Третье испытание и раскрытие чувств

Вечер третьего испытания выдался душным и тревожным. Воздух над Хогвартсом был неподвижен, будто затаив дыхание в ожидании. Лабиринт из живой, колючей изгороди, выросший прямо на квиддичном поле, шевелился и перестраивался, издавая зловещий шелест. С трибун, возведенных для зрителей, доносился приглушенный гул голосов — смесь возбуждения, страха и нетерпения. На специально отведенном участке для учеников, поближе к преподавателям, сидела тесная группа слизеринцев. Они не шумели, не кричали, как гриффиндорцы, не обсуждали тактику, как когтевранцы. Они просто смотрели. Молча. С лицами, ставшими масками отстраненности, за которой скрывалось острое напряжение. Грейс Поттер сидела, вцепившись пальцами в край скамьи до побеления костяшек. Ее рыжие волосы, обычно яркие, казались тусклыми в этом искусственном свете факелов, освещавших вход в лабиринт. Рядом с ней, прямая и недвижимая сидела Кассиопея Блэк. Ее темные глаза, холодные и аналитические, следили не за братьями Уизли, бурно жестикулировавшими где-то ниже, а за жесткой линией плеч профессора Снейпа, стоявшего среди судей. Она читала в его позе то же самое, что чувствовала сама: это не просто соревнование. Блейз Забини и Теодор Нотт расположились чуть позади, создавая незримый барьер. Теодор тихо перебирал сикли в кармане мантии — нервный жест. Блейз же неотрывно смотрел на вход в лабиринт, будто пытаясь проникнуть взглядом в его темные, колючие глубины. Драко Малфоя не было рядом. Он исчез минут двадцать назад, бросив что-то невнятное о том, что нужно проверить что-то в замке. Но напряжение, исходившее от его пустого места, было почти осязаемым. Внизу, у входа в лабиринт, стояли чемпионы. Гарри выглядел маленьким и очень юным рядом с массивным Крамом и статным Диггори. Грейс почувствовала, как комок подкатывает к горлу. Она видела, как брат обернулся, пытаясь найти ее в толпе. Их взгляды встретились на секунду. Она изо всех сил попыталась улыбнуться, сделать ободряющий жест. Он кивнул, бледный, но решительный, и развернулся к своей судьбе. — Он пройдет, — тихо, так, что слышала только Грейс, проговорила Кассиопея. Не как уверенное предсказание, а как заклинание. Как попытку убедить саму себя. —Конечно, — просто выдохнула Грейс. Прогремела стартовая команда, и чемпионы скрылись в зелёной чаще. Трибуны замолкли, прислушиваясь к малейшему звуку из-за изгороди. Началось ожидание — самое мучительное испытание из всех.

***

Грейс не выдержала. Тиски давящей тишины, полной чужих ожиданий, сжали ее сердце. Она встала, пробормотав «нужно подышать», и, не глядя на озадаченные лица друзей, пробилась сквозь толпу вниз, к более пустынным аллеям у самого замка. Там, в тени каменных арок, ведущих ко внутреннему дворику, она наткнулась на него. Драко стоял, прислонившись лбом к прохладному камню, его плечи были напряжены. — Убежал от зрелища? — спросила Грейс, и ее голос прозвучал хрипло. Он вздрогнул и резко выпрямился. В свете единственного факела его лицо казалось изможденным, а в серых глазах бушевала настоящая буря. —От зрелища? Нет. От этого… этого цирка. От того, что все сидят и ждут, как твой брат полезет в пасть к неизвестно чему, а мы ничего не можем сделать. Как тогда, на озере. —Драк... —Нет, ты послушай! — он сделал шаг к ней, и в его движениях не было обычной изысканной небрежности, только сырая, сдерживаемая ярость и что-то еще. — Я не могу больше это терпеть. Сидеть и смотреть, как ты… как ты каждый раз бледнеешь, когда его имя называют. Как ты готова была утонуть ради него. Как сейчас сидишь там и медленно сходишь с ума от страха. Ты каждый год встревала в неприятности из-за своего брата, будьто визжащая хижина или трёхголовый пёс. Это невыносимо!— Он кричал шепотом, его слова были острыми и обрывистыми. —Он мой брат! — воскликнула Грейс, в ее глазах засверкали зеленые искры. —Я знаю! Чёрт возьми, Грейс, я знаю! — он провел рукой по волосам, сбивая безупречную укладку. — И я ненавижу это. Ненавижу, что ты страдаешь. Ненавижу, что он в центре всего этого, а ты в его тени, помогаешь, как можешь. И больше всего я ненавижу то, что чувствую. Он замолчал, тяжело дыша. Воздух между ними сгустился, стал тяжелым и звонким. —Что ты чувствуешь, Драко? — тихо спросила она, уже почти зная ответ. Зная по тому, как он смотрел на нее у озера. По тому, как искал ее взгляд в толпе. Он посмотрел на нее — прямо, без защиты, без маски высокомерия. В его взгляде была уязвимость, которую она никогда раньше не видела. —Я боюсь, — прошептал он. — Не за него. За тебя. Потому что если с ним там что-то случится… это убьет тебя. А это убьет и меня. Он сделал еще шаг, сократив расстояние между ними до минимума. —Все эти игры, вся эта вражда… это была ерунда. Глупая, детская ерунда. Ты всегда была другой. Ты смотрела на меня не как на Малфоя, не как на чистокровного ублюдка, а просто… как на Драко. Как только я не пытался задеть тебя на младших курсах. Даже когда мы спорили. Особенно когда мы спорили. И я… я не могу представить этот замок, эту жизнь, где ты не рядом. Где я не могу дразнить тебя, спорить с тобой, видеть, как ты закатываешь глаза на мои глупости. Он взял ее руку — осторожно, будто боясь, что она рассыплется. Его пальцы были холодными. —Я не прошу ничего. Не жду. Твой брат там, в лабиринте, и мир сошел с ума. Но я должен был сказать это. Потому что если завтра… если что-то пойдет не так, я не смогу жить с мыслью, что ты так и не узнала. Грейс смотрела на него, и мир вокруг — тревожный гул трибун, шелест лабиринта, страх за Гарри — на мгновение отступил, растворился в серых глазах, смотрящих на нее с такой обнаженной, пугающей искренностью. В ее груди что-то перевернулось, сжалось, а затем расправилось, наполнив теплом. Она не отпустила его руку. —Драко Малфой, — сказала она тихо, — ты самый невыносимый, высокомерный и сложный человек, которого я знаю. Уголок его рта дрогнул. —Спасибо. —И я тоже не представляю всего этого без тебя, — выдохнула она, и это было похоже на освобождение. Они не поцеловались. Не обнялись. Просто стояли, держась за руки, в тени аркад, пока над ними висел тяжелый воздух ожидания и в лабиринте решалась чья-то судьба. Но в этом прикосновении было больше понимания и общности, чем в тысяче слов.

***

Когда все кончилось — кошмаром, криками, телом Седрика Диггори и искаженным ужасом на лице Гарри, — мир будто треснул. В Хогвартсе воцарилась растерянная, испуганная тишина. Официальная версия о «несчастном случае» не убеждала никого, особенно тех, кто видел глаза Дамблдора. В гостиной Слизерина царила гнетущая атмосфера. Блейз и Теодор молча сидели у огня, потрясенные. Нотт еще ни разу не пошутил за вечер. Значит, дело действительно серьёзное. Драко, вернувшийся на свое место с каменным лицом, украдкой следил за Грейс, которую сразу после объявления результатов чуть не на руках унесли в госпитальное крыло к брату. Позже, глубокой ночью, когда рыжеволосая вернулась, бледная и молчаливая, Кассиопея проследила за ней в их спальню. Поттер сидела на кровати, обхватив колени, и смотрела в одну точку. — Как Гарри? — тихо спросила Касси, присаживаясь на соседнюю кровать. — Спит. Помфри дала успокоительное. Он… он что-то видел, Касси. Что-то ужасное. Не только Диггори. — Грейс закрыла глаза. — Он вернулся. Тот, кто убил наших родителей. Кассиопея не выразила удивления. Она лишь кивнула, как будто ожидала этого. —Темный Лорд, — произнесла она без интонации. — Сириус и Римус… они знали, что это лишь вопрос времени. Она помолчала, глядя на узор на ковре. —Ты знаешь, — начала она негромко, — наша семья… Блэки… мы словно сломаное зеркало. Одни осколки стали частью тьмы, другие пытаются убежать от своего же отражения. Мой отец сбежал. От семьи, от традиций, от всего. А я застряла посередине. Я ношу это имя, эту внешность, эти ожидания. Старая карга Вальбурга воспитывала меня ненавидеть маглорожденных. Иногда я смотрю на свое отражение и вижу не себя, а призрак своей тети Беллатрисы. Мы с ней так похожи. Те же чёрные кудрявые волосы, темные глаза, бледная кожа и Слизерин – наш факультет. Я так же боюсь стать своим дядей Регулусом, Снейп упоминал однажды, что я на него похожа и умом, и квиддичем, и характером. Это пугает меня больше, чем любой дементор. —Ты не похожа на них. —Пока, — горько усмехнулась Касси. — Но кровь есть кровь. А что, если это не просто метафора? Что, если эта склонность к холодности, к расчету, к темным искусствам… что, если она в крови? Говорят, что мы сами выбираем, кем стать. Но как выбрать, когда все твои корни проросли в ядовитую почву? Она обхватила себя руками. —Я видела, как ты смотрела на Малфоя сегодня. И он на тебя. Это… это не по плану. Не по плану наших семей, нашего мира. Это выбор. Сложный, опасный. И я завидую тебе в этом. Потому что я не знаю, смогу ли я когда-нибудь сделать такой же. Или я навеки останусь Кассиопеей Блэк — красивой, правильной и пустой внутри, как фамильный склеп. — Ты не пустая, — твердо сказала Грейс, перебравшись на ее кровать и обняв подругу за плечи. — Ты — самая верная, самая умная и самая сильная девушка, которую я знаю. Ты выбрала нас. Теодора, Блейза, меня. Даже этого надутого идиота Малфоя. Ты выбрала быть с нами, а не играть в высокомерную принцессу со всеми остальными. Это и есть твой выбор, Касси. Каждый день. Кассиопея прижалась к подруге, опустив голову ей на плечо. —Он вернулся, Грейс. Война… она снова начинается. И наш мир, этот хрупкий мирок в Слизерине… он не уцелеет. Куда мы пойдем? Кого мы выберем? — Мы выберем друг друга, — просто сказала Грейс. — Всегда. Люблю тебя, Касс. — И я люблю тебя, Грейс.

***

Конец учебного года прошел под знаком траура и тревоги. Стены Хогвартса, обычно такие надежные, теперь казались хрупкими. Даже воздух в поезде «Хогвартс-Экспресс» был другим — менее шумным, более напряженным. На перроне Кингс-Кросс царила обычная суматоха, но для их компании она была фоном для тяжелого прощания. Грейс стояла рядом с мрачным, задумчивым Гарри, который попрощался с Гермионой и Роном, и смотрела на своих друзей. Блейз и Теодор уже обменялись с ней короткими, крепкими объятиями и обещаниями писать. Драко подошел последним. Они не говорили о том разговоре с тех пор. Слишком много всего случилось. Но что-то между ними изменилось — стало тише, тверже, чувствительнее. — Писать, — сказал он не глядя, поправляя рукав мантии. —Ты тоже, — кивнула Грейс. — И… будь осторожен. Он встретился с ней взглядом,и в его глазах промелькнуло то же понимание, что и у нее. Их мир стал опасным. —Ты тоже, Поттер. Не вздумай делать ничего героического у своих магловских родственников. Он повернулся и ушел к своим родителям, но обернулся еще раз, прежде чем скрыться в толпе. Кассиопея ждала своей очереди. Она выглядела, как всегда, безупречно и отстраненно, но в глазах была тень. —Ты едешь к отцу? — спросила Грейс. —Да. В Гриммо 12. Старое семейное гнездо. — Касси поморщилась. — Он полно призраков в прямом и переносном смысле. Но Сириус там. И, кажется, он собирает каких-то людей. — Она понизила голос. — Будь осторожна с Дурслями. И со всем. Если что-то случится, если почувствуешь опасность… — Я знаю, — Грейс сжала ее руку. — Ты тоже. Пиши. Даже если будет не о чем. —О, всегда есть о чем, — Касси позволила себе легкую, едва заметную улыбку. — Например, о том, как я буду отбиваться от попыток Сириуса узнать всё обо мне и от попыток Римуса накормить меня чем-то съедобным, а не тем, что готовит домовой эльф. Или о привидениях, которые вечно ноют о «запятнанной чести дома Блэков». Особенно Вальбурга будет в восторге. «Ох, наследница дома Блэк не подвела свой род и учится на Слизерине, как и все её предки, не считая гнусного отца этой оборванки!» Они засмеялись и обнялись — крепко, по-настоящему. —До сентября, Касси. —До сентября, Грейс. Поттер, взяв свой чемодан, пошла к ужасно знакомой, массивной фигуре Вернона Дурсля. Предстояли долгие, одинокие каникулы в доме, где ее терпели лишь из чувства долга и страха. Но теперь у нее был якорь — слова, сказанные в тени аркад, и признания, сделанные в темноте спальни. И обещание писем, которые станут тонкими нитями, связывающими ее с настоящим домом — с друзьями, с тем, кто признался ей в чувствах перед лицом надвигающейся бури, и с подругой, которая боролась со своими собственные демонами в лондонском особняке. Поезд ушел, увозя прочь беззаботность. Впереди было лето, наполненное неясными угрозами и ожиданием. Но также — и надеждой. Потому что теперь они были не одиноки.