Часть 23 Сомнения

      Задавшись новой целью, я со всей решимостью принялась готовиться к поступлению и вступительным экзаменам — времени до них оставалось не так уж много. Я тренировалась с утроенным усердием по выходным, увеличив часы, посвящённые спорту. Конечно, практиковать контроль разума я не могла: для этого нужен был бы подопытный, а с нелегальным использованием квирка на незнакомцах я уже покончила. Зато я сосредоточилась на том, что было в моих силах — оттачивала чтение эмоций и мыслей, училась находить людей по отголоскам их разума и другим тонким признакам.       С учёбой тоже пришлось выложиться по полной — я хотела быть уверена, что смогу показать высокие результаты. Я ясно понимала: в Токио только одна геройская школа — ЮЭЙ, и это одна из самых престижных академий во всей стране. Конкурс туда просто безумный. Именно поэтому мне хотелось быть готовой не на сто, а на тысячу процентов.       Иногда я уставала до изнеможения — не только физически, но и морально. Давление, которое я сама на себя оказывала, выматывало. Хотелось всё бросить. Зачем мне это? Можно ведь пойти в обычную школу, где почти нет конкурса, и просто жить спокойно. С чего я вообще взяла, что имею право мечтать о том, чтобы поступить в одну из лучших школ страны? Чтобы стать героем? Имею ли я вообще право мечтать о таком? Разве не слишком высоко я прыгаю? Что, если я просто переоценила себя, увлеклась иллюзией, за которую не смогу заплатить? Что, если я — одна из тех, кому не дано стать "особенной"? Разве не бывает такого, что у человека просто нет нужной искры, что он с рождения — один из фона, из тех, кто поддерживает декорации, но сам никогда не выйдет на сцену?       Может, весь этот путь — не для меня.       Может, я зря борюсь, зря надеюсь, зря трачу силы на то, что изначально было выше моих возможностей. Я же не какая-то гениальная, не обладаю квирком разрушительной силы, не сияю харизмой или природным лидерством. Я — обычная. Середнячок. Та, кого не запоминают. Та, чьи старания замечают только если она выложится на сто десять процентов — и то ненадолго. А сколько таких, как я, ломаются, когда добираются до вершины, только чтобы понять, что они — не для неё?       Иногда мне казалось, что всё, что я делаю, — это попытка обмануть саму себя. Притвориться, что я могу больше, чем есть на самом деле. Поверить в сказку, в которой простая девочка становится героем… но ведь в жизни всё не так. В жизни не всегда побеждает упорство. Не всегда честность и добро награждаются. В жизни много несправедливости, и далеко не каждый может её сломать. А может, я не из тех, кто ломает. Может, я из тех, кого ломают.       Эти мысли разъедали меня изнутри, как ржавчина. Они подтачивали мотивацию и желание что-либо делать. Хотелось опустить руки, отвернуться, отказаться. Но стоило мне вспомнить всё, что я пережила — девочку, которую я спасла, героя, который спас меня, сам факт того, что мне был дан шанс на вторую жизнь, шанс, за который я должна отплатить, — как внутри снова вспыхивал огонь. Не громкий, не яростный, но упрямый, негасимый, отгоняющий всепожирающих червей сомнения.       Чем ближе подходили финальные школьные экзамены, тем сильнее сжималось что-то внутри. Казалось, что каждый день держит меня на грани — между надеждой и страхом. В Японии финальные экзамены — это не просто цифры в табеле. Это дверь. Или стена. И как бы я ни старалась не думать об этом, давление ощущалось буквально в воздухе. Словно всё общество, весь город, все взгляды — наблюдали, смогу ли я. Справлюсь ли. Оправдаю ли хотя бы чью-то веру.       Я училась до ночи, закрывая тетради с отёкшими от усталости глазами. Днём — школа, вечером — работа, по выходным — тренировки. Все тело болело, а мозги кипели. Брала столько смен, сколько могла, катаясь по всему городу, развозя лапшу. Не потому что мне это нравилось, а потому что хотела накопить на обучение — хотя бы частично оплатить поступление. Я не могла просто сидеть сложа руки и надеяться на чудо.       Иногда мне казалось, что я балансирую на краю. Один лишний шаг — и упаду. Были ночи, когда я смотрела в потолок и думала: «А вдруг всё зря? Вдруг, даже сдав отлично, я всё равно не поступлю, ведь будут те у кого есть не только упорство, но и талант? Или не смогу потянуть плату? А если и смогу все это — что, если провалюсь потом? Не справлюсь?» Я ведь нерешительная. Не лидер и не та, кто зажигает людей. Я не особенная. Не гений. Не сильнейшая. Может, я просто слабый человек. Глупо было верить в обратное. Хотелось спать. Хотелось исчезнуть под одеялом. Не думать. Не чувствовать. Не бороться.       Наше с Хатсумэ убежище от всего мира — «Восьмибитка».       Место, где не нужно было быть героем, гением или даже бодрым. Где можно было просто… быть.       Полуподвальное кафе с неоновым логотипом, который почти всегда мигал — буква B в «8-BIT» давно перегорела, так что вывеска читалась как «_IT CAFÉ». С улицы это было незаметное, почти анонимное заведение. Зато внутри — целая вселенная.       Тут пахло — в зависимости от того, где ты сидел — карамелью, старыми картриджами, кофе с корицей и легким техническим дымком от паяльника на стойке. Стены были увешаны плакатами: «X-Men», «Blade Runner», «Cyberpunk» — вперемешку с обложками старых японских комиксов, глянцевыми, потрескавшимися от времени.       Шумели игровые автоматы, кто-то играл в Street Fighter, чуть дальше — щёлкали кости настолки, кто-то спорил о системах брони в Cyberpunk 2020. Всё двигалось, но никто никуда не торопился. Здесь всегда звучал легкий чиптюн, приглушённый гул мониторов и звуки игровых автоматов. У каждого столика стояла старая консоль — SNES, Sega, PS2 — с кучей картриджей. В углу двое студентов с синими волосами и огромными наушниками спорили, стоит ли переписывать свою визуальную новеллу на Unity. За барной стойкой девушка с пирсингом в брови паяла геймпад, попивая маття латте.       Это место не требовало быть кем-то. Здесь ты мог быть собой. Или вообще никем.       — Всё, сдаюсь, моему виртуальному трупу нужно отдохнуть от смертей, — села я на скрипучий диван, швырнув контролёр на пропахший кофе пуф рядом,       — Ну ты храбро сражалась. Особенно в тот момент, когда ты пыталась перепутать гранату с аптечкой, — хихикнула Мэй.       Она победила. Конечно. За Мэй было закреплено неофициальное звание «богини шутеров». Ее реакция была нечеловеческой, как будто у неё встроенный аимбот в глазах. Я даже под конец просто лежала и наблюдала, как она выкашивает весь экран с хихиканьем.       Зато когда мы переключились на Civilization VI, всё стало на свои места.       — Ещё ход. Один. Ход. — Я склонилась над геймпадом, вцепившись в джойстик, как в судьбу. — И Суздаль падёт.             — Это буквально культурное уничтожение! — возмущалась Мэй, указывая на экран, — Ты заключила с ними альянс! Ты с чуть ли ними чай пила и мемы обменивалась!       — Геополитика, Мэй. Сегодня — друзья, завтра — культурная доминация.       — Ты хуже, чем финальный босс. У тебя даже музыка такая зловещая, когда ты выигрываешь.       Мы играли уже почти час. Civilization VI — моя территория. Мэй начинала бодро: строила драккары, нападала на варваров, прокачивала технологии. Но где-то на тридцатом ходу начиналась скука. Для неё стратегия — это как ожидание загрузки на 1% вечно. Для меня — это шахматы на глобальной доске.       Сейчас моя Эфиопия процветала: театры, храмы, торговля, альянсы. Мэй же смотрела, как её города один за другим уходят под влияние моей культуры.       — Ты... ты предатель, — шептала она трагически. — Мы подписывали соглашение! Альянс!       — Никто не отменял культурной экспансии. Я просто сделала твою цивилизацию… просвещённой.       Мы замолчали. Только щелчки кнопок, чавканье арбалетчиков на экране, и зловещий отчёт: "Ваши культурные туристы захватили внимание Скандинавии. Победа близка."       Мне было хорошо.       Не потому, что я выигрывала. А потому, что здесь, в этом моменте — я была собой. Без маски, без тревожного "что, если не поступлю", без бесконечной борьбы за место в мире. Я могла просто быть — тихой, въедливой, стратегичной Шизукой. И рядом была Мэй, которая тоже играла свою роль — шумную, хаотичную, живую. Мы были настолько разными, что иногда казались анекдотом. Но именно в этом и был смысл.       Когда она ругалась, я чувствовала тепло. Потому что это значило, что ей не всё равно. Потому что в этих спорах было больше всего дружбы, намного больше чем в мире и тишине.       — Ты только что заключила союз с той же страной, которую пять ходов назад пыталась уничтожить, — недоумевала Мэй.       — Геополитика, Мэй. Это как починить двигатель, только вместо болтов — чьи-то судьбы.       — Всё, — выдохнула Мэй. — Моё население ушло в отставку. Игра окончена.       Она драматично уронила контроллер на подушку, а сама села на корточки перед экраном, как будто скорбела по проигранной империи.       — Я всё равно тебя люблю, даже если ты дипломатический монстр. — заявила она, повернувшись ко мне.       — Я тоже тебя люблю. Даже если ты ставишь казармы в пустыне.       Именно в этот момент подошёл официант — хрупкий парень в майке с логотипом Nintendo, и поставил на стол: мой крепкий чёрный кофе в матовой кружке и её гигантский голубой милкшейк, обильно украшенный сахарной вуалью, радужными маршмеллоу и пёстрыми трубочками, а также матча-роллом.       — Перемирие? — хмыкнула я.       — Временное, — пробормотала Мэй, уже с ложкой в руках. — До следующего апдейта.       Мы сели ближе к окну. За стеклом — вечер. Тонкий дождь. Отражения неона в лужах. Уличный шум доносился глухо, будто из подводного мира. Где-то за стеклом шла жизнь, но внутри «Восьмибитки» было только мы, игры, сахар и покой.       Она ела торт — медленно, тщательно, как будто хотела продлить удовольствие. Я пила кофе и наблюдала, как от него идёт пар. Как кружка греет ладони. Как капля дождя скатывается по стеклу.       Мэй с блаженным видом отломила кусочек ролла, закинула его в рот, и зажмурила глаза.       — Я не уверена, что заслужила это, — пробормотала она, — но благодарю богов сахара за это счастье.       Я отпила сделала ещё глоток, обжигающий язык. Приятные горечь и тепло растеклись по языку.       — Ты это говоришь каждый раз.       — И каждый раз — абсолютно искренне.       Дальше мы ели в тишине. Было уютно слышать, как ложка звенит о тарелку, как за соседним столом кто-то с тихим щелчком переворачивает карту настольной игры, как капли дождя всё ещё барабанят по стеклу за окном. Внутри было тепло. Я чувствовала, как пальцы согреваются вокруг кружки. Мэй выдувала через трубочку гулкие пузырьки — в её милкшейке всё ещё гремел лёд.       Потом она потянулась за стопкой комиксов, что лежали у нас на столе.       — Смотри, свежий выпуск «Железного человека: Возрождение».       — Опять он в броне цвета плесени? — я склонилась ближе.       — Хуже. Он теперь говорит с ИИ по имени Рональд.       — Звучит, как имя старого, усатого, в клетчатой рубашке и кепке маньяка с пикапом.       — Вот-вот!       Мы начали листать. Комиксы были потрепанные, с заломами и отпечатками чужих пальцев. Листы чуть пахли типографской краской и временем. Мэй читала вслух, комментируя каждую вторую панель, а я просто слушала, кивала, иногда хмыкала в кружку.       Один из разворотов был посвящён битве. Явно нарисованной с любовью и передозировкой фильтров.       — Эпично! Круть! — загорелась Мэй.       —Перебор элементов в композиции. Перегружено. Все сливается и ничего непонятно, — критически заметила я.       — Зануда, — закатила глаза Хатсумэ.       Следующим на попался старый выпуск “Ван Писа”. На фрейме с Шанском Мэй замерла.       — А вот скажи... — протянула она, — кто бы победил — Джинчурики-Мадара или Шанкс?       Я чуть не подавилась кофе.       — Что за детские, глупые споры? Серьёзно?       — Абсолютно. Это вопрос жизни и смерти.       — Ну, очевидно, Мадара. Он слился с десятихвостым и буквально контролировал луну.       — А Шанкс? Он останавливает битвы одним своим появлением!       — Он буквально ничего не сделал, кроме как появиться в нужный момент и посмотреть строго.       — Ты недооцениваешь власть и силу необходимые, чтобы провернуть такое!       — А ты — силу геноцида, — мрачно подытожила я.       Мы рассмеялись. Самый глупый спор в мире. И аргументы дурацкие. Но мы смеялись долго и искренне, как будто могли этим смехом отпугнуть всё плохое за этой дверью. За стеклом окна.       И вдруг, тишина. Мэй посмотрела в окно.       Дождь перестал. Лужи на тротуаре отражали свет от неоновой вывески соседнего суши-бара. Где-то вдали пропищал светофор, и фонари окрасили улицу в тёплый оранжевый.       Она вздохнула. Потянулась за трубочкой, но не пила.       Я смотрела на неё. На её лицо, которое вдруг стало другим. Слишком спокойным. Слишком собранным. Как будто выключили веселье, как свет в комнате.       И я вдруг заметила — она всё ещё улыбается, но взгляд… уходит в сторону. Пальцы чуть дрожат.       Я чувствовала, как в груди что-то переворачивается.       Но я ещё не знала — как об этом спросить.       Позже мы вышли на улицу. Солнце било в глаза. Было холодно. Я чуть прищурилась, чувствуя, как снаружи снова давит мир, но в груди ещё немного жила та теплота «Восьмибитки». Пока не ушла совсем. Я все думала, о странном ощущении по поводу Хатсумэ.       — Шизука, ало, прием! Ты о чем опять задумалась? Что-то ты в последнее время совсем, как сонная муха и даже для тебя слишком часто уходишь в свои мысли. Все хорошо? — толи недовольная, толи обеспокоенная Мэй немного дрожащей рукой трясла стаканчиком с ярко голубым, липким, сахарным, полным гремящего льда милкшейком перед моим лицом, на которое попали пара его холодных капель.       Она была одета в черную водолазку , штаны карго с пятнами черного, машинного масла, которые, кажется въелось не только в ткань, но и кожу самой Хатсумэ, и ярко красную куртку на молнии, на глазах ее были плотные солнечные очки, которые она очень часто носила в солнечную погоду, даже зимой, так как ее глаза из-за специфики ее квирка, были очень чувствительны к солнцу.       — Ааа? Что? Ой, да. Все хорошо. Прости. Задумалась. — я мотнула головой, прогоняя остатки мыслей, — О чем ты спрашивала?       Хатсумэ надула губы:       — Точно все ок? Просто ты в последнее время что-то уж совсем постоянно уставшая. Вон какие синяки под глазами! — девчонка бесцеремонно ткнула мне пальцем прямо под глаз.       — Точно, — буркнула я, — Просто много готовлюсь к экзаменам. Переживаю.       — Ой, ну вечно ты так! Переживаешь обо всем на свете! Надо проще относиться к жизни.       — А ты слишком легкомысленна! Ты вообще готовишься к поступлению? — строго посмотрела на нее я.       — А я и так все знаю и сдам по нужным мне предметам, а остальные мне и не нужны, — заявила Хатсумэ, но я заметила, как улыбка ее дрогнула. Что-то не так?       — Наверное, — ворчала я.       Мэй всегда сосредотачивалась только на тех предметах, что были связаны с ее будущей профессией, остальные же вызывали у нее не более, чем скуку, что в прочем не мешало ей сдавать эти предметы на отлично чисто за счет природного интеллекта. Я же, даже осознавая, что большую часть материала итак учила и знаю из прошлой жизни, чувствовала себя обязанной постоянно готовиться и все повторять, желая быть уверенной, что я сдаю все идеально, ведь иначе, мне по всем способностям середнячку не поступить.       Мы шли и немного щурились от яркого солнца. Было холодно, однако снега не было, здесь в Токио зимой вообще крайне редко была температура ниже нуля, даже зимой. Я скучала по снегу. По тому как он хрустит под ногами, как красиво кружится крупными хлопьями, как приятно морозит кончики пальцев, когда хватаешь целую пригоршню. Очень хотелось нормальной холодной снежной зимы. Сейчас же было около одного градуса Цельсия. Зябкий ветер задувал под кожу, продувая кости. Где-то вокруг жил город. Носились машины. Люди проносились мимо куда-то по своим делам, совсем не замечая окружающих и не желая думать о них и их жизнях.       И все же, что-то в поведении Мэй беспокоило меня. Да, она была, как обычно весела, смеялась, радовалась, шутила, но во всем этом не было ее обычной искры. Делала она это как-то натянуто, будто на автомате отыгрывая привычную роль. Ее глаза постоянно отбегали в сторону, пальцы переодически нервно перебирали край куртки. Я уловила отголоски тревожный и расстроенных эмоций от нее. Вообще, у меня было правило не лезть в мысли тех, с кем напрямую общаюсь. Хотелось сохранить искренность в отношениях. Сделать все самой. Но сейчас...       Поведение Хатсумэ беспокоило меня и я нарушила свое правило. Аккуратно, словно ища одну нить среди десятков, я начала выуживать отголоски ее мыслей. Ничего внятного не выходило, но пару фраз и образов я уловила: строгое лицо ее отца, он кричит, «бизнес», «запрещаю», «статус», «наследство», «пансионат».       Я отдернула руку от ее сознания, словно обожглась. Слишком глубоко. Я залезла слишком глубоко.       — Мэй… — начала я.       — Что? — обернулась Мэй.       — Твой отец… У вас все хорошо? Вы не ссорились? Ты знаешь, ты можешь со мной поговорить, — неуверенно начала я.       — Откуда ты… — Мэй застыла, немного дернулась, улыбка ее сползла с лица. Что-то в ней переменилось. Нет. Вылезло наружу. Проявилось. Что-то что я с самого начала замечала в ее взгляде, теперь оно захватило всю ее фигуру, — Ты… — она резко, расплескиваянапиток ринулась ко мне, — Ты залезла ко мне в голову?!       — Я… Просто заметила что-то в твоем взгляде и почувствовала квирком, что что-то не так. Прости… Я… Я просто волновалась за тебя. Прости. Но если что-то нет так, пожалуйста, расскажи. У тебя с отцом проблемы? Он не хочет, чтобы ты поступала в ЮЭЙ? Ты же знаешь я всегда…       — Заткнись! — резко одернула меня Хатсумэ — Фурукава Шизука, — я вздрогнула, когда она произнесла мое полное имя, — Никогда, слышишь, никогда не лезь ко мне в голову! Поняла?       — Прости. Пожалуйста, прости… — умоляла я.       — Давай просто закроем эту тему. Я не хочу сейчас об этом говорить. Я просто хочу гулять с подругой, кайфовать и ощущать, что все весело, хорошо и нормально, как обычно.       — Поняла, — пробормотала я, — Хорошо.       Мэй снова встряхнула стаканчик, на этот раз чуть сильнее — крупицы сахара ударились о стенки, как о барабан.       — Вот! Целый фонтан удовольствия! — протянула она с напускным задором и вымученной улыбкой.       Я чуть нахмурилась, заметив, как у Мэй дрожат пальцы.       — Мэй, может, хватит… — тихо начала я.       — Да ладно тебе! — Мэй перебила, хихикнув чуть громче, чем нужно. — Ты, главное не будь такая мрачная! Мне же придется тебя опять веселить!       Она подмигнула, будто играла роль жизнерадостной ведущей какого-то детского шоу. Слишком ярко. Слишком резко.       Я смотрела на неё в упор. Молчала.       — Шизука, уже Февраль, экзамены в Марте, а ты так и не сказала, куда поступаешь. Не, я помню ты говорила, что вроде как со мной на поддержку в ЮЭЙ. Но также ты упоминала, что подумаешь, что есть еще варианты, а потом все молчала. Расскажи уже, а? Мне же жуть, как любопытно! Какая школа? — Хатсумэ тянула меня за рукав, желая завладеть полным моим вниманием.       Я знала, что должна понять, что с ней не так. С другой стороны мне не хотелось давить, если она не хотела об этом говорить прямо сейчас. Пришлось проигрывать ее весёлому спектаклю.       — Ну… Я в общем. Тут у меня несколько месяцев назад был кое-какой случай, который мне подал определеную идею, — вздохнув начала я. Мне почему-то было очень стыдно признаться в своем желании стать героем. Казалось таким глупым и наивным, что такая, как я, смеет о таком думать.       — Несколько месяцев назад? И ты молчала??? Ты обязана мне все выложить! Я вся внимание! Ну же! — Мэй вроде горела от нетерпения, но не так как обычно.       Пришлось пересказывать всю историю о там, как я выручала ту девочку, и какие идеи мне после этого пришли. Вообщем все. Утаив, правда, какую глупость совершила, начав слежку за преступниками, ибо сама теперь сгорала от стыда от того, что тогда натворила.       — Ох ты ж елки-палки… Герой? Да ладно? Вот это ты удивила, конечно! Круто! — глаза девчонки загорелись, — О! Тогда я тебе сделаю самый крутой костюм! Лазеры, пистолеты, реактивный ранец, трекеры и… — она запнулась и отвела померкший взгляд в сторону.       — Хатсумэ? — я неловко попытался взять ее за руку, но она как-то незаметно ее отвела.       — Ой, прости, подвисла. Так, о чем это я? Ах да! Вообщем я сделаю тебе самый крутой костюм! — проговорила она, но уже как-то менее бодро и уверенно.       — Спасибо, — пробормотала я вглядываясь в ее лицо.       — Кстати! А какое геройское имя тебе дадим? О-о-о! Королева Змей! Нет! Темный кукловод! Или Диктатор! О! Точно! Горгона! Идеально! Змеи, паралич и т.д.. Все таки удачное прозвище! — Хатсумэ тараторила без остановки будто пытаясь меня отвлечь       Я вся красная от стыда была готова провалиться под землю. Боже, почему она никак не замолчит и еще и кричит так громко? Какой стыд!       — Мне все равно какое имя брать, я же объяснила, что не собираюсь заниматься чем-то громким и медийным, — промямлила я.       — Уууу! Скука! — огорчилась Хатсумэ, — Ну раз тебе плевать, буду решать я! Будешь Горгоной!       — Ладно-ладно! Только, пожалуйста, не кричи, — прошипела я, протирая глаза.       — Угу, — кивнула Мэй выкинув стаканчик и засунув руки в карманы, — Круто, что ты нашла, чем хочешь заниматься. Надеюсь ты поступишь, куда хочешь. Держу за тебя кулачки!       — Я за тебя тоже. Ну тебя то наверняка возьмут ты же гений и просто горишь инженерией, буквально спишь с инструментами.       — Угу. Да… — как-то совсем помрачнела Хатсумэ, — У тебя глаза опухшие, — как-то поникнув и более вдумчиво, рассматривая меня пробормотала она.       — Знаю. — очнувшись пробормотала я       — Опять не спала?       Я кивнула. В горле пересохло.              — Вали домой. Отдохни.       — А как же наша прогулка? Я же две недели обещала с тобой по центру погулять.       — Лучше отдохни. Меня совесть замучает тебя такую по улицам таскать. Ничего. Потом погуляем. — она вздрогнула, — Да и настроения у меня больше нет. Тоже подустала.       Она махнула рукой и ушла, оставляя за собой грязные следы на мокром асфальте.       Я осталась. Стояла, пока не закоченела, вглядываясь в её спину, потом медленно пошла в другую сторону.