Альтернативный финал I

Кривицкий стоял между ними какую-то долю мгновения. Сделал вслепую единственный шаг, одно прикосновение… «Гена, пожалуйста, просто вернись ко мне, ладно?». Сквозь острую боль он пока ещё слышал её, как и ту, что кричала сквозь слёзы. За зеркалом. Жизнь ускользала, как дым, там и тут. Если он не вернётся — то свалится вниз без сознания. Кто его вытащит через огонь? Он шагнул бы поближе к стеклу, чтобы кома его двойника не окончилась смертью, но чувствовал, что может сам умереть. Вряд ли он здесь протянет ещё хоть секунду. Душа Иры, полуживая, звала его из-за стеклянной границы в истерике, даже не слыша… Он очень хотел бы помочь ей, спасти её, если бы мог, если всё это не превратилось бы в выбор без выбора. Шаг от неё, так бессильно и загнанно мечущейся по ту сторону; прочь из огня, что душил и травил его жаром и гарью, — к реальной. К реальности. Он — человек. И он прежде всего хочет жить. Он в последний момент сумел выйти, пожар за спиной обнял зеркало алым кольцом, Ира встретила на полдороге, дала ему руку… Едва дотянулся — и сердце застыло, и он, застонав, как лишённый опоры и ног, осел на пол. В ушах звенел крик той несчастной души, потерявшей и мужа, и жизнь, и себя. Настоящая Ира со страхом трясла его, но безуспешно: сознание гасло, и перед глазами всё гасло. — Понятно… — сказал он, хрипя, не уверенный, что эти звуки осмысленны и не бессвязны. А дальше последовал чёрный экран. Ничего. — На двоих — одно сердце… Упав, он не чувствовал и не дышал. Хоть огонь и не тронул его, всё равно что убил — бесконтрольно плясал по уставшему сердцу, которое два долгих дня билось с тяжестью и нездорово. И вот он конец, осознал — и тогда облегчённо затих и не мог больше думать. Его больше не было.

***

Чудо. Геннадий Ильич умирает — словами, молчанием, взглядами ей говорили. От Брагина, необъяснимо не знающего путей выхода, до Пастухова и нового главного — единодушно. Какой-то ужасный прогноз… надо ждать и надеяться. Это конец или чудо. Никто не сказал так в открытую, это предчувствие просто витало вокруг и давило на душу. Вчера она не понимала и злилась, отталкивала, убегала; сегодня — которое, впрочем, само стало этим вчера: на часах была поздняя ночь — Гена дал ей увидеть её настоящую жизнь и сказал ей, что любит. Сегодня — приехал обратно за ней, даже не отдохнув. Волновался. Сегодня его беспокоило сердце, она это знала — а он отмахнулся, что просто не спал. Это было сегодня, секунду назад, и она не хотела ни слышать, ни знать, что там завтра. Реальность сменялась, как вырванные и несвязные кадры, так быстро, что не уловить: помутнение, что с ней? — она возвращается, осознавая, что что-то не так, — кто-то старый знакомый, кого-то здесь нет — Гена снова и снова приходит к ней, будто их связывает что-то большее, чем неудачная дважды любовь, — кабинет, тот же самый, 1-29, как будто над ней издевается и вызывает мигрень своей перестановкой и новым ремонтом, — она совсем не понимает текущих задач, хорошо хоть, что так и осталась заведующей даже в этом бреду, — ей бы надо пойти и открыться кому-нибудь… вот ещё, справится, это пройдёт — а Кривицкий, конечно, опять на пороге — однажды она замечает кольцо и с растерянной злостью снимает его, не готовая к факту второй в жизни свадьбы с Алениковым. Поцелуй — видно, Гена пытается как-то вернуть её, встал бы ещё на колени! — и что с этой жизнью не так, её предполагаемый муж снова не отвечает, звонки остаются непринятыми — календарь под рукой: она видит, что пропасть составила несколько лет, а не месяцев, как она верила, — вспомнить бы ей для начала себя, а не имя начальника, что её вызвал… да как там? Полонский, гласят документы. Полонский… — Кривицкий стал новой константой в её кабинете, как будто в нём и прописался, — «я ждал тебя» — «можешь не переживать» — он и вне стен больницы за ней увязался, и всё это очень похоже на… нет, она просто не думает о вероятности, что никогда не сбылась бы, не-ду-ма-ет — он её бросил, не так ли? «И неоднократно, Ген, правда же?» — он говорит, а вернее, кричит ей какую-то чушь — только вся её вера и всё, что она едва восстановила в своей голове, рассыпается вдребезги: дверь номер 125 остаётся закрытой. Навеки чужой. Чудо? Больше похоже на очень недобрую шутку судьбы, или странный кошмар, или галлюцинацию после похмелья. Наркоза? Чего бы то ни было. Старая и незабытая, хоть и теперь как в тумане, дорога до дома Кривицкого-старшего — всё на поверхности, Ира Егорова, правда? — но ей не до мыслей, она отключается, только присев и пытаясь разуться, — наутро не лучше: она не готова остаться и жить тут, принять это, запросто с этим смириться — Кривицкий зовёт её «солнцем», ещё этот… Джорджик внизу под ногами — кольцо, золотое кольцо на руке в пару к снятому собственному, и скажите ей: если всё ясно и, видимо, счастливо, то почему она чувствует боль и обиду — не счастье? И что ей теперь остаётся? Спектакль, верно? Не говорим Гене о своей памяти начистоту, ни полслова. «…Вот так делать вид, что я здесь и живу, ты мой муж, а я… как ты сейчас объяснишь… что я тронулась? Что у меня с головой не в порядке, я псих, правда?» Да, это правда. И всё это так унизительно, если он только узнает. Не верим ему — просто делаем вид, что с ума сходим вовсе не мы. Ведь иначе придётся признать и проблему размером с недавнюю гору с лавиной, и эту совместную жизнь, протекающую без неё. С другой Павловой — или теперь уже больше не Павловой. Даже последнее средство — «я просто люблю тебя!» — остановить её Гена сказал совершенно не ей. И пускай эта горечь была неоправданной, пусть он и не был ни в чём виноват, ей от этого было не легче. В глазах помутнело; сморгнув неприятные слёзы, она унеслась в отделение, в Склиф, на работу, где жизнь оставалась понятной и не изменившейся так кардинально. У них получилось, тянулось в сознании медленным ядом. У них, Ира. Не у тебя. Ты не знаешь, как вы с ним сошлись в третий раз, ничерта, ты не помнишь, не вспомнишь и будешь разыгрывать невозмутимость и неуязвимость, пока не сломаешься. Вряд ли продержишься долго. Мгновение — вот он опять перед ней. На пороге её кабинета, и мыслей, и жизни. — Ты здесь? — Я всегда здесь. Он ищет её. Она больше не может молчать, это правда, и всё же признание — клочьями, рвано; она даже не задаётся вопросом, поймёт ли Кривицкий. Самой бы понять себя, если в сознании так и зияет дыра. «Это… сложно. Ты вряд ли способен представить. Когда что-то необъяснимое (наша семья, Гена)… просто как факт (как снег на голову) — ты, возможно, мечтал о нём раньше (мечтала). Однажды (на третьем десятке; на старости лет с новой силой). Но раньше он не был… не сбылся (ты звал меня замуж, а следом за этим бросал — почему-то всегда только в этом порядке). И вот… ты, наверное, должен быть счастлив, ты, видимо, правда был счастлив… Когда это помнил (так сложно признать и сказать это «я» от себя, расписаться в своём отклонении психики). …Всё так легко и чудесно, но будто не здесь. Не с тобой (я не та, не жена, не твоя). Потому что я… ты как бы здесь — а твоя настоящая жизнь где-то там, ты не знаешь её (ты не помнишь её), ты не чувствуешь то, что… хоть что-нибудь. Самое страшное — даже не знаешь, а сможешь ли снова срастись с этой жизнью. С другим человеком (с тобой — мы срастаемся и распадаемся целую жизнь и по кругу). Исправить вот эту вот пропасть в своей голове или…» Благо Фаина на этот раз вовремя встряла: избавила от неизбежности их разговора, точнее, отсрочила: Гена вернётся к ней, в этом она уже не сомневалась. Он слушал, молчал и глядел на неё безотрывно, и в как никогда тёплом взгляде таилось сочувствие и… понимание. Он понимал её — если и не угадал до конца, то узнал направление. Чудо ли, что ничего ещё не было сказано прямо, но Гена сидел перед ней в самом твёрдом намерении отыскать все ответы? «Ты знаешь, что я не уйду» — «я же должен во всём разобраться» — «тогда ты не верила — я в тебя верил» — и вдруг на секунду, моргнув, он как будто мгновенно уснул или… — «всё хорошо», очевидная ложь: отклонившись назад, он почти начал падать без чувств — отмахнулся, признавшись, что должен поспать, вот и всё. Всё пройдёт. Они оба с ним если не лгали, то не говорили друг другу всей правды — и оба отчётливо видели всё недосказанное друг о друге. А дальше — кошмар. Бесконечный. Наплыв пострадавших, ей нужно остаться в ночную, следить за всем — ей нужен Гена: опять поступил пациент с повреждённым от крупных осколков лицом — Гена не в ординаторской, не оперирует и не в приёмном, он словно пропал, провалился куда-то, и вызов не принят — в последний раз видели рядом с Фаиной — Фаина нашлась: «Не тревожьте его. Не скажу. Он сейчас не ответит вам, он сейчас там, где он должен быть». Что-то встревоженно-липкое — прямо по коже. Под кожу. Ни крик, ни угроза немедленного увольнения ей не страшны — эта женщина только лепечет какой-то навязчивый бред о душе и о смерти — пожарная сигнализация неподалёку секунду спустя обрывает бессмысленный спор. И не надо гадать: она знает, где Гена и что с ним; бежит, сбившись с ног, как летят, потрясённые страшным известием. Гена в огне. Ей плевать, как такое случилось, плевать, что провал в её памяти, может быть, не восстановится, ей наплевать, что когда-то он делал ей больно, бросал её, видел несчастной и слабой. Она его любит, и глупо скрываться от этой единственной правды. Кричит, чтобы он к ней вернулся, пока ещё не опоздал. Это чудо в кошмаре: огонь разрастается полукольцом, не стеной, и даёт Гене выход, и даже его не касается, но отравляет. Он может уйти, беспрепятственно выбежать из середины, нетронутый. «Гена, вернись!». Он услышал её, только не оглянулся. Он… так и стоял рядом с зеркалом. Как оно там очутилось? Он сделал к ней шаг — и застыл; шаг — обратно к огню, словно если бы был под гипнозом. Похоже, он вряд ли мог слышать её, а не… что-то своё. «Не тревожьте его. Он сейчас не ответит вам…» Ей оставалось орать что есть силы: — Быстрее, ну!.. Ген, уходи, ты же падаешь! — будто пожар был не всей катастрофой, а только её половиной, он начал шататься от переизбытка угарного газа и слабости в сердце. Она позвала санитаров, хотя бы кого-то, кто мог бы откликнуться на её крик: — Помогите ему! Гена… Гена, пожалуйста, просто вернись ко мне, ладно? Н-нельзя было, чтобы ты тут оставался, здесь я виновата во всём… Ген, ты слышишь меня? Я иду, дай мне руку! Кривицкий успел ещё выйти из пламени и потянулся к ней, даже коснулся — а через секунду упал, потому что истратил последние силы на этот единственный шаг. Она не удержала его, и на бледном, спокойном лице словно… не было жизни.

***

— Прогнозы неблагоприятные, — это был Брагин. — Нужна операция, срочная. Вы ведь и сами всё видели: еле его завели. Он в последнее время обследовал сердце? Нашли что спросить, не ответила. Если бы я это знала. Пожала плечами в неопределённости. Быстро смахнула ползущую от невозможности что-то исправить слезу. Пара дней — вот и всё, что теперь ей известно. И то, что она не спасла его. — Ладно, теперь это вряд ли имеет значение. Мы получили его результаты, и… всё очень плохо. Нужна операция. Просто в таком состоянии, в коме, я… я не могу дать гарантий на то, что Геннадий Ильич даже так и останется в ней, а не… хуже. Она истерически всхлипнула: — Мне вы к чему это всё говорите? Решайте, Олег, вам виднее… как лучше всего. — Вы жена. Вы должны дать согласие, — прямо и ясно, как тот же осколок под кожу. Под сердце. Как будто навес из стекла рухнул не на людей — на неё. Я не помню, опять не сказала она. Вы не знаете… и не узнаете, это теперь не проблема. Мой… муж, о котором я только узнала, сейчас умирает. — Пойду к нему, — выдохнула, не ответив на главный вопрос. Он лежал, словно мёртвый. И сколько осталось до смерти? Она, будто через туман, ощущала, как слёзы текут по щекам, и уже не пыталась стереть их: бессмысленно. — Ген, помоги мне, — негромко к нему обратилась. Как будто он… слышал её. Будто мог к ней вернуться. Встряхнула его, как тряпичную куклу: — Проснись! Он молчал. — Операция необходима, — а это был главный. Полонский. Он тихо проник к ней в палату и видел её безысходность; её это не волновало. Ничто больше не волновало, когда Гена… — Знаете, это ведь чудо, что Гена так долго… — Что — долго? — хотя она знала его только два этих дня, поняла, что тактичность — совсем не его сторона. Он был… сложным, хотя называл Гену просто по имени, словно был близко знаком с ним. — О чём вы сейчас говорите? — О сердце. Оно пересажено больше пяти лет назад. У него внутри мина, которая может взорваться в любую минуту. — И что мне прикажете делать? — не выдержала, прикоснулась к родным волосам неосознанной лаской. — Как все говорят: только ждать и надеяться? Тоже пришли ко мне это сказать?! — Нет, не только, — помедлил Полонский уже у двери. — С вами что-то не так, я заметил на той операции позавчера. Вы тогда были выбиты из колеи. Если это не связано с Геной… тогда позаботьтесь не только о нём — о себе. Это лучшее, что можно сделать. И дайте согласие на операцию: да, она очень опасна для жизни, но мизерный шанс, а иначе он просто умрёт, не очнувшись. И… просьба. Ещё одна, не обессудьте. Нам нужно уволить его, если… вы понимаете. Я не могу допустить, чтобы штат был не укомплектован по факту. Простите, я сам не хочу поднимать эту тему, и я как никто понимаю вас: помните ведь, что тогда было с Яной, — я знаю, как это звучит, но я должен заботиться и о хирургах, нагрузка которых повысится. — Я понимаю, — сказала она мёртвым голосом. — Да, напоследок: ещё нам нужна медсестра. Идиотка Фаина уволена, я позабочусь о том, чтобы ей не нашлось места ни в одной клинике. Это она виновата, что Гене в дыму стало плохо. Слетела с катушек от смерти супруга, всё утро несла мне какую-то хрень про общение с душами через миры, это крайне запущенный случай — ей надо лечиться. Спасибо, что дали мне знать, что она была в курсе, где Гена. Фантастика просто! — воскликнул со злостью и хлопнул руками от переизбытка эмоций. — Устрою экзамен не на профпригодность, а на адекватность. Она безразлично кивнула. — Ещё раз меня извините. Я больше не буду вас мучить. Держитесь. Фаина — и та заглянула, уже не в рабочей одежде. С вещами и в чёрном. Растрёпанная и с размазанной тушью, икающая вместо ровной, осмысленной речи, трясущаяся, слишком… жалкая. Ей не позволено было хотя бы взглянуть на Кривицкого; эта беседа, недолгая и невзаимная, рвано текла не в палате — за дверью: — П-простите, Ирина Алексеевна. Кто ж мог представить, что всё так… Я просто его там оставила, наедине, понимаете… — Хватит. — В таком разговоре с душой не должно быть свидетелей. Он говорил с ней, клянусь вам, я слышала это своими ушами, — затем она перекрестилась, как будто без этого не походила на полубезумную. — Ваша душа не на месте, я знаю. Уже третий день. А Геннадий Ильич защитить вас хотел и спасти… — Вон, Фаина, — устало, но непримиримо велела она. Её голос дрожал, как и вся её жизнь — размыкалась без шанса когда-нибудь соединиться, срастись по следам этих трещин. — И не возвращайтесь сюда. Никогда. Она снова присела в углу и смотрела, смотрела, смотрела на Гену, пока в глазах не расплывалось, не жгло. Она раньше не плакала перед другими людьми — может, только однажды, — но всё скоротечно менялось и скоропостижно терялось, хотя и дышало на ИВЛ на расстоянии шага. Три дня назад Гена работал с ней рядом, живой, но они разошлись и остались по разные стороны. Вот они вновь на одной стороне — только… Гена молчал. Умирал. Через силу вернувшись к себе в кабинет, она сделала всё, что могла, хоть и словно во сне, заторможенно: выдвинула верхний ящик стола — «вы жена» — и надела кольцо, главный знак не построенной ею семьи и несказанной клятвы, обратно. Жена, повторила как в оцепенении. Где-то снаружи, за стенами Склифа, не переставая валил густой снег. Было новое утро — но солнца за тучами не было.