Действие

      Ближе к ночи вернулась Тося. Петя её проводил до поворота, оставил совсем рядом с квадратом из домов, а по возвращении в дом Жигалина наговорил, что не нашёл в темноте.       Свет в окнах отцовской квартиры не горел и, зайдя наконец внутрь, Тося убедилась, что все спят.       Заглянув в комнату Валеры, она лицезрела спящего отца, отвёрнутого от неё и посапывающего рядом Колю, какого он обнимал своей тёплой рукой. Нагнувшись над ними, Тося поцеловала Валеру в висок, обошла кровать и высвободила сына, беря его на руки. Спросонья Коля сдавленно вскрикнул, но не заплакал. Маленькая головка качалась из стороны в сторону, и Тося её придержала. — Тшш, Тшш, Тшш... — успокаивала она и подошла к балконному окну, села на подоконник и, смотря на звёздное мерцание и фонарные огни вдалеке, заговорила: — Понимаешь, малыш, когда ты приходишь в этот мир, — почувствовала режущее ощущение в глазах, но сдержалась, — думаешь, что всё крутится вокруг тебя. Жизнь может казаться такой безопасной, интересной и прекрасной, что ты... Что ты едва ли успеваешь за всем усмотреть. Да... И я такой же была... До поры до времени мне казалось, что мир безупречен, если рядом есть тот, кто тебя поддержит. Как мне жаль, что всё далеко не прекрасно. С рождения я не знала матери, только папа был рядом. У тебя же... Нет ни того, ни другого, ибо я не смогла и впредь не смогу стать для тебя тем самым наставником или хотя бы полюбить. Ты мой, я знаю. Не каждому дано любить чужого. Но Валера, твой дед, смог. Я же не его благородной крови, может, потому не сумела? — внутри вся сковавшая тело тяжба рассосалась; Тося гладила спящего Колю по волосам, слегка покачивая. Легко признаться себе в нелюбви к родному ребёнку, чем тому, к кому та самая нелюбовь направлена. Но шаг свершён.       Так просидели они до первой розоватости неба, после чего ушли к себе в узкую каморку. А пока засыпала, придумала спрятать Колю у Флоры.

***

      Проснулась Тося позже обыденного, в самый разгар продаж, однако впервые она точно знала, что выспалась. За ней следом проснулся и Валера, радостный и вместе с тем недовольный. — Где тебя чёрт носил? — буркнул он, заходя к дочери в комнату. — Не поверишь, — с интригой произнесла Тося, укутывая Колю в плед, — этот хрыщ старый удумал меня заломить. Увёз меня в свой дворец и принижал, принижал... — Вот же ж... — вспыхнул Валера, но сдержался. — Сыном грозился. Вот я и боюсь. Кольку спрячу пока, а ты дома сиди. Я сама всё выполню.       Валера оторопел, перекрыв своим телом весь проход. — Погоди-ка. С каких пор ты доверяешь этому бандиту? — Ты о Пете? Право, он здесь не причём. Мне Флора нужна. Пропусти. — Тося уже взяла сына на руки, хотела вынести из комнаты, но Валера стоял на своём. — Безусловно, я доверяю Флоре. Но как я могу быть уверен в Петре? Откуда тебе знать, что он не сдаст Колю Жигалину? — А у меня есть выбор? — голос Тоси не повысился, но сделался холодным, более стальным. — Думаешь, мне самой по душе вся эта возня? — у тумбы стояла заранее заготовленная рыночная сумка, в которой лежал ещё один плед. — Отнесу Колю к Флоре, а сама пойду в табор. Люди говорят, он в километре от въезда в город. — Зачем тебе в табор? Хотя нет, я понимаю, зачем, о корнях своих узнать. Но почему сына не можешь взять с собой? — Да потому, — тело пронзила усталость от бессмысленности спора, — что Жигалину ничего не стоит забрать его у меня. И никто мне не поможет. Так-то на улицах хотя бы люди ходят. — устав ругаться, Тося уложила полусонного Колю в сумку, поправила плед, в который он был укутан, и застегнула молнию. — Щёлку оставь, чтоб не задохнулся. — успокоился Валера, снисходительно глядя на сумку. Сердце его поражала всё новая и новая стрела страха и за дочь, и за внука и, казалось бы, в один прекрасный момент не выдержит. — Надеюсь, ты знаешь, что делаешь. — Благослови нас. — попросила она, вставая напротив Валеры и беря за ручки сумку. — Бог с вами. Идите. — Валера отошёл с пути, и Тося, словно пархая, проскользнула мимо него, охватываемая теснящей тревогой.

***

      Между тем вернувшийся ни свет ни заря Петя столкнулся с большой проблемой, какая преследует его, начиная с детского возраста, — большой, серьёзный разговор с матерью.       Флора, рано проснувшись и не сомкнув глаз, забралась в комнату старшего сына и сидела там в одном халате до его прихода. Она не собиралась отчитывать его, просто хотела ещё раз взглянуть в глаза, попытаться рассмотреть в них что-то стоящее, доброе, родное. — Почему не спишь? Сон дурной привиделся? — спросил Петя, растерявшийся при виде матери у себя. — Не хотелось. — сухо ответила она, складывая руки на груди. — Кем же ты стал, сынок? — положила ладонь на щёку Пети, какую он с не чуждой нежностью поцеловал. — Как жаль. Как жаль. — Мама, — попытался объясниться он, — пойми, было бы всё так просто, я бы тут же ушёл... — Если бы всё было так просто, ты бы не послушал отца и рос, как мой сын. Но тебе всегда всего мало, Петь. Но мне не стоит полностью обвинять тебя или дурной отцовский пример. В прорехах в твоём воспитании я и сама виновата. А вина моя в том, что я пыталась построить собственное счастье. — она убрала ладонь, с печалью в глазах вспоминая упущенные годы. — Мамуль, — Петя взял её за запястья, — не смей, не вздумай винить себя. Я... Я не представлял, как жить эту жизнь, пойми! Отсутствие отца в моей жизни... Безденежье... Ты приводила непонятно кого... А там ещё и перестройка. Я не мог... — Мы жили как люди, Петя. Радовались с народом, с народом и плакали. И все были довольны. Но вам, безмерно ненасытным, всегда чего-то будет не хватать, и вы будете готовы стелиться, чтобы хоть немного почувствовать власть. — внезапно Флоре стало страшно. Петя далеко не был прежним: в глазах мерцала не жадность, а благая жалость, только непонятно, к кому, к ней или к иному лицу. И эта чудовищная жалость пугала её, ведь этот взгляд был ей знаком не по наслышке. И тут ей вспомнился бывший муж Иван. — Знаешь, почему я развелась с твоим отцом? Не потому, что он бандит. Дело в его безумной цели обладать. Всем. И если бы его в своё время не посадили, жизни б он не дал ни мне, ни Герману.       Мало чего Петя понимал в её словах, ибо все мысли его занимала воспылавшая любовь к гулящей женщине. — Теперь в моём зачахлом существовании появилось счастье, ради которого стоит просыпаться по утрам. Мама, я люблю проститутку. Я люблю нашу Тосю. — от признания как будто должно было сделаться легче, и отчасти так произошло.       Несильно разинув рот, Флора выдала шокированное выражение лица, перемешанное с долей разочарования. Но чтобы окончательно понять, в чём дело кроется, ей пришлось выслушать Петю, не подозревая, что их украдкой подслушивает Руслан с не вовремя возникшим желанием выйти на челночный рынок друга-калеки Эйнштейна.       Неожиданный звонок в дверь заставил домашних всколыхнуться, особенно подслушивающего Руслана, который, едва опомнившись, рысью шмыгнул в свою комнату.       Открывать пошла Флора, и какое на ней красовалось недоумение, когда она увидела сумку, такую же, какую не так давно видела у Тоси, а в ней лежал свёрток, беспомощно рыдающий. — Ой, ой, да что же... — растерялась она, беря ребёнка на руки. — Откуда ты?       На причитания сбежались все домашние — Петя и Руслан, побелевшие от непонимания.       Из свёртка выпал сложенный вдвое листок. Петя поднял его и прочитал: — «Помогите». Это явно от Тоси. — Но где же она сама? — задала вопрос Флора, успокаивая Колю поглаживаниями по спинке. — Где? Где? Оно вам надо? — с пренебрежением выдал Руслан, но его никто не слушал. — Случилось. Плохое. Жигалин, по ходу, в действия перешёл. — Петя сунул листок матери и решительно помчался по лестнице вниз.

***

      Сама Тося времени не теряла и со всех ног бежала к рынку, через который проще и быстрее добраться до табора. По причине того, что бросила сына, сожалению она не подверглась, напротив, взращивала святое уверование, что всё выполнено по совести и обстоятельству. С этими мыслями она и смешалась с рыночной толпой, которая, по сравнению с предыдущими днями, сильно разрослась.       И вот, она уже видела зазор — конец рынка, и почти обрадовалась, но толпа как будто специально сгущалась и закрывала проход. Тося, до того протискивающаяся между широкими людскими спинами и грудями, перестала пролезать, а когда получила толчок бидоном в поясницу, свалилась на землю и потеряла ориентир. Под ногами, бесконечно задевающих то платье, то её саму, она поняла, что действительно сделалась беспомощной. Попыталась встать, но чужие ботинки приминали её обратно к плоскости.       Тряхнув головой, сбивая с заселенных от пота и грязи волос дорожную пыль, Тося встала на корячки, немного постояла в таком положении и неторопливо поползла в обратную сторону. Люди, что вперемешку окружали её, при столкновении гадко выругивались или отлавливали ей пальцы. Тося же смиренно терпела и продолжала ползти, пока не наткнулась на присборенную штанину тёмно-коричневого окраса. Подняв глаза, она узнала Руслана, который заметил её не сразу, так как с деловитостью выбирал на прилавке радиотехники провода. А понял что под ним кто-то ползает, по недовольствам очереди, что толпилась за ним. — Ты? — взгляд Руслана быстро переменился с рационального на удивлённый, а в конце принял маску полного раздражения. — Не полагала, что свидимся здесь. — с кротостью оправдывалась она, пока прохожие сзади продолжали об неё спотыкаться. — Ты, сучка, постеснялась бы на люди выходить. Не отвратно ли самой от себя?       Мало что Тося разобрала в его словах из-за гула, и её непонимание успело достаточно разозлить Руслана, чтобы он бросил провода и под ярое возмущение пожилого продавца запрыгнуть на прилавок с запчастями. — Эй, люди! — завопил Руслан. — Всё вы власть ругаете, погрязшую в коррупции; спиваетесь от отсутствия перспективы (вас же толпами из заводов прут), страдаете от набегов и разбоев вандалов! Но переглянитесь! Зло существует и среди нас. Вон, — указывая на Тосю, — Антонина Ларионова — стандартный пример проституции и разврата, в котором погрязли обломки великой страны.       Толпа оживлённо зашушукалась.       Тося, всё прекрасно слыша, обеспокоенно озиралась. «Да что он несёт?» — К тому же, — продолжил Руслан, — у сей гражданки имеется сын, которого она родила посредством одной из таких связей.       Толпа загудела ещё громче. Непонятно откуда отчётливо слышались обвинения и упрёки: — Позор! — Бесстыдство! — Долой проституцию! — И знаете, каким образом прикармливает эта дрянь бедного ребёнка? Всё просто: прибегает к тем же близким связям. Не исключаю, что и в доме своего отца. Да, да, живёт с отцом!       Позора не нашлось предела. Тося опустила голову. От стыда даже не удавалось заплакать или хотя бы возразить. — И что же, люди, мы оставим разврат без наказания? — Нет! — заголосила зачастую мужские голоса. — Что же мы будем делать? — Да камнями закидать! Вот и все дела! — разразилось откуда-то сбоку от Тоси, и толпа, следуя стадному инстинкту, двинулась на испуганную.       Перевернувшись на спину, Тося готовилась держать удар. Она обернулась к прилавку, но Руслана на нём уже не было. Теперь ей точно несдобровать; слева в ребро прилетел камень, а справа сверху на плечо у шеи упала металлическая банка с горючим; по спине прошлась грубая подошва.       Тося не сопротивлялась, ибо выбраться из окольцовывающей западни не предоставляла ситуация. Ещё что-то прилетело по голове, не сильно тяжёлое, но плоское, похожее на деревянный брусок, но разобрать конкретно не удавалось — Тося тонически задыхалась в образовавшейся давке. По сторонам мелькали пёстрые платки, сумки, подолы платьев и рабочие брюки, кто-то оставил в порыве неразберихи кепку, и среди всех тех смазанных красок, смешанных голосов и толканий раздалось два выстрела в небо. Люди, в особенности женщины, завизжали и стремительно расчищали путь, словно пропуская кого-то. А Тося лежала, едва ли не уложив голову на асфальт, и протяжно вдыхала погрязневший воздух. Перед ней нарисовалась три человека в чёрных брюках и кожаных куртках. Компания походила на одно лицо: черноволосые, со смугловатой кожей и большими, немного хитрыми глазами-углями — как у неё самой. Разница во внешности троицы присутствовали незначительные: у одного серьга в ухе, у второго борода, у третьего — чёрный с белым платок небрежно повязан на шее. Вопреки не состоявшимся воображения Тоси, компания кинулась к ней, один из них, с платком, убрал за пазуху оружие и упал на колени возле неё, беря за лицо. — Ты живая? — спросил он с искренним волнением и стремлением помочь, но Тося не ответила.       Тогда незнакомец подхватил её на руки и понёс прочь из места едва ли не состоявшегося самосуда. Только когда в ушах перестало звенеть, а картинка перед глазами стабилизировалась, постепенно пришло понимание, что эти люди — те, кого она искала — цыгане. Компания переговаривалась на незнакомый Тосе манер. Тот, что нёс её, спросил у товарищей: — Ёнэ пал амэ нанэ авэн¹? — Нанэ думинэс, Ишко². — озираясь, убедился второй, с серебряной серьгой в мочке.       Последнее, что Тося запомнила — это то, как её бережно усадили на заднее сидение чёрного, похожего на жигалинский, бумер, потому что всю дорогу она пребывала в туманном отключении.

***

      Перешагивая через ступень, Петя добирался до кабинета Жигалина, думая, спокойно с ним поговорить. — Сергей Михалыч, — стучась, заявил он о своём присутствии, к вам можно? — Входи, Петь. — позволил Жигалин, и Петя толкнул дверь.       Жигалин стоял к нему спиной, напротив раскрытого нараспашку балкона, из которого той ночью сошла Тося. Руки его были заведены за спину, а в пальцах болтались чётки. — Приехал узнать, как действовать дальше. С девчонкой. — голос Пети дрожал, и дрожь выдавала страх. — Тебя не должно это интересовать, Пётр. — сказал, как отрезал Жигалин, не оборачиваясь. — Откуда мне знать, что ты при первой возможности не расколешься перед ней, как только представится возможность?       Петя не знал, что сказать. — Сам рассказывал, какая эта шалава пригожая. Я тебе ещё тогда посоветовал прекратить общение с ней. — вспоминал Жигалин, повернулся с неприятной улыбкой. Пугать его компроматом он не спешил. — Может, вы хотя бы скажете, как узнали её тогда, полтора года назад.       Жигалин провёл по редким, почти отсутствующим седым волосам ладонью. — Знаешь, возможно я и стар, но из ума не выжил, ибо чертовски помнил её маман. А яблоко от яблони, как говорится, недалеко падает. — разъяснил Жигалин и снисходительно похлопал рослого Петю по плечу.