожелтевшую книгу с какими-то текстами религиозного толка… Пока он ещё её видел. Ножом по стеклу, хоть и не без труда, — чтобы вырезать эту же трещину посередине. Скорее не трещину — трещинку… Каждый удар выдавался тяжёлым и медленным, будто буквально высасывал силы. — Ты слышишь меня? Ира вздрогнула и огляделась, но вскоре вернулась к тому же занятию. Он улыбнулся ей. Свечка давно уже выпала из его рук: он не смог бы справляться одной — и теперь всё внимание и устремления, разум и сердце вращались вокруг этой тонкой единственной щели. Границы? — Я выживу, Ир, обязательно. Или не я… Просто верь, ладно? Так, как ты веришь. — Вернись ко мне… — проговорила одними губами. Когда он ещё раз коснулся стекла, то по глади рассеялся импульс живого тепла. Он прильнул… — Гена! — дверь распахнулась: ещё бы немного, и вылетела из петель. Что-то поодаль загрохотало. — Вернись! Возвращайся оттуда, немедленно! — Ира, — негромко откликнулся он, так и не оглянувшись. На сердце вдруг стало тепло, нет, почти горячо от её появления. Обе сейчас были здесь. — Нет, ты что, издеваешься? — правда, теперь и в другом её голосе слышались слёзы. Он, чуть оперевшись о зеркало для равновесия, всё-таки к ней обернулся. Почти разделяя их с Ирой границей, стена из огня постепенно ползла к нему ближе. Огонь?.. Огонёк, обернувшийся чем-то серьёзным. И как только… Он отстранённо смотрел на устроенный неосторожно пожар. Это было не так уж и страшно: огонь окружил, но ещё не отрезал его, только воздух наполнился гарью, дышать было нечем. Кривицкий закашлялся и отступил: шаг, другой в направлении к выходу. Зеркало было в сохранности; он оглянулся туда — так и замер: там Ира до края испуганно что-то ему говорила, касалась изнанки зеркальной поверхности снова и снова, как будто трясла её: — Что ты… Дыши, Гена. Не уходи никуда! Оставайся со мной! — её голос срывался на крик, потрясённый, раздавленный, нечеловеческий. — Все показатели падают… Ты же не… Гена, останься со мной!!! Поневоле полшага обратно до зеркала — вот она тень, только неуспокоенный призрак её облегчения. Страх и надежда. Борьба за него. И реальный огонь, вырастающий ближе. Реальная Ира, стоящая там, позади. Она тоже кричала: — Быстрее, ну!.. Ген, уходи, ты же падаешь! — выглянула в коридор лишь на миг: — Помогите ему! Гена… Гена, пожалуйста, просто вернись ко мне, ладно? Н-нельзя было, чтобы ты тут оставался, здесь я виновата во всём… Ген, ты слышишь меня? Я иду, дай мне руку! Огонь, дым, вокруг беспроглядно темно — только два этих образа: Ира, зовущая жить и дышать через зеркало; Ира, зовущая выйти отсюда как можно скорее. Какая из них настоящая? Кто потеряет его, если обе — непреодолимо по разные стороны? Шаг к одной — шаг от другой. Если в мире за зеркалом правда душа, он обязан найти её; если он сам не спасётся — то эта душа умрёт следом. Кривицкий стоял между ними какую-то долю мгновения. Сделал вслепую единственный шаг, совершил одно прикосновение… Через секунду упал без сознания.