Глава 10

Артур

Голова не соображает. Он находится где-то между сном и бодрствованием, но грань не ощущает. Даже найти ее не может; тело не ломит, но грудь, руки и даже лицо ноют. Губы приросли друг к другу, рот не раскрыть, голоса нет. Мыслить не получается, удаются лишь какие-то отголоски фраз. Чужие слова в голове начинают звучать четче, чем спутанные образы, что он столь отчаянно пытается возродить. Первым приходит смех Морганы. Настоящий или снящийся ему — не разобрать. Он видит ее белые зубы; до того белые, что свет отражается от них, заставляет их удлиняться, превращает в тонкие и острые клинки клыков. Глаза у нее горят, а его тело все изранено, изодрано и избито. — Еще! — командует она. — Не жалейте его! Кровь заливает глаза, он пытается мотнуть головой, но их так много, что никуда не деться. Они — а он ведь не знает, кто эти «они» такие, — напирают со всех сторон. Бьют, впиваются когтями, рвут толстую шкуру. Где-то визжит от боли пес, но откуда ему взяться? Разве в лагере были собаки? — Тяжелый зараза, — пыхтит какой-то мужской голос на фоне. — Мы его не поднимем, — отвечает другой. Ему хочется спать. А еще холодно, левый бок скручивает от боли. Но язык так трудно отлепить от неба, а веки кажутся каменными. Нечеловеческое войско Морганы бросается на него, когти рвут плоть, кольчугу, выпускают внутренности и зловонную жижу, что течет в тварях вместо крови. Гортанный рык никого не пугает, он не видит ее взгляда, но чувствует его на себе. — Он точно не мертв? — спрашивает еще один мужской голос, смутно знакомый, но вспомнить имя владельца никак не получается. — Рвите его, он смертен! — кричит Моргана. Скулеж становится сильнее, его тянут за шерсть, бьют по ребрам, кто-то пытается дотянуться до глаз. Артуру душно, со лба стекает пот, а веки неприятно слипаются, когда он пытается открыть глаза. Картинка плывет, боль в теле не пронзает резко, но тупо отдается в ребрах при каждом вздохе. Пальцы нащупывают простыни, запах разобрать не получается, дышит он скорее ртом, чем носом. Горящие вдалеке свечи привлекают внимание первыми. Лишь потом он замечает уснувшего в кресле племянника, на коленях которого лежат вскрытые письма. Он в замке. В стенах родного Камелота. Предпринять попытку сесть Артур не решается. Собирается позвать Гавейна по имени, но на сознание накатывает такая тяжесть, что веки начинают смежаться, и ему напоследок остается мысль скинуть что-нибудь стоящее подле постели, чтобы разбудить племянника. Кто-то смеется, но смех не женский. Кто-то поднимает его, кряхтит, и он больше не ощущает под собой землю. Затем Моргана командует: — Довольно! Собаки не скулят больше. Ему не приходится раз за разом отбивать натиск сотен и тысяч различных тварей. И он ничего не видит, но чувствует чье-то мягкое прикосновение к собственному лбу. Его касаются, гладят, почти успокаивают. Снова боль. Уколы стали и рваные раны. Клыки, когти и вкус смердящей нечисти на языке. — Ты смеешься небось? В покои такая крутая лестница ведет, нам его и за год туда не поднять! — хорошо знакомый мужской голос, он столько раз его слышал. Как же зовут владельца? И почему имен в памяти почти нет? — Ты мне пригодишься, — вкрадчиво произносит Моргана практически на ухо. — Мы с тобой отлично поладим. Бежать. Прорваться и бежать. Он явно быстрее них всех, на четырех конечностях перемещаться проще. Он заведет их в лес, а там прикончит всех до одного. — Пей, — наставляет Моргана. — Пейте, ваше величество, — эхом звучит старческий голос. — Теперь мы будем связаны, — их голоса сливаются воедино, и уже не различить, где заканчивается один и начинается другой. Артур закашливается, что-то горькое пенится на губах, он пытается сплюнуть. Его удерживают, и он клацает челюстями, опасно обнажает клыки, но чужая хватка не ослабевает. Звуки вокруг смешиваются, голоса перебивают друг друга, изображения перед глазами пляшут, смазываются, голова кружится, и он отчаянно пытается удержаться на земле, боясь взлететь, перевернуться и воспарить в небо. Глаза распахиваются резко от холодного прикосновения ладони к его лицу. Артур дергается, стараясь уйти от прикосновения, в первые мгновения так отчетливо видит лицо Морганы, что пугает этим служанку. Та отдергивает руку и неловко кланяется: — Простите, ваше величество, я не хотела вас напугать. — Который час? — спрашивает он, не понимая, где находится, и нервно оглядывается. — Близится к полудню. Служанка поправляет подушки, снимает с постели влажную тряпку, должно быть лежавшую у него на лбу. — Мне позвать лекаря? — спрашивает она, уже не страшась больного и явно не такого сурового короля, каким он на миг показался. — Нет-нет, — отстраненно бубнит Артур. — Лучше позови сэра Гавейна. Она собирается что-то сказать, но прикусывает губу, поспешно кланяется и разве что не убегает с тазом и грязным бельем. Артур силится вспомнить ее имя. Он должен бы знать тех немногих, что продолжают служить ему в замке, не испугавшись ни проклятия, ни приближающейся армии Морганы. Но в голове густые заросли терна за плотным туманом, и он откидывается на подушку, прикрывая глаза. Нужно вспомнить все. Он был в палатке Моргане, в ее лагере. Она предложила ему позавтракать, и он согласился, чтобы убедить ее отступить. Принесли десерт, и ему стало неспокойно. Потом слуга упал и… — Артур? Голос племянника заставляет открыть глаза, и его голос звучит ужасно уставшим: — Наконец-то ты очнулся. Я позову лекаря. Гавейн уже собирается уходить, но Артур хватает его за руку с силой, которой не чувствовал в теле еще мгновение назад. — Она что-то со мной сделала, — произносит он сухими губами. — Не смей никому ничего говорить, пока мы не поймем, что эта дрянная ведьма сотворила. С каждым словом он сжимает руку Гавейна все крепче, тот не морщится, но накрывает его ладонь своей и пытается разжать цепко держащие пальцы. — Расскажи, что ты помнишь. Артур мотает головой, пытается приподняться на постели, и Гавейну приходится подхватывать его под руку, чтобы помочь усесться на постели. — Моргана… — сбивчиво начинает Артур. — Она что-то подмешала в еду… Я помню, как упал на землю, а потом… Вой. Волчий вой, и смех. Женский смех. Он трет глаза, перед которыми встают темные пятна. Память подводит, перемешивает события с привидевшимися образами. — Мне могло все это присниться, — неуверенно произносит Артур. — Я бредил? — Мы с Бедивером нашли тебя на причале, — поясняет Гавейн, нахмурившись. — Точнее Зверя. Избитого, раненного и без сознания. Вдвоем мы бы не дотащили, пришлось послать за Борсом и Агравейном. Погрузили в телегу, накрыли холщовыми тряпками и доставили во дворец. Я никогда прежде не видел на нем столько ран, даже после той истории с псарней. К своему стыду Артур и думать забыл о том случае. Раньше собак при дворе было намного больше; а потом Зверь захотел свежей крови и посреди ночи набросился на псаря, не успевшего закрыть ворота. Он забил с десяток собак, но псаря спасти так и не успели, как бы сильно его подопечные ни пытались его защитить и оттянуть внимание на себя. Порванные руки короля еще с месяц приходилось прятать за длинными рукавами мантии, а перевязывать раны — предсказуемо — вызвался никто иной, как Гавейн. Очередная жизнь на его счету, если не считать множество собачьих. Артур так сильно запятнал собственную совесть и душу, что последняя, пожалуй, давно покинула его, подобно Мерлину и духам острова. — Весь город… — Артур закашливается, голос продолжает звучать слишком слабым и хриплым: — Весь город видел? — Только мальчишка, который тебя нашел. — Но ты ведь сказал, что Зверя нашли вы с Бедивером. Гавейн больше не торопится уходить, напротив — он подходит ближе, осматривая так пристально, что Артуру становится неуютно под его взглядом. — Мы были в таверне, — поясняет Гавейн. — Ужинали. И тут появился мальчишка, вопящий о Звере на причале. — И таверна сразу же сошла с ума, — бормочет себе под нос Артур. — Тебе повезло, — с тенью улыбки продолжает Гавейн, поправив подушку под спиной короля. — Они были либо слишком пьяны, либо слишком напуганы, чтобы идти проверять. На пристань мы с Бедивером пошли вдвоем. Что может быть хуже — Зверь или израненный Зверь? Ведь это значит, что существует нечто еще опаснее, еще разъяреннее. И эхо сестринского голоса звучит в голове. — Ее рук дело? — спрашивает Гавейн, кивая в сторону его ран. Тело ноет, но острой боли нет. Тупая боль в конечностях, даже на щеке преследует. Артуру становится любопытно, не проходят ли ссадины на шкуре Зверя быстрее, чем на его собственной. Кто знает, может, именно поэтому он не обратился человеком, когда потерял сознание. — Не знаю, — честно признается он. — Может, ее. Может, ее прихвостней. Есть ли разница? Они встречаются взглядами, и Гавейн замолкает. То ли откладывает вопросы на потом, то ли все необходимое он уже узнал. — Она уже перешла реку? Гавейн медленно качает головой. — Туман не рассеялся? — Если туман был сотворен ей, то он и не рассеется, — устало отвечает Гавейн. — Нам остается лишь гадать, там ли ее лагерь или нет. Я позову лекаря. — Да будь твой лекарь!.. Артур не договаривает, начинает закашливаться и кашляет настолько сильно, что идея с лекарем больше не кажется такой дрянной. Гавейн наливает полную до верха кружку воды и протягивает ему. — Тебе нужно прийти в себя, если ты все еще хочешь удержать Камелот, — спокойно замечает Гавейн. Артур берет кружку дрожащей рукой и осушает ее в несколько крупных глотков. — Если у Авалона не будет короля, ради чего нам будет держать оборону? — Ради другого короля? — пытается пошутить Артур, но кашель подступает снова. — Мы оба знаем, что мне никогда не стать равным тебе. В словах Гавейна ни капли обиды; они звучат настолько смиренно, что Артур ловит себя на чувстве вины. Весь тот хрупкий мир, что еще остается на острове, создан не им, но поддерживается лишь благодаря ему. Его верные рыцари положили жизни и положат новые, если потребуется, а он не способен не совершать глупейших ошибок. — Мне не хочется это признавать, но ты прав, — наконец произносит он, возвращает племяннику кружку и откидывается спиной на подушку. — Надеюсь, у нас есть в запасе несколько дней. Моргана никак не объявлялась? Не прибила к шкуре Зверя письмо или что-то подобное? — Нет, она будто бы выжидает, — замечает Гавейн и отставляет кружку на место к кувшину. — Это и настораживает. — Моя сестра никогда не отличалась терпением. — Не думаю, что она вдруг решила измениться. — Считаешь, она что-то задумала? — Если это и так, то мне пока ход ее мыслей недоступен. Агравейн может попробовать просчитать ее следующий шаг, но он не умеет читать чужой разум, как какой-нибудь колдун. — Да, колдун при дворе нам бы не помешал, — тихо произносит Артур и пытается устроиться в постели. Гавейн направляется к дверям, явно вознамерившись привести лекаря, и Артур с ним больше не спорит. Его рыцари хотят, чтобы он вел себя как прилежный король, лежал в кровати и не мешал им отводить грозящую войну от острова. Кто он такой, чтобы противиться их воли? И все же голос Морганы, так назойливо и явно гудящий в ушах, не позволяет окончательно погрузиться в сон. Не для того она его позвала, чтобы посмеяться или вести светские беседы. Она никогда ничего не стала бы делать просто так. Хотела узнать, сколько всевозможных тварей понадобится, чтобы победить Зверя в схватке? Тогда могла бы убить. Но она ведь отпустила его. Отпустила, когда он был в ее власти, без сил и с совершенно затуманенным сознанием. Артур старается сосредоточиться сквозь головную боль. Вспомнить малейшие детали утра. Вспомнить, что происходило после того, как он упал на землю. Блеск ее черных глаз, приоткрытый от смеха рот и звук ее смеха — вот и все, что ему остается. Он почти не слушает лекаря, лишь позволяет снять с себя ночную рубаху, осмотреть раны и крутить уставшее от истязаний тело во все стороны. От еды Артур отказывается несколько раз, но то ли дело в хорошеньких глазах служанки, то ли старик-лекарь умеет хорошо убалтывать, потому что полная миска куриного бульона все же оказывается выпитой, а тепло приятно разливается в животе, напоминая, что он способен испытывать не одну лишь боль. Спустя какое-то время лекарь уходит, служанка остается обтирать измученное королевское тело, наносить мази, оставленные стариком и призванные помочь ему скорее вылечиться. Возможно, виной не проходящая головная боль, но Артур ощущает себя крайне странно: физически он в своих покоях послушно поднимает то одну, то другую руку, позволяет намазать вонючей мазью раны, но сознание его где-то далеко. Оно словно поднялось над постелью и глядит сверху, периодически выглядывая в окно и подсматривая за Морганой. Оказавшись наконец снова в постели, он закрывает глаза и окончательно уносится мыслями к ведьме, по чьей вине теперь закован в королевских покоях. Он представляет, как она отпускает служанку, как медленно выскальзывает из расшнурованного платья, оставляя его лежать на земле. Нижняя рубаха на ней такая тонкая, будто ей годы и годы, возможно, десятилетия. Сукно износилось, и кое-где даже просвечивает. Артур не знает, плод ли она его воображения или он и правда перенесся бестелесным духом на край континента, где стоит ее лагерь. Но Моргана снимает с себя нижнюю рубаху, пар поднимается от горячей воды в ванной. И этот пар до ужаса и холода по спине напоминает туман, висящий вокруг острова. Она медленно подходит к старому зеркалу, обрамленному почти почерневшим от старости орнаментом. И он видит ее белую кожу, так ярко выделяющуюся на фоне окружающего ее мрака. Видит темно-коричневые соски и густую поросль темных-темных волос между ног, мало чем отличающихся от черноты ночи. Моргана резко ловит его взгляд через зеркало, и Артура парализует. Ее губы изгибаются ломаной линией улыбки. — Тебя-то я и ждала, — произносит она, и ее зубы хищно блестят в сгущающейся темноте. Из груди рвется вой, и он окончательно теряет себя.