Розовый кошмар и Отряд Дамблдора

Хогвартс в сентябре 1995 года напоминал не школу волшебства, а лагерь для военнопленных, украшенный китчевыми бантами. Воздух был пропитан запахом свежей краски, лжи и страха. Долорес Амбридж, облачённая в розовую паутину, излучала фальшивую сладость, от которой зубы сводило. На первом же уроке Защиты от Тёмных искусств стало ясно, что это — фикция. — Теория, дорогие дети, — сипло щебетала Амбридж, — это основа основ. Грейс Поттер, сидя рядом с Кассиопеей, сжала перо так, что костяшки побелели. Гарри, сидевший с гриффиндорцами, поймал её взгляд. В его зелёных глазах бушевала знакомая ярость. Но если Гарри был открытым пламенем, то Грейс была холодным льдом ярости. Она вела конспект, но её почерк был острым, как клинок. После урока они, слизеринцы, шли к подземельям плотной группой. — Значит, так, — тихо сказал Блейз Забини, его обычно спокойное, смуглое лицо было хмурым. — Они не будут нас учить защищаться. В то время как Тот-Кого-Нельзя-Называть вернулся. Это не просто глупость. Это преступление. — Это политика, — поправила Кассиопея, её тёмные глаза метали молнии. — Они хотят послушное, беззащитное стадо. Даже если его будут резать. — Весело, — с невозмутимым видом произнёс Теодор Нотт, поправляя галстук с непринуждённостью светского льва. Но в его обычно беззаботных карих глазах не было и тени веселья. — Так, пари, на что? На то, что наш новый дорогой инспектор потребует списки всех клубов по интересам? Я голосую за пять сиклей. — Не шути, — бросила Грейс, но беззлобно. — А кто шутит? — Теодор улыбнулся своей обаятельной, чуть ленивой улыбкой. — Я констатирую. Когда мир сходит с ума, остаётся только найти в этом абсурде изящные штрихи. И делать ставки. Драко Малфой шёл чуть поодаль, молчаливый и напряжённый. Его взгляд то и дело находил Грейс, но он тут же отводил глаза. Между ними висела толстая стена невысказанного. Их переписка летом разрушила старые барьеры, но поставила новые, более сложные. Они были со-старостами, их связывала тихая ответственность за факультет и немой диалог понимания в глазах. Но было и что-то ещё. Что-то, что заставляло сердце Грейс биться чаще, когда их пальцы случайно касались, передавая список патрулей. Напряжение копилось неделями. Амбридж ужесточала правила, «Осенний пророк» поливал грязью Гарри и Дамблдора, а в Слизерине зрело глухое недовольство. Многие ученики из старых семей, включая Пэнси Паркинсон, с восторгом принимали линию министерства. Грейс, Кассиопея, Блейз и Теодор оказались в странной изоляции — слишком «поттеровские» для своих, слишком слизеринские для других. Как-то вечером, когда Грейс проверяла коридоры, к ней подлетела маленькая птичка из бумаги. Там было написано: «Астрономическая башня. Полночь. Приди одна. Д. Л. М.» Сердце ёкнуло. В полночь башня была пуста и продуваема ледяным ветром. Звёзды сияли ослепительно, но холодно. Драко стоял у парапета, его светлые волосы серебрились в лунном свете. Он не обернулся, когда она подошла. — Это опасно, — сказала Грейс, не как упрёк, а как констатацию. — Нас могут увидеть. — Всё опасно, — его голос был ровным, но в нём слышалась сталь. — Каждый день здесь — это ложь. Ложь Амбридж, ложь министерства, ложь, которую мой отец повторяет в каждом письме. Он наконец повернулся. Его лицо в лунном свете казалось высеченным из мрамора, но глаза горели. — Я устал, Грейс. Устал от этой игры. От того, что должен делать вид, что верю во всю эту чушь. От того, что должен смотреть, как они поливают грязью твоего брата и тебя по ассоциации. Он сделал шаг к ней. — Я писал тебе летом не для того, чтобы обмениваться светскими новостями. И помогал с жаброслями не из сострадания к Поттеру. Я это делал ради тебя. Потому что когда ты исчезла под водой в том озере, я... — он сжал кулаки, — я понял, что мир без тебя — это не мир. Это серая, бессмысленная пустота. Ветер выл вокруг них, завывая в такт бешено колотившемуся сердцу Грейс. — Драко, мы... мы с разных сторон баррикад. Твой отец... — Мой отец! — резко перебил он, и в его голосе впервые прозвучала настоящая, сырая боль. — Мой отец живёт в прошлом. В мире, который рушится на его глазах, и он слишком труслив, чтобы это признать. Я не хочу его мира. Я не хочу мира ненависти и страха. Он закрыл расстояние между ними, и теперь они стояли так близко, что она чувствовала его дыхание. — Я люблю тебя, Грейс Поттер. Несмотря на твоего брата, на мою фамилию. Вопреки всему. И если это делает меня предателем в глазах моего отца... что ж. Пусть. Он сказал это без пафоса, без красивых слов. Говорил, как отдаёт приказ. И в этой прямоте было больше правды, чем в тысяче поэм. Грейс смотрела на него. На этого высокомерного, сложного, раненого мальчика, который рисковал всем, чтобы сказать эти слова. Она видела в его глазах не насмешку, не расчёт, а ту же уязвимость и страх, что прятались за её собственным ледяным спокойствием. Стена рухнула. — Я тоже люблю тебя, — выдохнула она, и эти слова, такие простые, прозвучали как освобождение. — И это, наверное, самое безумное и самое правильное, что я когда-либо делала. Он не поцеловал её сразу. Он просто прижал лоб к её лбу, и они стояли так, двое слизеринских старост под холодными звёздами, в сердце бури, нашедшие друг в друге единственную твёрдую точку опоры. Потом его губы коснулись её губ — нежно, вопреки всей его жёсткости, как обещание. Когда Грейс, с тёплым комком в груди и тайной улыбкой на губах, вернулась в гостиную Слизерина, её ждал «допрос». Кассиопея, Блейз и Теодор сидели у камина с видом верховного трибунала. — Ну? — спросила Касси, поднимая идеальную бровь. — Задержалась на патрулировании. В астрономической башне. Интересный маршрут. — С Малфоем, — невозмутимо добавил Блейз, изучая ноготь. — Его тоже не было. — Парирую десять сиклей на то, что дело не в звёздах, — с театральным вздохом произнёс Теодор, развалившись в кресле. Грейс покраснела, но не стала отрицать. Она просто кивнула. — Я... мы... — она запнулась, что было для неё несвойственно. Лицо Кассиопеи озарила редкая, настоящая, тёплая улыбка. — Наконец-то. О нём только ленивый не говорил, как он смотрит на тебя. Я рада за тебя, подруга! — Да, он, пожалуй, единственный, кто достаточно упрям и высокомерен, чтобы быть тебе парой, — философски заметил Блейз, но в его глазах светилось одобрение. — Отлично! — воскликнул Теодор, хлопнув в ладоши. — Теперь официально: у нас самые мощные любовные линии в школе. Ты и Малфой, Касси и её невидимый гриффиндорец... Осталось только Блейзу влюбиться в Пэнси для полного комплекта абсурда. — Предпочту дементора, — флегматично ответил Блейз, заставляя всех рассмеяться. — Лучше Дафну, — ухмыльнулась хитро Касс. Их радость была искренней. В этом маленьком кругу, среди предательства и лжи, любовь и верность стали их главным оружием. Но вскоре появилась возможность для настоящего сопротивления. Через Гарри Грейс узнала об Отряде Дамблдора. Она пришла к своим друзьям с идеей. — Мы должны вступить, — сказала она прямо. — В тайный клуб по защите от Тёмных искусств, куда нас, слизеринцев, наверняка с радостью пустят? — усмехнулся Теодор. — Звучит как прекрасный план для вечернего самоуничижения. — Нам нужно учиться защищаться, — твёрдо сказал Блейз. — Это важнее предрассудков. — Все наши вступили в дружину Амбридж, — хмуро напомнила брюнетка. — Я поговорю с Драко, — сказала Грейс. — Если скажешь ему об Отряде, то он может проболтаться, — рассуждала Блэк. Поттер нахмурилась, взвешивая все «за» и «против». — Не хочу как-то обделять Драко, он же наш друг, — подливал масла в огонь мулат. — Стоит сказать, — кивнул головой Нотт. Драко, к удивлению, отреагировал спокойно, когда его друзья собрались у него в комнате. — Я знал, что Поттер захочет снова быть в центре внимания, — съязвил он. — Я не выдам вас, но остальные факультеты сами за себя. Представление четырех слизеринцев на первом собрании ОД в «Кабаньей голове» произвело эффект разорвавшейся бомбы. В комнате воцарилась гробовая тишина. Гарри, Рон и большинство гриффиндорцев смотрели на них с откровенной враждебностью. Лицо Маклаггена побагровела. Даже Луна Лавгуд выглядела заинтригованной, но не уверенной. — Что они здесь делают? — прошипел Захария Смит. — Они хотят учиться, как и мы, — твёрдо сказала Гермиона, но и в её голосе слышалось напряжение. — Это ловушка, — выпалил Рон. — Они от Амбридж! Грейс шагнула вперёд, подняв подбородок. Рядом с ней встали Кассиопея, Блейз и Теодор. — Мы здесь не для того, чтобы что-то докладывать, — её голос был чист и холоден, как сталь. — Мы здесь, потому что знаем, что Волан-де-Морт вернулся. И потому что нас, как и вас, не будут учить защищаться. Мы хотим сражаться, когда придёт время. На той стороне, где правда. — Все Слизеринцы лживые и подлые! — крикнул кто-то из толпы. — Иди к черту, червь, — кричал в ответ Тео. — Они все Его сторонники! Вы хоть знаете одного слизеринца, прославившегося в хорошем смысле? — Тогда мы станем первыми самыми успешными студентами Слизерина... в хорошем смысле, — лукаво улыбнулась Касс, на что близнецы Уизли только весело ухмыльнулись, а Джинни поддержала ребят. Для неё не все Слизеринцы плохие. С Блейзом они танцевали в том году и он представил себя хорошим парнем, Грейс – сестра Гарри, а с Кассиопеей они вместе провели лето. Гарри, поймав взгляд сестры, после паузы мотнул головой: ладно. Но подозрительность никуда не делась. На каждой тренировке они чувствовали на себе взгляды. Их успехи в заклинаниях («Петрификус Тоталус!») встречались молчанием или недоверчивым бормотанием. Особенно яростно за ними следили гриффиндорцы. Но квартет Слизерина держалась вместе. Они были островком холодной, выверенной эффективности посреди более эмоциональных тренировок. Даже Теодор, обычно такой легкомысленный, становился серьёзным и безжалостно точным, когда дело касалось боевой магии. Накал страстей выплеснулся на квиддичное поле во время матча Слизерин против Гриффиндора. Это была не игра, а продолжение войны другими средствами. Бладжеры летели со злобной точностью, игроки сталкивались на пределе допустимого. Капитан Гриффиндора, Анжелина Джонсон, кричала указания. Кассиопея Блэк, загонщик Слизерина, парила рядом, их взгляды скрещивались в воздухе, полные взаимного вызова. И в центре этого шторма были Фред Уизли и Кассиопея. Они делали вид, что не замечают друг друга. Совсем. Когда траектории их полётов сходились, они разлетались, как одноимённые магниты, не глядя. Но эта нарочитая невидимость была кричащей. Каждый их манёвр, каждое движение было реакцией на присутствие другого, отрицаемой, но очевидной. Когда Касси забила гол, пронесясь в сантиметрах от Фреда, он даже не повернул головы, но сжал ручку мётлы так, что пальцы побелели. Когда Фред отправил бладжер, едва не сбивший с неё, она даже не вздрогнула, но её губы сжались в тонкую ниточку. Грейс, наблюдая с земли, понимала эту игру. Она ловила взгляд Драко на трибунах, и коротко улыбнулась ему. А потом на поле произошло столкновение. Драко, ловец, рванулся за снитчем в погоне за Гарри. Их мётлы столкнулись. Оба рухнули на землю с высоты. Грейс вскочила, сердце ушло в пятки. Мадам Помфри и Макгонагалл бросились к ним. К счастью, отделались переломами и синяками. Но когда Драко, бледный и злой, шёл с поля, поддерживаемый Блейзом, он поймал взгляд Грейс и едва заметно кивнул: всё в порядке. В этом кивке было больше близости, чем в любых словах. Кошмар достиг апогея, когда Амбридж, выяснив о существовании запрещённого отряда, начала охоту. Она вызывала учеников одного за одним, пытаясь выбить признания. Её методы были «бескровны» в прямом смысле, но от этого не менее жестоки. Грейс вызвали одной из первых. Она вошла в кабинет, пахнущий духами и леденцами. Амбридж сияла. — Ах, мисс Поттер! Староста! Надеюсь, вы помните о своём долге перед школой. Мне стало известно о некой... незаконной организации. Вы, как ответственная ученица, наверняка что-то знаете. Имена, места встреч... — Я ничего не знаю, профессор, — сказала Грейс, глядя ей прямо в глаза. Улыбка Амбридж не дрогнула. — О, я уверена, вы просто забыли. Давайте поможем вашей памяти. — Она достала странное перо с тонким, острым, как игла, наконечником. — Вы будете писать: «Я не буду рассказывать лживые истории и создавать незаконные группы». До тех пор, пока... память не прояснится. Перо не требовало чернил. Оно писало кровью. Буква за буквой выжигались на тыльной стороне её руки, разрезая кожу. Боль была острой, унизительной. Грейс сжала зубы, не издав ни звука. Она смотрела в розовое, пухлое лицо Амбридж и писала, пока рука не онемела от боли, а слова «Я не должна лгать» не проступили на коже кровавым, затягивающимся шрамом. Она вышла из кабинета, прижимая мантию к окровавленной руке, бледная, но с сухими глазами. Она почти столкнулась с Драко в коридоре. Он что-то говорил ей, но его взгляд упал на руку, которую она инстинктивно пыталась скрыть. Он резко замолчал, схватил её за запястье, осторожно, но твёрдо и оттянул мантию. На её нежной коже красовалась кровавая надпись. Драко замер. Всё его лицо исказилось. Из него ушла вся кровь, а потом хлынула обратно, заливая щёки густой краской ярости. Его серые глаза, всегда такие холодные, вспыхнули таким чистым, неконтролируемым бешенством, что Грейс от неожиданности отшатнулась. — Она... это сделала? — его голос был низким, хриплым, почти звериным рыком. — Эта... тварь... резала тебя? — Драко, всё в порядке, это заживёт... — НЕТ, НЕ В ПОРЯДКЕ! — он крикнул так, что эхо покатилось по каменному коридору. Он трясся от гнева. Это была не игра, не поза. Это была первобытная ярость человека, увидевшего, как причиняют боль тому, кто ему дорог. — Она будет за это платить. Клянусь, она заплатит. Я... я сожгу её кабинет. Я... — Драко! — Грейс схватила его за лицо руками, заставляя посмотреть на себя. — Ты ничего не сделаешь. Сейчас. Это именно то, чего она хочет. Чтобы мы сорвались. Ты должен быть умнее. Он тяжело дышал, его глаза бешено метались по её лицу, потом снова к шраму. — Я не могу видеть это на тебе, — прошептал он с отчаянием. — Я не могу... — Тогда помоги мне остановить её, — тихо сказала Грейс. — Не яростью. Умом. Как настоящие слизеринцы. Он закрыл глаза, сделав глубокий вдох. Когда открыл, ярость ещё тлела в глубине, но уже была под контролем. — Я достану для тебя мазь, лучшую, — сказал он твёрдо. — А потом мы придумаем, как сделать так, чтобы эта жаба пожалела о том, что вообще родилась на свет. Все мы. Они стояли в пустом коридоре, двое слизеринских старостов с кровавым секретом на руке одного и обетом мести в сердце другого. Вокруг них сжималось кольцо розового террора, но они больше не были одни. У них была любовь. У них была ярость. И у них была команда. Год Амбридж только начался, но они уже дали свой первый бой. И проиграть не собирались.