И снова перемены

      Пронеслись по ветру дни тёплые, зима принесла на хвосте новый 96-й год, по осязанию схожий с минувшим. На пороге весны стояла страна, на обломках великой державы, но всё также не сломленная. Ближе к обедне возвратилась прозревшая к тому лету Тося, возвращалась с могилы отца с корзиной, ранее наполненной блинами и вином. Сняла с ног новенькие сапоги, шаль ручного вяза, проскочила на кухню. — Вернулась уже? А я только-только пирог поставила. — в прежнем жизнелюбии сказала Флора, перемывая чашки. — Как всегда, получится великолепная выпечка. — с натянутой улыбкой отметила Тося, улавливая тонкий аромат газа, перетекающий в тестяный. — И не претит тебе столько ходить в твоём-то положении? — Дурно выгляжу? — осторожно присаживаясь за стол. — Петька мой всё переживает за тебя — и прав. Мне тоже неспокойно, когда ты на сносях разгуливаешь. Авось случится что, как потом быть? — Флор, мама, — Тося в тёплой манере подплыла сзади и примостила тёплую ладонь на женском плече, — право, я же не хворая, кручусь, передвигаюсь... А то ж совсем обленюсь, ежели ничего по дому делать не буду.       Немного потерянно Флора закрутила кран, словно прислушиваясь к ровному дыханию всё ещё подопечной. — Тоська! — раздался басистый звон надвигающегося Пети, оказавшегося вскоре у матери и любимой за спинами. — Я полетел. Не скучай. — она, растерянная Тося, не успела и понять, когда Петя удосужился поцеловать её в щёку и, столь же невидимый, исчезнуть. — Прошу, присядем? — предложила Флора, когда они с Тосей вновь остались одни. — Вряд ли ты станешь от меня скрывать правду. — Не особо понимаю, к чему ты клонишь. — откидывая спину назад, недоуменно рассуждала Тося, тогда как Флора, напротив, придвинулась ближе, сложив руки перед собой. — Не любишь ты Петьку. Глаза твои не врут. — она ещё внимательнее вгляделась в потухший взгляд напротив. — Правда, не совсем понимаю, из-за чего ты молчишь: то ли из страха, то ли из выгоды. — высказывалась Флора привычно спокойно, покладисто, не взывая в сердцах вредящего напряжения. — Раз к тому зашёл разговор... — в горле запершило, и Тося погладила щитовидку, — Не хочу никого обманывать и — тем более — орудовать чужими чувствами, но, поймите... — Я тебя не обвиняю. В принципе, ты и не особо старалась показывать обратное, да даже тёплого словца я не услышала в отношении его. — она ненадолго задумалась. — Хотя знаешь... С другой стороны, до твоего появления в жизни Пети я ни разу не видела его таким счастливым. Мне иногда кажется, что это не просто любовь или магнитная привязанность... Он в совокупности в тебе души не чает. — Иногда и мне радостно за него, но... По большому счёту мне всё равно. — продолжала Тося свои разъяснения. — Всё, что произошло, это лишь череда обстоятельств, которые я не смогу объяснить ему в угоду его нежных чувств ко мне, так как это всё равно, что сказать Обломову найти занятие поинтереснее лежания на диване. Да даже своих детей я ни разу не полюбила, не говоря ничего про... — виновато провела рукой по заметно-соблазнительно проступающему через чёрную ткань животу. — Нет, хуже... Ненавижу. Хоть и нет никакой их вины.       Любя, как родню, Флора погладила Тосю по ладони, добавив: — Не в праве я винить тебя и трактовать, как делать правильно хотя бы потому, что я тебе не мать. Однако ж... — тут она замялась, и мимика целиком выдала её опасливое напряжение. — Не стоит о правде говорить Пете. Тось, пообещай мне, что ничего сама не предпримешь. Уж лучше я сама... — Вряд ли от твоего самопожертвования будет толк. Не обижайся, но такова правда: ты не сумела предотвратить его старт в карьере бандита, навряд ли на сей раз что поменяется. — А зачем мне за себя трястись? Своё я отжила. Вот ты... — Действительно считаешь, что Петя способен на дурное в отношении меня?       Неопределённо, смятённо женщина пожала хрупкими, хозяйственными плечами. — Кто его разберёт? Но всё же я сильно опасаюсь, как бы он в ревности с тобой или с дитём чего не вытворил. — Что ж, — Тося с тяжбой, но без боязни вздохнула, покручивая на пальце пока что не свекрови дешёвенькое колечко, — судьба, значит. Куда деться? — Не нагнетай почём зря. Дай бог, всё наладится. И я не прошу до беспамятства полюбить Петьку, но... Быть с ним поласковее, что ли.       Выказывая искренний отказ в пустом обещании, Тося покачала головой. — Не получается во мне возродить то, для чего изначально я не была предназначена. И хорошего уже теперь ничего не предвидится, чуйка недобрая трепещет. — Всему дело гормоны. Я ведь тоже, когда Петьку понесла... — Нет же. Предчувствие поселилось внутри со смертью отца: тогда мне во сне повадилась являться однообразная картина, где я со своим, кхм, — Тося замялась, но окружённый доверием взор Флоры вытянул из неё остальные фразы: — ...Женихом танцую случайный вальс на поле, усеянном солдатскими трупами. — Надо же, ересь. — Флора опасливо перекрестилась. — И что, весь срок такое в глаза лезет? — Чуть больше. И как вспоминаю, сразу в уныние впадаю.       Слишком много времени прошло с последних слёз; много накопилось невыплаканного, но Тосе претило вылить их сейчас, а тут и Флора сама добавляла бензина в огонь: — Расскажи, кто этот твой жених? — С Володей мы вместе росли, любились, пожениться думали... Только погиб он в Чечне. — Вот дела-а-а. — с ужасом накрыв губы, протянула женщина. — С его смертью не люб мне никто более. Видно, бог меня так покарал за то, что я за спиной Вовы кочевала от одного к другому семьи ради. — Тось... — Чую, не станет меня скоро, Флор. Это за мной он пришёл, Вовка мой. — Молчи! — она без промедления отлипла от сидения и прильнула с объятиями к спине пока не невестки. — Нет, нет, молчи! Во глупости. Ты ж молодая такая, девчоночка. Какое умирать? Это мы-то уже не молоды... — Прошу тебя к себе с укором не подходить. — добротно Тося похлопала упавшую на шею ладонь Флоры. — Позволь пойти занять себя домашними делами. — Да куда тебе?! Иди ты полежи. — Не-не, тёть Флор. Вы как хотите, а я без дела не могу.       Набрав в таз выстеранного белья, Тося, накинув шаль, спустилась во двор, к верёвкам. Зима выдалась слабой, и к февралю бо́льшая часть снега впиталась в землю в связи с недельным потеплением. Последние дни мучила спинная боль — Тосе приходилось с нажимом и стиснутыми зубами разгинаться. С бельём оказалось легче: таз она придумала поставить на узкий высоко срубленный пень, не совсем удачно расположившийся левее столбов с верёвками, немного в канавке. Дабы сократить время и не свалиться от головокружения, Тося накинула на плечо ещё более холодное бельё (несколько тряпок) и вернулась к верёвкам. В своей унылой, безмолвной тишине она продолжала заниматься нескончаемыми вещами всё предназначенное для общего пользования место, пока не была перебита милицейским следователем Виктором, приметившим знакомую фигуру в платье и с короткой причёской со спины, и, чтобы не казаться наглым, незваным гостем, зашагал по-солдатски, обутый в высокие зелёные сапоги. — Тепло ли тебе, девица? — с юмором произнёс он, подходя.       Тося малость вздрогнула, но вид скоро нарисовавшегося бугая не внушил ей тревоги. Лицо ей казалось сильно знакомым, лишь одно появилось изменение, в сожжёной кислотой коже под глазами. — Вы кажетесь знакомым мне. Помню вас с дня рождения Флоры. — сразу сказала Тося, продолжая развешивать бельё. — Взаимно, поэтому-то я и осмелился подойти к вам и ради важного дела напроситься в гости, так скажем. — Вот как? И что же за дело? — Сперва напомню вам, кто я такой: Виктор <...>, следователь в отделе уголовного дела. — юморство переросло в не угрожающую сталь; следователь предоставил вытянутое из внутреннего кармана кожаной куртки удостоверение. — Но вам бояться нечего. Я по другому вопросу. — Я слушаю. — руки механически продолжали своё дело. — Не холодно ли? Тепло теплом, но февраль — не май месяц — ребёнка заморозите. — Мы отопление не получали до декабря, тогда я была уже сильно беременна. Ничего, пережили. На улице в оттепель не хуже. — объяснила она, возвращаясь к тазу за новой партией. — И кто ж вас выгнал на улицу бельё развешивать? — Никто. Сама собралась и вышла. — Тося начала отвечать более резко на несуразные вопросы Виктора, касаемые её личной жизни. — Вы в курсе, что беременным руки поднимать нельзя? Ребёнок в пуповине может запутаться.       На секунду Тося задумалась, но снова продолжила прежнее дело, словно ничего ею не было услышано. — Вы меня не слышите. Не Карасёв ли вас выгнал? — Зачем спрашиваете о Петре? — О нём речь и должна была с самого начала пойти, но вижу я вас, в положении работающую, раздетую, и сердце кровью обливается. — Наши взаимоотношения с Петей никого не касаются. Говорите, для чего пришли, и уходите. Иначе... — Что «иначе»? — не отставал Виктор, с профессиональной привычкой придавливая бедную Тосю всё сильнее. — Пётр вам грозит чем-то или руку поднимает?       Положив красную от прохлады ладонь на живот, подмечая лёгкие толчки дитяти, Тося на мгновение мысленно отстранилась от разговора со следователем. — Вам не плохо случаем? — обеспокоился он, протягивая руки к плечам Тоси. — Уходите, — тихо, почти умоляюще попросила девчонка с притупленным взглядом. — Да что с вами, эм, Антонина?.. Я правильно назвал? — Правильно. Теперь убирайтесь поживее. — она схватилась за ближний столб, отдышалась. — Боюсь вас оставить. Вдруг вы... — Не извольте беспокоиться! — открыто, несдержанно нагрубила Тося, отбивая чужие пальцы, желавшие помочь. — Всё в порядке. — Я не могу на вас глядеть. Что ж это я сразу не додумался? — он в солдатской спешке стянул с себя куртку и накинул на Тосю, та возражать не стала.       Устав понапрасну сопротивляться, Тося, согретая посторонним добром, без лишних подробностей объяснила своё вынужденное положение, затронув отца, съёмную квартиру и страстную привязанность Пети: — Можете судить, но мне действительно некуда идти. По такой причине осталась, подписав себе смертный приговор. — развесив всё бельё и закрепив прищепками, Тося взяла под мышку таз и пошла назад, к дому, по одной линии с Виктором. — Не скажу, что мне сильно лучше жить в этом доме. Вся беда в Пете: ревнует к каждому, в агрессии просит с меня нежности, требует полного моего внимания... До побоев не доходило, но думаю, это вопрос времени. — Хотел бы пошутить, — высказался Виктор, смотря себе в ноги, — мол, ревнует, знач любит. Только в жизни эта недо-шутка неуместна. Если такое дело, тогда и не стоит сообщать... — Да говорите, уж пришли. — От давления скоро отделаетесь. Карасёва заказали. — И вы полагаете, мне от его смерти станет легче? — Тося остановилась, в полуоборота встала к Виктору. — Не спрошу, кто и на кой чорт, ибо Петя нажил за двадцать с лишком лет чрезвычайно много недоброжелателей. — Вы передадите Пете о моей информации? Или можете не передавать, ждите исхода. — Меня спохватятся. Давайте позже об этом поговорим? Где вас искать? — крепче сжимая таз. — В прокуратуре. Не медлите только. Судьба Петра в ваших руках. — предостерёг следователь, погладив Тосю по плечу. — Благодарю вас, — она сняла с плеч кожанку и вернула владельцу; с севера надувал леденящий ветер, и Тося ускорилась на пути к дому.       Для успокоения души, пережить предостережение Виктора Тося задумала отвлечься — на будущий день непременно выйти на рынок (по тихой осторожности продать по себестоимости надаренные Петей вещи), но покоя ради начать лучше с сегодняшнего, с малого — простая кислородная передышка.       По приходе в квартиру, Тося, отставляя таз, заявила о желании прогуляться, проехаться до речного обрыва, у которого пару лет назад её едва не обрёк на гибель Жигалин. Опешившая Флора капризом девчонки недолго пробовала ту отговорить, но, сдавшись и прибрав попивающего из трубочки пепси-колу Руслана, увязалась за ней.

***

      На месте были через десяток минут с небольшим. Тося первая вылезла из салона, выгибая замлелую от тяжести спину и вдыхая свежий волжский аромат. — Медитировать будешь, или какого чёрта мы тут забыли? — с пренебрежением отозвался Руслан, так что от стенок обрыва пробежался резонанс. — Обожала эту местность до определённых случаев. — объяснила Тося, повторно вдыхая пробирающий изнутри холодок. — Но как мирно... Как радушно на душе возникло, когда прежние проблемы нашли решение... — Тося, детка, ты, прошу, близко не подступайся. — предостерегла Флора, повязывая на шею лиловую шаль.       А Руслан между тем уныло оставался сзади и вытягивал трубочкой из практически опустелого стаканчика воздух. — Хочешь — как хочешь, да только завтра непременно выйду на базар. Умаялась жуть в четырёх стенах узницей сидеть. — решила Тося, засматриваясь на лёгкие волны, воспроизводимые ветром по речной воде. — В твоём-то положении? Забыла, как чуть не забили на смерть тебя в дыре той? — порицающе покачала головой Флора. — А ты... Ты всё на рожон лезешь . — Всяко лучше нежели от тоски в квартире загибаться.       Они помолчали недолго, вслушиваясь в пение закравшихся в ветвях воробьёв. Небо сильнее закрутило, пуховыми облаками забелило. Тут-то Тося и почувствовала неладное. Живот больно стянуло книзу, а по бёдрам побежали горячие воды. «Пошло дело», — подумала она, хватаясь за живот. — Что же? Что? Началось? — перепугалась Флора, распознав трижды знакомое состояние девчонки на сносях. — Говорила ж тебе, дурёха, а ты... Ох, мама родная...       Тося закричала, ребёнок беспокойно перекатывался в ней, и в конце, не вытерпев порыва, мать рухнула на колено. Флора кинулась сразу её поднимать под руку, командуя очумелому Руслану, ни разу не столкнувшемуся прежде с родами лицом к лицу, уходить за машину и не подглядывать. — Можешь идти, Тось? Можешь? — Ах, а-а-ах, лихо мне, ах... — стонала она, ещё сильнее вцепившись в платье. — Нужно ускорить процесс. Ну же, обойди машину.       Подгибая колени и не разгибая спины, Тося, совершила первый круг. — Ходи, ходи... — подначивала Флора, потихоньку идя и страхуя сзади.       Дописав единственный круг, Тося опёрлась на капот и с вылетающим хрипом из горла свалилась на оба колена, потом и на бок. — Не могу больше! — Значит, пора, пора! — Флора упала рядом с ней, приложив еле тёплую руку к животу. — Нет! — крикнула Тося рвано, чем заставила испугаться застывшего за машиной Руслана. — Я сама... Я сама...       Не став возражать, Флора убрала руку, но от роженицы не отошла — лишь позволила действовать. Еле разборчивый шёпот «Отче наш» от неё исходил, сверху заглушаемый вскриками Тоси. Но вот крики стихли, и Тося, вместо болезненности выражая неоправданную сонливость, уложила голову на сырую, проталую землю. — Тоська... — встряхнула её Флора за плечо. — То-ось... Да как же, а?.. Немного осталось, Тось! — простое родовое беспокойство переросло в панику, а паника — в ужас.       Подумав, что всё кончено, Руслан выполз, делая неуверенные шаги к матери и лежащей пластом пассии брата. — Померла? — единственное, что осторожно произнёс он, сжимая практически пустой стаканчик до вмятин, который Флора в аффекте вырвала и прыснула остатки Тосе на лицо.       Бледная, похолодевшая и всё ещё округлая Тося приподняла голову, жадно глотая воздух ртом, и выполнила последний вскрик, от какого птицы с ветвей слетелись.       Все снова затихли, как выжидая новую опасность. Флора осторожно приподняла подол платья Тоси и обнаружила крохотного ребёночка, измазанного в зеленоватых водах и крови, невинно шевелящего ручками и ножками. Малыш не плакал, изредка издавал короткие сдавленные звуки. — Ути, прелесть какая! — обрадовалась Флора, беря мальчика на руки и укутывая в тёплый платок. — Тося, погляди, какого славного мальчика ты родила!       А Тося как лежала, наклонив с пустым взглядом голову в бок, так и продолжала неустанно тонуть в собственных мечтаниях.       Не смея принуждать или упрекать, Флора погладила девчонку по изогнутому колену, уложила свёрток на колени и перевязала младенцу пуповину вытянутой из платка ниткой.       Борясь с пагубным тошнотворным комом, Руслан перегнулся через материнское плечо, с любопытством рассматривая нового члена семьи, и скривился: — Не нашей породы. — но отпрянул, как от удара, когда уловил суровый материнский укор. — Домой его скорее, домой надо! — всполошившись, Флора поднялась с колен и оставила мальчика на заднем сидении, вернулась к Тосе и помогла роженице подняться.       Привезли мальчика в квартиру, и до вечера, до прихода Пети, Тося не решалась приблизиться к нему, то лежащему на диване, с любопытством познающего окружающий мир, то убаюканного у Флоры на руках. Душа не ложилась, ноги не вели. Увидела она своего сына, когда сияющий от неуравновешенного счастья Петя взял его на руки и с трепетной гордостью нарёк Иваном.       Радость в целостном объёме с Петей могла разделить лишь Флора, пока Тося отрешённо глядела в холодную пустоту в окне, а Руслан недовольно бормотал: — Тоже мне, Ванька-цыган. Тьфу ты!       Отныне у них семья — и настоящая, бесспорная... Жаль, что так считал только Петя.