Глава 3

Гавейн

Пытать людей намного проще, чем водных и лесных тварей. Гавейну не хотелось бы этого знать, но он знает. Духи давно покинули и его, и Камелот, и Авалон. Ему, как и всем оставшимся в замке рыцарям Круглого стола, нет прощения за те преступления, что они творят, прикрываясь стараниями защитить народ и короля. Никто не смеет вмешиваться в ход природы. Никто не смеет отнимать жизни и увечить созданий, претворенных в мир духами. Мать каждый вечер повторяла это, укладывая его в постель и гладя по темным волосам перед сном. Знала бы его мать, кем он станет к тридцати годам, то задушила бы в той же постели. Но мать мертва, а пойманные дозорными лазутчики прикованы к дубовым столам за перепончатые лапы. Высокий звук, который издают бледно-серые существа, раздражает слух и ударяет в голову так, будто кто-то разбил о затылок бутылку, а несколько стеклянных осколков впились в кожу. Гавейн зажимает уши и ловит себя на мысли, что пытают здесь не столько палачи, сколько палачей. Тяжелые железные двери заглушают писк крайне условно. Гавейн перестает зажимать уши, когда из коридора они с Агравейном заходят в другую камеру — пустую. — Как я понимаю, успехов никаких, — мрачно произносит Гавейн, поправляя на пальцах кожаные перчатки. — Мы пытались вырвать им языки, но у них очень странное строение гортани. Они способны производить этот визг и без языков. — Вырвать языки? — вспыхивает Гавейн. — Ты в своем уме? Как иначе они смогут выдать, что они забыли у границ, если вы вырвете им их блядские языки?! Он наступает на младшего брата, но Агравейн продолжает стоять на месте и смотреть ему четко в глаза даже тогда, когда между ними остается всего пара шагов. — Рискну напомнить тебе, брат, — совершенно спокойно произносит Агравейн, — что нашим языком они не владеют. Эти лазутчики не на том уровне развития, они лишь пешки на шахматной доске. — Тогда зачем ты тратишь свое и мое время? Голос Гавейна звучит намного тише, он почти рычит, а ноздри широко раздуваются при каждом вздохе. — Потому что их крики способны привлечь внимание тех, кто ими распоряжается. И они прекрасно владеют и речью, и разумны почти как люди. — Люди никогда не были равны созданиям, что сотворены духами, — отзывается Гавейн, стараясь взять себя в руки. — И люди никогда не должны поднимать на них руку, — продолжает за него Агравейн. — Мать говорила нам одно и то же. Но чего она не знала — так это тех темных дней, что мы проживаем здесь. В подземельях Камелота. Гавейн делает глубокий вдох и согласно кивает. — Тогда в чем состоит твой план? — спрашивает он, чуть погодя. Агравейн еле заметно улыбается, и от этой улыбки Гавейну хочется отмыться. Впрочем, дело не в одной улыбке. В пыточных камерах смердит так, что желудок разве что не грозится избавиться от скудного ужина. — У лазутчиков всегда имеется командир, разве не так? — загадочно начинает Агравейн, хотя совершенно не нуждается в ответах на собственные вопросы. — Палачи вставили затычки из воска в уши, они будут иссушивать наших гостей до тех пор, пока за ними не явится тот, кому они служат. И вот тогда дело сдвинется с мертвой точки. Гавейн складывает руки на груди, обходит пустую камеру, на стенах которой горит несколько факелов. Времени на разговоры у них не так много; иначе бы Агравейн приказал расставить здесь свечи. Впрочем, ему и самому не хочется задерживаться в пыточных дольше, чем необходимо. Пытки людей никогда не вызывали у Гавейна интереса. Пытки водных или иных созданий — и подавно. — Предположим, твой план даст осечку. Вы иссушите двоих лазутчиков, не получите никакой информации, и что тогда? Свет довольно тусклый. На расстоянии не увидеть выражение лица брата, но голос Агравейна остается все таким же спокойным и замогильным. Иногда Гавейну кажется, что быть настолько терпеливым и сдержанным просто невозможно. — Значит, мы будем ждать, когда появятся следующие. — Ждать? — спрашивает Гавейн и оборачивается. Он резко перестает ходить по камере и хмыкает. — Все, что мы делаем, это ждем. Ждем, когда вернется Мерлин. Ждем, когда появится способ, чтобы справиться со Зверем. Ждем, когда Артур вдруг одержит победу над засухой, голодом, смертями и заставит солнце снова оказаться в зените. Он делает шаг по направлению к двери, берется за громоздкую ручку и добавляет: — Многие умерли на этом острове, пока ждали. И я не собираюсь повторять их участь. Агравейн глядит на него молча. За спиной не раздается окрика или хоть какого-то шевеления, когда Гавейн покидает камеру, оставив брата наедине с его планом и продуманными до мелочей пытками. Высокий звук, издаваемый морскими лазутчиками, снова бьет по ушам, но на этот раз Гавейн не затыкает уши. Он морщится, но направляется прямиком в камеру, где двое серых перепончатых существ прикованы к деревянным столам. Агравейн за ним не следует, а палач почти что жжет пятки — или то, что должно быть пятками — одному из существ. Гавейн замечает, как пламя от факела едва ли не касается бледно-серой кожи, и та сохнет, начиная трескаться. — Хватит, — произносит он коротко, но сдержанно. Палач оборачивается к нему, убирает факели тянется к уху, чтобы вытащить затычку; Гавейн поясняет: — Вы ничего не добились, так что теперь попробуем мои методы. Выглядеть и звучать уверенно намного проще, чем быть уверенным. Гавейн понятия не имеет, приведут ли его идеи хоть к чему-то, но он зачерпывает из большого ведра воды и направляется к тому самому существу с пересущенными ногами. Или это лапы? Похожи больше на плавники, но с ярко выраженными пятками и плоской подошвой, на которую можно наступать. Визг затихает, когда он льет воду сначала на одного, а потом и на второго, стараясь не попадать на совсем обожженные места. Речь они не поймут, но есть ведь и иные способы общения. По крайней мере, рискнуть стоит. Гавейн зачерпывает из ведра еще воды и подносит к пересушенному рту того, которому совсем недавно жгли пятки. Смотрит в заплывшие глаза-бусины и ждет. От головы лазутчика отделяется перепончатый воротник и поднимается. Наверное, так он выражает внимание или сосредоточенность. Гавейн помогает ему пить, придерживая под шею. Кожа по ощущениям мало похожа на человеческую. В голову невольно проходят сравнения со слизнями и лягушками. Последняя капля оказывается во рту лазутчика, Гавейн собирается вернуться к ведру и проделать то же с другим, но тут глаза первого начинают закатываться, прикованные лапы-руки пытаются вырваться на свободу. Два палача о чем-то переговариваются. Гавейну хочется сказать, что он ничего не делал. Он не травил существо. Они же сами видели: это была обыкновенная вода. Лазутчик почти задыхается, из его глотки вырываются звуки, отдаленно похожие на человеческий кашель. — Освободите его! — командует Гавейн. — Но, сэр, он же тогда сможет сбежать… — неловко замечает один из палачей. — Да снимай колодки, кретин! Впрочем, освободить все перепончатые лапы палачи не успевают, хотя и действуют в четыре руки. Водное создание сгибается пополам, исторгает из себя зловонную черную жидкость, дергается еще несколько раз в конвульсиях и затихает. — Помилуйте нас духи… — вздыхает второй палач. — Нас уже никто не помилует, — замечает Гавейн. Прикасаться к черной жиже никто из троих не решается. Один из палачей разгибает тело, усыхающее буквально на глазах. Гавейн хмурится, наклоняется ближе к столу и старается рассмотреть, что за странная жидкость вышла из лазутчика, и в этот момент второе создание заходится тем же сиплым звуком, но черная зловонная жижа выливается из его рта быстрее, чем кто-то успевает к нему подойти. — Это плохо. Очень плохо, — бормочет второй палач. — Духи нас проклянут за это. — Захлопнись. Перед тобой наследник трона, дурак. Веди себя достойно. Гавейн полностью игнорирует небольшую перепалку между палачами и подходит к другому столу. Второй лазутчик начинает усыхать, и вряд ли скоро от обоих что-то останется. Гавейн проводит пальцем по черной жиже и подходит ближе к свечам, чтобы рассмотреть влагу на перчатке. Жидкость кажется неравномерной, похожей на желе. — Что с ними теперь делать, сэр Гавейн? — подает голос первый палач. На кровь не похоже. На содержимое желудка тоже. Он растирает ее между пальцев. Может, это какой-то яд, который прикончил существ до того, как они выдали бы пославшего их хозяина? — Голыми руками вот это, — произносит Гавейн и поворачивает ладонь так, чтобы палачи видели жидкость на перчатке, — не трогать. Что касается тел… — он делает паузу, переводит взгляд с одного стола на другой. — Если от них что-то останется, то сжечь и вынести за городские стены. Если нет, то все здесь вымыть. Надеюсь, болтать об увиденном вы оба тоже не станете. Потому что в противном случае… Он замолкает, лишь смотрит на одного, затем на другого и молча направляется к двери. Угрозы никогда не были его сильной стороной. Да и если совсем уж честно: Гавейн терпеть не может кому-то угрожать. Лучше сразу делать. Он почти натыкается на возвращающегося Агравейна, но расходятся они в полной тишине, не перекинувшись и парой фраз. Приходится мысленно напомнить себе, что это задача брата — заниматься лазутчиками, шпионами и любыми гипотезами, что у него возникают. Достаточно и того, что Гавейн взвалил на себя заботу о Звере. Выходя из подземелий, он почему-то вспоминает ту умершую девушку, чье разорванное тело так и осталось валяться поодаль от леса. Нужно было забрать ее с собой. Похоронить как положено. Но и выставлять напоказ изуродованное тело он бы не стал. А если у нее были родные, которые бы искали ее? Они заслужили сами похоронить ее, а не узнать, что она была уже кем-то погребена под землю вместо них. Он старается отогнать мрачные мысли, но теплая похлебка кажется безвкусной, а сна нет ни в одном глазу. В попытках унять мелькающие перед глазами кровавые картины Гавейн седлает одного из коней в конюшне (их становится все меньше, гнать новых скакунов с материка будет стоить немалых денег, королевская казна не может этого позволить) и едет прочь со двора в густую и непроходимую ночь. Вокруг сплошная тишина и никого. Он проезжает по городу, по ощущениям вымершему, и не выбирает окольных путей. По ночам рыщет Зверь — так они говорят. И лишь Гавейн знает, что никакой Зверь сегодня не опасен. Что он находится в замке, ест всю ту же жалкую похлебку и пытается всеми силами сохранить то немногое, что осталось от Камелота и Авалона в целом. Вспомнить точное место, где Борс, Агравейн и Бедивер спасли ему жизнь, не получается. Он выезжает за стены города и крутится в полной темноте, пытаясь отыскать не столько место, сколько тело. Ту самую девушку, которая погибла, потому что он не смог отвлечь Зверя. Гавейн путает груду камней с телом. Затем сваленные кем-то мешки. И к тому времени, как он собирается сдаться и вернуть в крепость, запах разлагающейся плоти привлекает его внимание. Конь недовольно фырчит, когда Гавейн спешивается и привязывает его к тонкому и полусухому деревцу. Запах и правда стоит отвратительный, ветра нет, но вонь примерзкая. Мухи взлетают, когда он подходит ближе. Изуродованное тело мало напоминает человека: мясо поедено птицами и зверями. Кожа лица обглодана. Вырванное Зверем плечо так и лежит чуть в стороне. Гавейн глядит на то, что когда-то было молодой девушкой, и старается не вдыхать кисло-сладкий трупный запах. Пот катится по лицу градом, подмышки все взмокли, но он роет сухую и глинистую землю в зловещей тишине и холодном одиночестве. Конь щиплет траву, смирившись с тем, что они здесь надолго, а Гавейн не позволяет себе отдыхать. Зверь был и остается его ответственностью. Жертвы Зверя, особенно такие случайные, — полностью на его совести. Их кровь — на его руках. Он не морщится, когда собирает останки тела и погружает их в вырытую яму. Почти не дышит, конечно, но это выходит не специально. Объеденное лицо в темноте похоже на маску, и Гавейн не может даже закрыть умершей глаза. Их просто нет — должно быть, вороны выклевали. Сил на какую-то речь не находится. Он вылезает из ямы, пачкая и штаны, и рубаху. Перчатки вымазаны в земле, чем-то склизком и неприятном. Он чувствует, как от него несет потом, но с каждой горстью земли, которая покрывает останки погибшей, за грудиной становится легче. Может быть, у него все еще есть душа. Может быть, эта самая душа успокаивается, когда он хоронит несчастную девушку, попавшую в лапы проклятого духами короля. Гавейн не знает, сколько времени проводит у самодельной могилы. В крепость он возвращается за полночь, и заспанный караульный очень медленно открывает ему двери, чтобы впустить. — И чего вам не спится, сэр Гавейн? — спрашивает он. — Лучше бы тебе на посту не спалось, — устало, но беззлобно звучит в ответ. От него, должно быть, пасет не только потом, но и смертью, когда он идет по коридорам опустевшего замка. Камелот не кажется уснувшим; Камелот ощущается вымершим, и Гавейн не хочет даже примерно знать, сколько слуг и придворных повстречались со Зверем в первый и последний раз. Потому он вздрагивает, когда навстречу ему движется фигура со свечой в руке. Гавейн непроизвольно хватается за рукоять кинжала, прикрепленного к поясу, но фигура постепенно приближается, и он узнает Ламорака. — Прости, я принял тебя за другого, — произносит Гавейн и возвращает почти вытащенный кинжал обратно в ножны. — Только не говори, что тебе мерещатся предатели и шпионы в коридорах, — добродушно посмеивается Ламорак. — Ты всегда мне казался самым разумным и рассудительным из нас. — От рассудительности сейчас нет никакого толку, — замечает Гавейн и вытирает рукавом пот со лба. — Смотрю, тебе тоже не спится. — Не я один потерял покой после смерти нашей доброй королевы. Скорее после измены Ланселота, который плевать хотел на присягу, думает Гавейн, но вслух ничего из этого не произносит. Предательство все еще ощущается слишком личным; словно нож был воткнут в его спину, а не в спину короля. — И все же не броди здесь в одиночку по ночам, — советует Гавейн, скашивая взгляд на пустой рукав Ламорака. У того на лице появляется улыбка. — Может, я и лишился руки, но моя прыть все еще со мной. Да и должен же кто-то следить за тайными ходами, чтобы вовремя засечь вражеских лазутчиков. Враги, враги, кругом враги. Гавейн чувствует, как что-то начинает сдавливать ему виски. Все наваливается разом, а стены сжимаются. — Король тебя искал, — добавляет Ламорак и заметно хмурится. — Не случилось ли чего-то? Посреди ночи, и спрашивал, где ты. — Король тоже страдает бессонницей, — успокаивает его Гавейн. — Смерть Гвиневры сказалась на нем больше, чем на всех нас. Спокойной ночи, Ламорак. — Спокойной ночи, Гавейн. Он не уверен, что слова и правда убедили Ламорака. На лице того не появляется расслабления или понимания. В конце концов, тот, кто лишится руки и видел смрадную пасть Зверя так близко, имеет право сомневаться больше, чем все другие. И все же Ламорак продолжает служить своему королю. Продолжает следовать каждому слову присяги. Гавейн пытается представить, как бы сам относился к происходящему, лишившись конечности, но в голове стоит шум, и ничего не выходит. Старик Борс стоит в карауле у королевских покоев. Они обмениваются короткими кивками в знак уважения, и Гавейн заходит в темное помещение, освещаемое лишь свечами в дальней части залы. Там, за письменным столом, сидит полностью одетый Артур и, склонившись над чем-то, сосредоточенно читает. — Ламорак сказал, ты искал меня. Артур не поднимает головы, но делает жест рукой, призывающий подойти ближе. Затем он берет письмо в руки и трясет в воздухе, широко улыбаясь. Никакого счастья в этой улыбке нет, но он качает головой, словно услышал забавную шутку. — Что это? — спрашивает Гавейн, кивая в сторону письма. Артур сжимает край пергамента в руке, чуть приподнимает письмо и усмехается. — Это? — переспрашивает он. — Предложение сдать Камелот добровольно.