Финал

Кривицкий стоял между ними какую-то долю мгновения. Сделал вслепую единственный шаг, совершил одно прикосновение… «Гена, останься со мной!!!». К Ире. К зеркалу. К жизни, которая таяла и ускользала, как дым. Если он не останется — сердце его двойника остановится. Мир остановится. Он ведь… протянет, ещё хоть секунду, увидит, что смерть отступила, что больше не страшно шагнуть от стеклянной границы назад, что душа Иры, полуживая, не бьётся в истерике, слышит его… Шаг от Иры, зовущей спастись и вернуться, — к огню: тот душил его жаром и гарью, отрезав реальность от зеркала. Он не дышал, умирал, оседал, как лишённый опоры и ног, а двойник больше не был на грани: его показатели стали стабильными. Мозг двойника вопреки всем прогнозам боролся — цеплялся за кровь и тепло, а к лицу возвращался естественный цвет. — Вот как… — хрипло сказал он, пока ещё мог. — На двоих — одно сердце… А через секунду упал без сознания. Чёрные кольца огня и агонии разом сомкнулись над ним, ослепили, убили его — бесконтрольно плясали по коже, а он не дышал и не двигался. Вот он конец, осознал — и тогда облегчённо затих и не мог больше думать. Его больше не было.

***

Жизнь продиралась сквозь тёплый и вязкий туман его сна неохотно, болезненно. Словно поднять и нести на себе неподъёмную тяжесть — вдохнуть и закашляться; сделать усилие — слабо моргнуть; до пульсации сердца под черепом вытерпеть пытку — услышать кого-то… коллег… и попробовать пошевелиться. Ведь это им нужно? Они говорят с ним — но слух не работает, мозг не работает, чтобы ответить. Пожар — вот и всё, что осталось в сознании. Вытащили? Он едва там не умер. Теперь — отключался и падал в тот самый туман, проникающий в голову и обнимающий тело. Глаза закрывались, он оцепенел и не помнил себя — только этот огонь. И её. Он не спутал бы Иру ни с кем, даже если не мог подобрать имена для знакомых, которые без остановки порхали над ним: доктора средних лет, худощавые, темноволосые. Он же их знал, оперировал с ними бок о бок. Но кто они? Он… оперировал, верно? Практически целую жизнь. И она… она тоже была в его жизни. — Геннадий Ильич? Вы нас видите? Вдох. Кое-как. — Узнаёте нас? Сдавленный взгляд. Полуправда. — Сожмите мои пальцы. Навстречу сквозь сопротивление… и ничего. Он не чувствовал. Но человек перед ним уловил этот слабый рефлекс: — Хорошо. Они снова склонились над ним. Он сейчас ничего не хотел — только знать, почему в его памяти больше провалов, чем… Кто они. Кто он. Где Ира — единственный якорь. В порядке ли? Если она была с ним в том огне, то… — Вы помните, что у вас была операция? — этот опрос продолжался. Какая ещё… операция? Он покачал головой, сбитый с толку. Он так пострадал? Неужели пожар повредил его мозг? Что с ним было? Его шевелили, осматривали — через пару минут голос доктора слышался более ясно. Скажите напрячь его ногу ли, руку — он выполнит. Сколько угодно, пока не узнаете, что в голове ничего не осталось. Он видел их лица и распознавал их слова — возвращался обратно; он знал, что в больнице, в которой провёл много времени. Знал очертания этой палаты. Но всё, что касалось его самого и любого из этих людей… Может, он был чужим? Или это был сон, бесконечный и необратимый? Он умер? А Ира… он вдруг обнаружил её одиноко сидящей чуть поодаль. Плачущей. Ира молчала, как будто боясь потревожить не только его, а реальность, которую видела; слёзы катились беззвучно, одна за другой, а глаза покраснели. Она ничего ему не говорила: смотрела, как смотрят, не зная, как снова дышать. — Ира? — первое слово, на пробу. — Ты здесь? — Я всегда здесь, — мгновенно и твёрдо. Как клятва. Он помнил, что сам говорил ей такие слова, а теперь и услышал их. Как в отражении. Память ему не содействовала, оставаясь немой и беспомощной. «У меня нет проблем с памятью! — Ира мгновенно его прервала. — Это… сложно, Кривицкий. И вот… ты, наверное, должен быть счастлив, ты, видимо, правда был счастлив… Когда это помнил. И всё так легко и чудесно, но будто не здесь. Не с тобой. Потому что я… ты как бы здесь — а твоя настоящая жизнь где-то там, ты не знаешь её, ты не чувствуешь то, что… хоть что-нибудь. Самое страшное — даже не знаешь, а сможешь ли снова срастись с этой жизнью. С другим человеком. Исправить вот эту вот пропасть в своей голове или…» Просто реальность и разум ещё не сошлись воедино. Ведь так? А сойдутся ли? Ира вздохнула сквозь слёзы, опять, прошептав ему неразличимо, одними губами: — Мы справимся…

***

Чудо. Геннадий Ильич умирает — словами, молчанием, взглядами ей говорили. От Брагина, больше не знающего путей выхода, до его дочери — единодушно. Ужасный прогноз, отёк мозга, и если спустя эти несколько дней констатируем… — ждать и надеяться. Смерть или чудо. Ты выживешь с ним — или ляжешь с ним вместе, в могилу. И выбор совсем от неё не зависел… Его изнурённое сердце должно было справиться или не справиться самостоятельно; как мог помочь её треснувший голос и то, что она тенью прежней себя была рядом, забыв, что когда-то жила для чего-то ещё? Или путь в никуда, или чудо. Она приходила к нему и, пока возвращалась знакомой дорогой, почти улыбалась. Касалась его седины на висках, не давая жестоким и категоричным словам быть услышанными. А потом — всё равно умоляла очнуться и жить, и пускай он не мог ей ответить. Дни, люди, работа, кошмары смыкались в единственный круг её существования. Может, от этого шаг к сумасшествию стал очень лёгким. Однажды, вернувшись к себе, чтобы навестить Джорджика и хоть полночи поспать, она встретила… Гену. Сквозь зеркало. Гена был жив — и не ждал её, нет. Гена даже не знал её сломанной, с вырванным наживо и раздроблённым хребтом, без опоры. «Возможно, что именно ты здесь — моё порождение бреда. Но я совершенно реален, поверь мне. И ты… ты со мной. Ты ведь вон она, спишь…» «Мы не встретимся. Чуда не будет, Ген». Так не могло быть — она не могла потеряться в его двойнике, абсолютно здоровом и любящем… некую Иру. Другую. Её отражение. «Я потеряла тебя, а ты… ты меня не потерял. У тебя всё в порядке». Она говорила — одна, с пустотой — до утра. Ну конечно, виной всему психика, нервы, которые вышли из строя, и бред от отчаяния; это не было чем-то реальным. Она потихоньку слетала с катушек. Уже на рассвете вернулась к нему: он лежал, полумёртвый и бледный, и даже не пошевелился, не дал ей понять, что зеркальная связь была правдой! Он мучил её каждым не-разговором, не-взглядом, не-вдохом. Открыл в ней настолько глубокую рану, которую больше никто бы не смог. Жизнь куда-то текла, пациенты — текли, и движение не замедлялось, пока она просто сидела с ним. Как было сдвинуться с места? Он мог умереть. Как она ни гнала эту мысль, та, похоже, сбывалась. А чудо… Какое ещё, ну скажите ей, чудо? В какую-то ночь… или день… она больше не знала, что было, — его показатели рухнули, сбились, пища, мельтеша и катясь до нуля. До конца. До того, чему нет и названия: это ещё не предел и не смерть, но ты знаешь её неизбежность и необратимость. Она закричала ему, что могла, кое-как вспоминая слова: «Нет… Дыши, Гена. Не уходи никуда! Оставайся со мной!!!» — и сорвала свой голос, и снова и снова трясла его, словно тряпичную куклу. Она уже знала, что всякие шансы исчезли. И то, что он, будто услышав её и послушавшись, как-то не умер, а сердце не выбрало остановиться; что сердце боролось, цеплялось за кровь и тепло… это было на время. Она ощущала, что в эту секунду сама его вытащила. Ей нельзя было сделать ни шага назад, потому что уйди она хоть ненадолго — и больше никто не удержит его. Их как будто связали физически. Чудо пришло, как виток нереального сна. После шага до грани, прозрачных прогнозов, когда все, кто мог, попрощались с ним, кроме неё… — Он очнулся. И даже услышав об этом, она оставалась как в оцепенении. Жизнь, остановленная, снова сделала вдох полной грудью, а чудо, действительно необъяснимое чудо — случилось, но не было чувства когда-то недавно почти ощутимого счастья. Она была поодаль — больше не в центре. Она не коснулась родного лица, хоть могла бы украсть эту долю секунды, и не позвала его; только безвольно присела в углу, как когда-то. Из глаз текли слёзы от мыслей о том, чего не было. Гена, привидевшийся за стеклом, не-сказал ей: «Всё… хорошо будет».

***

Она больше не понимала, что думать — и как это всё может быть. Чудеса не кончались. Он вновь задышал, посмотрел на неё этой ночью, и голос был слабым, он к ней обратился почти через силу. Последствия комы — ещё одно зыбкое поле, особенно если задели и мозг. А наутро, уже в аппарате и полон энергии, он был собой — оживлённым собой. Она так и держалась чуть на расстоянии, хмурилась и помогала ему, как могла, она помнила всё, что с ним было… — Зачем вы меня таскаете по этим исследованиям? Я прекрасно себя чувствую. — Гена, успокойся, пожалуйста, это плановое обследование. Потерпи. Вот после того, что ты перенёс, надо потерпеть. — Ерунда какая-то. Я хочу домой! — продолжал он. Обследование было… сносным. Они обнаружили мелкоочаговое образование в белом веществе, это станет их новой проблемой, но… Гена был жив — словно просто уснул и проснулся. Дышал, разговаривал с ней и вставал, помнил всё, кроме комы. Он даже спросил у неё, что с лицом, когда вдруг натолкнулся на полуживое её состояние. Всё хорошо. Он очнулся и был в убеждён в этом. «Всё хорошо будет». Может, она теперь мало что смыслила и потерялась во времени. Может, прошло уже несколько дней или даже недель, а она пропустила их, думая, что её Гена, застывший в полшаге от смерти, стоял на ногах спустя ночь. Может, это был сон, отрицание или она была пьяной. А может, её вообще больше не было? Жизнь текла мимо. Она наблюдала её как сквозь зеркало, треснувшее где-то посередине. И, кроме того, эти сны… «Гена! — дверь распахнулась. Её ослепило. — Вернись! Возвращайся оттуда, немедленно!» Гена был жив, но в огне, и она не могла его остановить и спасти. Даже там. Гена шёл от неё прямо в дым. Гена в коме опять угасал, показатели падали и вопреки её боли и крику один за другим превращались в нули… Проще было не спать вообще. Отключаться без сил, если этот предел наступал, да и только. Спокойного, крепкого сна не бывало. Реальность куда-то накренилась и перестала казаться реальностью: видимо, этого стоило чудо. Она ведь его так и не поняла. Это значит: она ничего больше не понимала. А Гена… С ним всё было в полном порядке. Он был рядом с ней. Выздоравливал. Быстро. Уже временами ворчал, что ему надоело сидеть тут безвылазно… Как-то поймал её снова не спящей — и выпытал, что ей приснилось. — Пожар, в самом деле? Откуда он взялся в твоей голове, интересно. И что я там делал? А ты? Ты спасала меня? Ты всегда меня вытащишь, Ир. Это правда. Чего он не знал — что кошмар повторялся, наверное, тысячу раз. Она даже запомнила, что было в комнатке, как разгорался огонь, сколько времени Гена стоял неподвижно, пока не шагал от неё к неизвестно откуда там взявшейся гладкой зеркальной поверхности. Как спустя миг он опять и опять оседал на колени, и падал, и падал, и… Кома стояла как ком в горле. Перед глазами. Ещё эта жизнь, протекавшая только во сне… У неё теперь было две фазы: когда её переполняла энергия — или когда её не было даже на то, чтобы просто проснуться; когда она много работала, но была взвинченной и импульсивной, а следом — когда она плакала от накопившихся, хоть и не сбывшихся, страхов, от каждого сна, каждый день. Она даже пошла — Гена так посоветовал — к специалисту. К психологу. Только психолог уже после первого их разговора решила, что ей не помочь без таблеток и без психиатра. Какой там диагноз? Вот эта… когда ты фактически псих… биполярка? Вот эта вот маниакальная и депрессивная… Её оставалось уйти, рассмеявшись. А так ли всё было неправдой? Две жизни, притом настоящая полная знаков вопроса. Две смерти: одна от огня, а другая от комы. И так бесконечно, по кругу. Он всё-таки жив — но и ей теперь нужно хоть как-то ожить. Отогнать это чувство, что где-то ещё она не удержала его и позволила сердцу не биться. И что это может быть не параллельным исходом. За окнами после её возвращения было темно. Гена с дочерью ждали её — как семья. И хотя было лето, июнь, всю дорогу назад ей мерещился белый, неправильный в этой реальности снег…