Глава 9

Гавейн

Истощение придет быстрее, чем Моргана окажется под стенами Камелота. Гавейн понимает это явно, но кусок в горло не лезет. Живот крутит от разбавленной вином воды, боль терпимая, но нескончаемая. Ему бы лечь спать, ему бы вспомнить о себе. И уж точно не суетиться в городе, где его лицо слишком узнаваемо. Народ не должен знать, что их король может не вернуться. Народ не должен заподозрить неладное. В таверне народу мало, нерасторопный хозяин сам принимает заказы и, судя по запаху, исходящему от него, сам же и жарит мясо. Они выбирают один из дальних столов, стоящих в тени и слабо освещаемых свечами, и Гавейн усаживается лицом к выходу. Хозяин таверны замечает их еще до того, как Бедивер снимает с головы капюшон и усаживается на лавку, широко расставив ноги. — Да уж, — хмыкает он. — Ну и денек. Гавейн ничего не отвечает, не торопится снимать свой пообносившийся плащ и несколько раз кивает, переводя взгляд на лениво волочащегося к ним мужичка средних лет. — А подай-ка нам свинины, дружище, — говорит Бедивер и хлопает ладонью по старому, но явно сколоченному на совесть деревянному столу. — Я бы и рад, да последнего порося на той недели закололи, — признается хозяин, потирая залысину на затылке. — Прошу меня простить, ваше высочество. Он уже сгибается, чтобы раскланяться, как Бедивер хватает его за предплечье и одергивает. — Тихо ты, — сквозь зубы. — Дай хоть здесь наследнику престола отдохнуть от вечного внимания и титулов. — Виноват, достопочтенный сэр! Гавейн переводит блуждающий взгляд с хозяина на покосившуюся дверь таверны. Широкий капюшон частично скрывает его лицо, а поношенная одежда, в которой они с Бедивером частенько выбираются из замка, стала мало чем отличаться от привычной. — Тогда заруби пару курей и принеси хлеба побольше, — спокойно произносит Бедивер и разглаживает примявшийся холщовый рукав хозяина таверны. — И бочонок своего лучшего эля. — Сделаю в лучшем виде, — отзывается тот, пытаясь пародировать военную выучку, даже приосанивается, но, забывшись, чуть снова не пытается откланяться. Лишь поймав на себе серьезный взгляд Бедивера, хозяин замирает и вразвалочку направляется в сторону кухни. Лютнист заводит новую мелодию, за редкими занятыми столами раздаются разговоры, но Гавейн всего-то пытается убить время, а не настроен слушать, что говорят горожане о короле. Да и его лицо слишком хорошо знакомо многим из них. Бедивер посвистывает в такт музыке и поворачивает к нему голову, едва Гавейн заговаривает. — Его слишком долго нет, нужно что-то сделать. — Мы и делаем. Твой брат с десяток писем сегодня отправил. — Думаешь, письма помогут, если она, — и Гавейн понижает голос, — решит взять его в плен? Бедивер качает головой, цокает и опирается широкой ладонью на грузное колено. — Сейчас мы можем только довериться ему, понимаешь? Как он доверяется нам. Дадим ему времени до рассвета, а потом… — Может быть слишком поздно, — хмуро произносит Гавейн, пересекаясь взглядом с боевым товарищем. Таверна мало подходит для подобных разговоров; кажется, эта мысль приходит им в головы одновременно. Везде есть уши, а хозяин может приторговывать секретами, раз мяса становится все меньше и меньше. Бедивер тяжело выдыхает, подмигивает молоденькой кухарке, которая ставит две полные кружки эля на стол, часть пены выплескивается, но она этого не замечает. — Давай поедим, — предлагает Бедивер, двигая одну из кружек ближе к Гавейну. — Пустой желудок — плохой помощник. Как и твоя беспокойная голова. Он беззлобно подшучивает, скрытые за усами уголки губ приподнимаются, но Гавейн совсем не разделяет хорошего настроения. Его беспокойная голова много раз спасала их жизни; и даже несколько раз спасала жизнь королю, но об этом лучше не стоит распространяться. — Тебе стоит чаще спать, — замечает Бедивер, отхлебывая приличный глоток эля. — Ну и крепкий! Назвать его выпивохой язык не повернется, но Гавейн не может разделить с Бедивером удовольствия от хорошей выпивки. Впрочем, глоток эля он все равно делает. — Проводим тетушку, и сразу же высплюсь. — Ага, да так я тебе и поверил! Через два стола от них раздается громкий хохот, Гавейн переводит взгляд на компанию захмелевших торговцев; один из них, кажется, ущипнул кухарку и получил по лицу, вот другие и веселятся. Он силится вспомнить, когда в последний раз они с друзьями собирались так же — без цели, без необходимости удерживать рушащуюся власть. Только смеха ради и веселых баек для. Ничего в памяти не всплывает. За соседним столом тоже раздается смех, и Гавейн прикладывается к выпивке. — Быстрее бы вся эта неразбериха закончилась. — Эта закончится, так новая появится, — замечает Бедивер. — Ходил я сегодня на берег озера, звал Госпожу. — И что? — спрашивает Гавейн, отставляя кружку в сторону. Лучше не напиваться на пустой желудок. Дождаться курятины, а там уже и продолжить пить. — Не ответила? Бедивер понуро качает головой и прихлебывает эля. — Завтра снова пойду. — Думаешь, что-то изменится? Духи покинули Авалон даже быстрее Мерлина. Сомневаюсь, что она станет с кем-то из нас разговаривать. — Духи, может, и покинули, но не она. Да и я не для себя ведь прошу, а для… — Для того, от кого она отвернулась, как и все остальные, — заканчивается за него Гавейн. — Гиблое дело. И совершенно бесполезное. Упрямое выражение лица Бедивера четко дает понять, что от своей идеи он не откажется. Гавейн бы и попытался его вразумить, поспорить, но решает оставить эту тему. Пусть несколько дней походит, а там поймет, что смысла никакого нет. Сам же и бросит. Может, походы к озеру принесут Бедиверу хоть какое-то успокоение и иллюзию занятости. Гавейн здесь для того же — не сидеть в замке, тупо ожидая возвращения короля, а хоть чем-то занять себя. Жареную курицу хозяин таверны выносит сам, больше не пытается раскланиваться, но косится на Гавейна так, что даже слепой бы давно заметил ту горделивую осанку и вспыхивающее во взгляде самомнение от приема высокой особы. Впрочем, высокие особы по лесам не рыскают и за Зверем не следят. Гавейну подошла бы больше роль псаря или конюшего; но ироничный комментарий он решает оставить при себе, позволяя хозяину таверны удалиться к другим столам, которые постепенно начинают занимать уставшие горожане. Бедивер двигает к себе курицу покрупнее и выкручивает еще горячее бедро. Гавейн невольно усмехается, решив, что раз ему не предлагают порцию побольше, то все пока не так скверно. Музыканты начинают играть что-то веселое, а запах горячего мяса пробуждает аппетит, так что Гавейн берется за другую курицу. Половина бочонка оказывается выпита, пальцы измазаны жиром, а несколько гостей таверны танцуют не первый танец, когда Гавейн заговаривает: — Помнишь, когда-то и мы так собирались. Теперь уже, пожалуй, не соберемся. — Тебе совсем эль в голову ударил? — посмеивается Бедивер. — Дни, может, и темные, но проходящие. Король и до Мерлина справлялся, и теперь точно не пропадет. Гавейну хочется поспорить. Сказать, что король, может, и не пропадет, а он сам не факт, что доживет до тех дней, когда Зверя больше не будет. Камелот тогда обратится в руины, а разве руинам нужны правители? Они успевают выпить еще по две полные кружки эля, когда в таверну вбегает юноша в грязной и местами потасканной одежде и кричит, перекрикивая смех и голоса вокруг: — Чудовище! Чудовище на причале! Музыканты перестают играть. Громкие разговоры начинают смолкать, и Гавейн обращает внимание на перепуганного юношу еще до того, как к тому подходит хозяин таверны. — Чего орешь? Зачем пугаешь добрых людей? И все же не называет его пьяницей или безумным. — Там… — запыхавшись, пытается объяснить юноша. — На причале! Чудище… Большего Гавейну и не нужно. Он подрывается с места столь стремительно, что капюшон слетает, но никто не охает. Те немногие, узнавшие его в плохом освещении факелов и свечей, перешептываются. Судя по тяжелым шагам за спиной, Бедивер тоже поднимается из-за стола, крупным глотком приканчивает эль в кружке и направляется за ним. — Веди, — обращается Гавейн к юноше. Тот все еще пытается отдышаться. — Может, мальчишка хоть присядет? — предлагает хозяин, снова начиная лебезить. — Веди сейчас же, — твердо, но негромко чеканит Гавейн. Вся таверна наполняется перешептываниями, Бедивер косится на него и понимает без слов. Других чудовищ на острове нет; им нужно вернуть Зверя в замок. Юноша принимает кружку какой-то жидкости от хозяина таверны, спешно пьет, вытирает рот рукавом и с готовностью ведет рыцарей за собой. — Только на причал я не сунусь, — упрямо замечает он. — Ты издалека нам покажи, а там мы сами с ним сладим, — посмеивается Бедивер. Его хорошее настроение, кажется, ничто не способно победить. Гавейн же не чувствует веселья или азарта. Ему вдруг становится спокойно впервые за долгий день: даже если сегодня его разорвут на части, это все равно лучше, чем сидеть без дела и не знать, с какой стороны настигнет беда. Причал выглядит совершенно безлюдным, птицы не щебечут, и тяжелая, удушливая мгла висит над водой. Дышать здесь сложнее, чем в людной таверне, но даже хмель не бьет в голову и не мешает Гавейну присматриваться к темным силуэтам и стараться угадать в них знакомую массивную фигуру Зверя. — Не трясись, — подначивает Бедивер юношу и хлопает по плечу. — А то обосрешься еще, и кто-нибудь в ночи наступит! Он разражается ревущим смехом, от чего юнец дергается и останавливается через несколько шагов. — Да не обижайся ты! — усмехается Бедивер. — Где? — спрашивает более проницательный Гавейн. Юноша поднимает трясущуюся руку и указывает на ту часть берега, где заканчиваются пришвартованные лодки. — Как-то здесь тихо для нашего пушистика, — уже серьезнее замечает Бедивер. — Ты уверен, что видел чудовище именно там? — Жизнью клянусь! — с жаром восклицает юноша. — Хорошо-хорошо, мы тебе верим, малец, — уверяет его Бедивер. — Иди давай. Безоружному тут не место. Дважды повторять не нужно; юноша припускается бегом назад и вскоре испаряется из виду. Бедивер и Гавейн переглядываются. — Ты ведь ждал этого, да, высочество? — Это может быть не он. — Может. Но если никакого чудища нет, то я вернусь и высеку мальчишку до кровавой корки на спине. Слова вроде бы произнесены с улыбкой, но Гавейн не сомневается, что Бедивер и правда сможет это сделать. Луна почти ничего не освещает, и Гавейн осматривается в поисках хоть чего-то, что может служить источником света. Бедивер оказывается ловчее: широким шагом он доходит до небольшого косого домишки и громко стучит кулаком в дверь. Гавейн не успевает остановить его, практически бегом направляется следом, но старается производить как можно меньше шума. Они тратят слишком много времени; Зверь может уйти, быть в городе или наслаждаться свежей человеческой плотью. Лишь отсутствие воплей подсказывает, что ничего подобного не происходит. — Здесь вряд ли кто-то… — договорить Гавейн не успевает, потому что трухлявая дверь отворяется, и навстречу им выходит старик. Первая мысль настигает внезапно — это прихвостень Морганы. Но старик приподнимает самодельный и явно повидавший виды фонарь, и его различие со знакомой Гавейну тварью становится очевидно. — Отец, нам бы немного огня, — простодушно заявляет Бедивер. — Есть у тебя еще такие штуки? — Что-то поздно вы решили прогуляться, сэр, — устало замечает старик, оглядев их обоих с ног до головы, и уходит куда-то вглубь. — Ты его знаешь? — спрашивает Гавейн, слушая поскрипывающий пол. Они так и остаются на пороге, и он стоит вполоборота, больше следя за неразличимыми отсюда тенями причала, чем за происходящим у самого носа. — Как-то помог дотащить целую сеть рыбы, — отмахивается Бедивер. Расспросить Гавейн не успевает, потому что старик возвращается крайне поспешно для своего возраста, и Бедивер расплывается в улыбке: — Знал, что ты не подведешь, отец! — Уж сделайте одолжение, сэр, — тяжело вздыхает старик и протягивает сначала один факел, а потом кивает в сторону самодельного фонаря, — убейте эту тварь. Только кому-то из вас такое и под силу. Бедивер поджигает факел, а Гавейн пристыженно отворачивается. Убить эту тварь… Не ему одному приходила в голову подобная мысль. Помнится, дядя судорожно бормотал о смерти, впервые придя в сознание после обращения. Повторял о том, что его следует убить, после того как Зверь впервые отведал людской плоти. Если у кого-то из них и поднимется рука на короля, то со Зверем нужно еще справиться. А всадить нож в спину Артуру пока никто не решился. (Следующий нож будет всажен в спину убийцы Гавейном собственноручно, в этом он абсолютно уверен.) Бедивер передает Гавейну факел и перед тем, как они уходят в сторону причала, обращается к старику: — Запрись понадежнее, отец. И если услышишь крики, не выходи. — Да помогут вам духи, — тихо произносит тот и закрывает трухлявую дверь. Никому они здесь не помогут, думает Гавейн, но почему-то оставляет мысль при себе и ничего не произносит вслух. На причале все еще мертвенно тихо, и вода не плещется, когда они подходят ближе, крадучись. Гавейн идет первым, освещая дорогу и пространство вокруг. Пламя не колышется, но времени у них все равно мало; один факел — плохой помощник в ночных поисках. Бедивер идет, чуть отставая, — то ли прикрывает спину, то ли осматривается в темноте. Гавейн замечает в его руках охотничий кинжал, которого будет недостаточно, окажись любой из них один на один со Зверем. Под сапогом Бедивера что-то хрустит, разрезая тяжелую, удушливую тишину, и он матерится себе под нос. Гавейн не вздрагивает, все его естество превращается во внимание. Слух пытается уловить мельчайшие звуки, даже волоски на руках приподнимаются, словно готовясь к приближению чудовища. Но чудовища нигде нет. — Сбежал поди? — хмыкает Бедивер, подходя ближе. — Может быть, — тихо отвечает Гавейн и поворачивает налево. В ту, дальнюю часть причала мальчишка как раз и показывал. Рыбацкие снасти, старые брошенные деревянные короба и ободранные паруса в темноте превращаются в темную массу. Различить их получается, лишь подойдя ближе и посветив факелом. Но среди кучи бесполезного мусора нечто выделяется особенно сильно. Черная массивная фигура у самой кромки воды. Гавейн молча кивает Бедиверу в ту сторону, тот прищуривается, но качает головой — тоже не может разобрать, что там такое. Они ступают тихо, на этот раз Бедивер не отходит в сторону и держит кинжал наготове. Гавейн замечает крупную лапу, затем другую такую же. Может ли статься, что все это игра сознания и несколько кружек выпитого эля? В темноте ночи массивная черная фигура кажется притаившимся Зверем, лежащим на животе и готовящемся к прыжку. Гавейн перехватывает факел поудобнее и вытягивает перед собой. — Может, не стоит подходить ближе? — уточняет Бедивер и прищуривается. — Не хотелось бы, чтобы он нас здесь задрал. На причале слишком тихо, почти мертвенно; даже вода не колышется и не двигается. Ни легкого ветерка, ни движения воздуха. Лодки и плоты не бьются о причал. Гавейн делает несколько осторожных шагов и напрягает зрение что есть силы. Черная густая шерсть оказывается покрыта чем-то, как и массивные конечности. Глаза Зверя не светятся, и не сразу, но Гавейн замечает, что тот лежит на боку, а шерсть местами слиплась и примялась. Бедивер не пытается воззвать к его разуму или остановить. Лишь достает еще один нож из перевязи, и это единственный звук, разрезающий неестественную тишину ночи. — Режь сухожилия, если я не успею, — коротко замечает Гавейн и продолжает продвигаться ближе к бесшумно лежащему Зверю. Впрочем, если он не успеет, то никакие подрезанные сухожилия не спасут их с Бедивером от мучительной смерти. Тот шепчет что-то в ответ, но Гавейн не может разобрать слов. Факел догорает, и до притаившегося Зверя остается всего пара-другая шагов. Как только свет от факела попадает на шерсть, в глаза бросаются множественные раны. Морда выглядит расслабленной, глаза Зверя закрыты, шерсть местами слиплась от чего-то густого и темного. От крови? Гавейн не позволяет себе делать выводов раньше времени. Мысли, что все это может оказаться уловкой, что чудовище бросится на него и перегрызет горло, не покидают даже тогда, когда он поддает ком сухой земли в сторону звериной морды. Никакой реакции. Не мог же он настолько поумнеть и сделаться хитрее, что позволяет подобраться к себе поближе. Полураскрытый рот с вывалившимся языком не дергается, Гавейн старается следить за брылами, но те тоже спокойны. Лишь тогда он подходит совсем близко. Бедивер все так же, как и прежде, держится в стороне, готовый отбивать товарища в жестокой хватке за жизнь. Гавейн же приседает на корточки и отчетливо видит, что темная густая жижа, объединяющая шесть в клоки, — не что иное, как кровь. На толстой шкуре множество ран, но крови под ним вроде бы нет. И едва уловимое дыхание все же удается различить. — Артур… — себе под нос выдыхает Гавейн, но Зверь не отзывается и не открывает глаза. Он жив. И Гавейн не знает, чувствует облегчение или тяжесть от этого.