Как горько помнить о былом

      Пораньше вернувшаяся с работы Флора, уставшая от припекавшего не по-майски солнца, не застала никого дома, кроме мокрого, заплаканного Коли и Руслана, засевшего с наушниками в своей тесной комнатушке, какую делил со вторым братом Юрой, вот уже неделю не появлявшегося в квартире. — Ути боже... — Флора взяла Колю на руки, укачивая и целуя в лоб, любя, как собственного внука. — Да ты горячий весь. И где мама твоя? Почему за тобой никто не глядел? — с этими мыслями она отправилась с Колей на руках в комнату младших сыновей. — Русик, — позвала она сына.       Руслан лежал на кровати, закрыв коленями себя, читал какой-то журнал, одновременно прослушивая C.C. Catch и потягивая из трубочки пепси-колу. Читал и не слышал по вине бьющей в уши музыки. — Руслан! — громче повторила Флора, более нервозно. — Слышу, не кричи. — с цоканьем он убрал колени и снял наушники. — Зачем ребёнка бросил? — У него есть мать, непутёвая, но мать. — коротко отрезал Руслан, мечтая поскорее вернуться к прежней деятельности. — А у самого дел, как грязи, верно? Если бы упал с дивана? задохнулся? Бедный мой ревел до посинения. — Я не слышал. — Как будто могло бы быть иначе. — Флора перевернула Колю в горизонтальное положение, укачивая. — Ой, ой, ма, унеси ты его. — попросил Руслан, сиренообразный крик мальчика вызвал в нём тревогу. — Где Тося? — Откуда мне знать? Ещё утром ушла. — Куда ушла? — в комнате образовалось третье лицо; Петя вернулся незаметным, думал пройти так же к себе, но разговор о Тосе заставил его вмешаться. — Не у того спросили. К цыганам вернулась или к отцу... Вам надо — ищите.       Петя провёл по мокрому лицу рукой. Рассудок его переворачивался при мысли, что Тося могла вернуться в табор. Для того он и желал переспать с ней, чтобы перестать подозревать, однако всё вышло никак иначе. — Тише, тише, — всё ещё пыталась успокоить Колю Флора. — Ему в больницу немедленно надо. Петь, я... — Сидите дома! — приказным тоном заявил группировщик; глаз его дёргался, голос и пальцы пронзила дрожь, но не от злобы, скорее из страха. — Мальчик горит аж вот не первые сутки. Бедный мучается. — уговаривала чуть ли не в слезах Флора. — Вы слышали меня, мама? — удерживая себя в рамках дозволенного, Петя глянул на дрожащую ладонь. — На дом можете вызвать, но отсюда вывозить не вздумайте. Я поеду Тосю сыщу. Неспокойно мне в её отсутствие.

***

      Прибыл Петя к выученному наизусть квадрату из домов, наспех припарковал бумер у въезда и полубегом ретировался к подъезду, затем и внутрь. Звонил в звонок он долго, подумал уходить, но дверь открыл угрюмый, с подавленной радостью от возможного возврата дочери, несколько пьяный Валера. — Где дочка? Хотя какая она тебе дочка, артист? — скороговоркой проговорил Петя, в нетерпении сжимая кулаки. — Нет её здесь. Уходи. — Валера думал закрыть дверь, но Петя поставил между ней и косяком ногу, разрывая пошире щель. — Ты и в прошлый раз похожее мне говорил. — Да что, что тебе ещё надо! — взорвался Валера, едва выстаивая на задеревяневших ногах. — Неужели ты не можешь просто отстать от моей дочери? — Тося где? — позволив себе наглость войти, Петя жадно принялся обследовать комнаты. — Всё твоя вина! По твоей милости у неё одни беды. И без того судьба у ней нелегка... ещё ты тут свалился, проклятый! — сквозь слёзы и пьяное хлюпанье причитал Валера, ковыляя за Петей. — Где? Где? Где?... — судорожно повторял, повторял, пока не убедился в полном отсутствии возлюбленной, и в нездоровой настойчивости схватил Валеру за грудки. — Где она, где? — Ты что же это... щенок... — возмущённый наглостью незваного гостя Валера попробовал выпутаться, но сила полного духа Пети изрядно превосходила жалкие, ушедшие с годами попытки Валеры. — Кто увёз? Кто, сука?! — крик прилетел Валере в лицо. — Что ж ты за отец такой, раз не смог дочь защитить! — Ещё родительству учишь. Глянул бы на себя. Клянусь театром, твои руки точно замешаны в жигалинской афере, вы-то и решили её украсть. А явился ты не более, чем для отвода глаз.       Дыхание Пети сбилось, он с отвращением оттолкнул Валеру к стенке и вернулся к прихожей. — Зачем она тебе? Почему ты по-пормальному не можешь отстать от Тоси? — не успокаивался Валера, с ушибленной спиной догоняя Петю. — Не иначе как полюбил? Не выйдет, раз уж так. Тося другому отдана и будет век ему верна¹. — Кто бы сомневался. А твоя любимая дочь не рассказала тебе, как мы с ней... — губы треснули в самодовольной усмешке. — Молчи! Не смей порочить её имя! Не веришь? Идём. — артист потащил группировщика за собой, Петя пробовал увернуться, но внезапный интерес овладел им. — Вот, полюбуйся. — Валера привёл его в комнату Тоси, взял с комода фото усатого военного в рамке и предъявил Пете. — Она ждёт его с девяносто четвёртого года, хоть и знает, что он никогда не вернётся.       Петя презренно осмотрел фотографию русого улыбчивого мужчины, ровесника Тоси, в матроске и гимнастёрке. — В одном дворе росли. Любились. Не поймёшь. Тебя и мать родная не любила, не то что Тося. Иначе б ты не спутался с ним.       Кулаки нетерпеливо чесались разукрасить отчаянную физиономию никчёмного артиста-пьяницы, какого не сегодня-завтра непременно прогонят из театра. Настолько сильно тема Тоси и сомнений в её чувствах колола по сердцу. Но Петя выдержал и это, не совершил прежнюю ошибку. — Посмотрим ещё. — он сунул портрет Валере и покинул ларионовскую квартиру, трезвея от представления добрых, но не преступных черт Тоси.       Ради неё он мог стерпеть многое, даже несимпатию к её горячо любимому отцу. Ради Тоси. Чтоб любила она. Его, Петю Карасёва, сына Ивана, любила, и больше никого. Даже несчастное фото мужчины, чьи юность и задорность остались лишь в тёплых воспоминаниях давности, могло, по мнению Пети, посоревноваться с ним.

***

      А Тосе холодно внутри. Она вот уж три часа сидела у окна и провожала гонимые к югу облака. Клиника, в которую её поместили, располагалась за городом, по памяти Тоси, в районе хвойного леса, а значит, и жигалинская усадьба где-то поблизости.       Палата сама по себе представилась чистой, белой, но старой: сваренные койки не имели матраса, их заменяли дубовые доски, тумбы, что стояли у каждой кровати, потеряли прежний стерильно-светлый окрас, а прикрытые снаружи железными прутьями стёкла стояли в два ряда, несмотря на весеннее потеплее, отчего в палате становилось душно.       С Тосей в палате пребывали ещё двое человек, одна из которых седая, скверная старуха, уснувшая за чтением Агаты Кристи, накрыв обвисшее, впалое лицо библиотечной книгой. Женщина спала и громко похрапывала, а её розовые тапочки затерялись под кроватью.       На соседней кровати, опираясь головой на тумбочку, полудремал пьяный городской повеса, привезённый день-в-день с Тосей. Последняя поглядывала на него и как в отражении зеркал вспоминала себя, пятнадцатилетнюю, чувственную, нашарившую в отцовских закромах бутылку белой водки и опустошившую её в трагичную дату известия о гибели Виктора Цоя. Помнила она и отца, вернувшегося из театра, где в тот же срок проводилась какая-то оперетта, и задаваемые им беспокойные вопросы, и что отвечала тоже помнила, и то, что говорил диктор по радио. «Вот бывает же такое... Был человек и — хлоп! — не стало его. Вот и теперь, только послушай, послушай, о чём они говорят. Ведь он как мы был... Как мы! Вот тебе и перемены, папа: то, на чём я росла и в чём убеждалась, рушится, умирает, растворяется... Только мы на кой чёрт остаёмся».       В тот день она по-настоящему плакала, хлюпала, задыхалась — в первый раз в осознанности. Тогда-то и завершился последний этап её раннего взросления — понимание, что ничего уже не будет прежним, навсегда укоренилось в её мозге. Не тех перемен требовало её сердце, не тех перемен желали её глаза. Всё не то. Всё не как в песне.       Из воспоминаний ей помог выбраться топот за запертой дверью, медработники шумно переполошились, кто-то умолял вызвать охрану, кто-то — милицию. Неизменным оставалось одно — бабка всё ещё сладко дремала, а повеса, грязный, небритый и смердящий прелью, восстанавливал, покачиваясь на месте, связь с настоящим.       Ничего не понимая, Тося ещё раз обратилась к окну, заметила две подъехавшие машины, из которых чередой выбегали некие с прижатыми к груди автоматами, напоминавшие жигалинских бандитов в кожанках. Ужас к ней пришёл не сразу, привычка жить в страхе превратилась в обыденность, однако лёгкий мандраж всё же присутствовал.       Тося пристально наблюдала за группировщиками, обступившими больницу с трёх сторон и, как могло показаться, ожидавших следующих указаний. По странности или нет, но среди них не наблюдалось ни Пети, ни самого Жигалина.

***

      А Петя был неподалёку, в одном месте со своим начальником, в его особняке. Заранее убрав предохранитель, Петя порывисто ворвался внутрь, выискивая среди пустоты того, кто во всём повинен. Открывал двери, рысью заходил в каждую из многочисленных и неживых комнат, пока не дошёл до кабинета, где уже дожидался его он, Жигалин, или по-обыденному Михалыч. Он стоял на балконе спиной к посетившему его Пете, в привычной манере играя с чётками. — Ты, Пётр? — не поворачиваясь, спросил он. — Хоть бы за дом уехал. Я тебя ещё при парковке заметил. — Кончайте с наставлениями. Где Тося? — решительно перешёл Петя к сути.       Жигалин медленно встал с полуоборота, для вида выдавил лёгкое удивление. — А тебе-то что с того? Тося — моя женщина, что хочу, то и делаю. Я, может, жениться на ней хочу. — с отвратительной звериной усмешкой сыграл Жигалин, полностью разворачиваясь.       Только сейчас Петя разглядел антенну, а там и подсвеченный экранчик телефона. — Да чего уж там? Знаю я о вас, о том, что ты, Пётр, с ней крутишь. А я-то считал тебя порядочным мужиком. — разочарованно качая головой. — Приемником собирался назначить. Расстроил ты меня. — он, заведя руки за спину, по-старчески ковыляя, выполнил несколько шагов навстречу Пете, отступающему назад. — И я тебя расстрою. Тот мальчик, что Тося так старательно скрывает... Где он? — он встал слишком близко, так что у Пети закончилось всякое место на отступление. — Где мой сын, Петя? — насмешливость сменилась мольбой, и молодой группировщик видел в ней искренность. — Так я и скажу тебе. Чтобы Тося меня возненавидела? — А ты думаешь, что она тебя ценит? Даже не любит! Ей же одно надо от тебя. — Как будто ты знаешь её как человека, а не как предмет тайных желаний. — Я повторю ещё раз: сын мой где? Мог бы предположить, что у тебя, но не думаю, что ты столько наивен. Давай обмен, если хош. Я тебе Тосю, ты мне — сына.       Петя потоптался на месте, секунду поразмышлял. Ребёнок от другого мужчины и любимой девушки его мало чем устраивал; чего стоило привыкнуть к мысли, что он, Петя, далеко не первый. Но в то же время он видел в Коле великий набор сходств с Тосей, хотя бы из-за которых мальчика можно попробовать принять. — Вот зачем тебе чужой ребёнок? — продолжал надавливать Жигалин. — Я ведь по-хорошему прошу. — Нет — мой ответ. — решил Петя, взвесив «за» и «против». — Ну, смотри ж, сына я всё равно найду, а вот... Тося... — Не тронь святое. — Петя, едва ли разговор затрагивал полюбившееся имя, на глазах обезумел. — Раз тронул, так и второй не помеха. Гляди, — он вытянул работающий телефон, — я просто прикажу парням обстрелять больницу, в которой сейчас твоя Тося, и все дела.       Дрожь в руках перекинулась на всё тело, и Петя уже не был способен с собой совладать. — Ну, пожалуйста... — взмолился он, из последних сил держась. — Тоська — всё, что у меня есть... — Сын в обмен на девчонку. — в третий раз рявкнул Жигалин, уставший твердить одно и то же. — Знаю... знаю, где сын твой. Покажу. Только отпусти её. — Сперва мои условия, а там я решу. — теперь Жигалин сделался суровым, холодным. — Может, пострелять вас обоих и в общую могилу закопаю. Как Ромео и Джульетта сдохнете в один день. — Пойдёт и смерть. Но я желаю видеть её. Если не выполнишь, никогда не увидишь мальчика.       Жигалин стиснул челюсть, уважение к подчинённому уже давно перекатилось в неприязнь, теперь только походило на ненависть. — Пистолет. — он вытянул ладонь, посередине между большим и остальной четвёркой пальцев висели чётки.       Поставив предохранитель, Петя согнулся к полу и пустил по нему пистолет, прикатившийся к жигалинским туфлям. — Развернулся, — Петя послушно выполнил указание, — вышел вон.       Кинув «отбой» группировщикам, Жигалин завершил звонок и сложил антенну, поплёлся за неторопливо спускающимся Петей.       Сойдя до конца вниз, группировщик выждал полный спуск ненавистного Жигалина и, разворачиваясь юлой, столкнул его лоб с песочной стеной, украшенной картинами обнажённых нимф. Потеряв ориентир, Жигалина потянуло в правый бок, склонился, пытаясь перенести тупую, воющую боль. Но Петя не позволил прийти в себя, выхватил из заднего кармана начальника пистолет, наотмашь прицелился и всадил пулю сопернику в затылок. Жигалин рухнул лицом внутрь, истекая кровью, которую не смог окрасить в яркий цвет даже попадающий дневной свет.       Без жалости или какой-либо иной эмоции Петя вытер рукоятку пистолета об джинсы и бросил рядом с телом. — Вся ваша история, Сергей Михалыч. — напоследок бросил Петя и покинул дом.       И дышаться легче стало, ибо конкретно данное убийство, как считал Петя, пойдёт каждому во благо — в частности Тосе — она наконец перестанет бегать и заземлится рядышком. Чего не сказать о магазинах под «крышей». Дань с них никто отменять не собирался.       Трепетному пению птиц помешало телефонное пеликанье. Петя ответил на звонок. Звонила ему Флора, заплаканная и заикающаяся. Тяжёлое состояние не позволяло выговорить без запинки ни слова. Лишь с третьей попытки ей удалось объясниться: «М-мальчик умер. Коля ум-мер, Пе-е-етя!»