Рождественские тревоги

Исключение из официального Отряда Дамблдора стало для слизеринцев не поражением, а вызовом. Их тренировки превратились в изощрённую игру в кошки-мышки с Указом №57 и бдительным взором Инспекторского отряда, куда с радостью вступили такие как Пэнси Паркинсон и Миллисента Булстроуд. Их «штаб-квартирой» поочерёдно становились: заброшенная уборная Плаксы Миртл на пятом этаже (с вечно капающим краном, который они в конце концов починили магией), пыльный чердак над оранжереей, где пахло сушёными травами и старыми книгами, и даже потайная ниша за гобеленом с танцующими троллями, о которой знала только Кассиопея из старых семейных историй. Именно в этих укромных уголках их маленький отряд оттачивал мастерство. Грейс, с её аналитическим умом, брала на себя теорию, разбирая слабые места в стандартных защитных заклятьях. Драко демонстрировал безупречное, почти инстинктивное владение «Легилименсом» и «Окклюменцией», обучая других основам ментальной защиты — навыку, который не преподавали в Хогвартсе. — Не пытайтесь блокировать мысль, — говорил он, его голос в полутьме звучал спокойно и властно. — Пусть она пройдёт, как вода сквозь решето. Создайте фон, навяжите свой образ. Пустая комната. Шум моря. Что угодно. Кассиопея, с её врождённой грацией и язвительной точностью, оказалась невероятно эффективна в скоростных дуэлях, отрабатывая с Блейзом молниеносные «Экспеллиармусы» и связки заклинаний. Блейз был её идеальным противником — не таким быстрым, но невероятно устойчивым, его щиты «Протего» держались, как скала. А Теодор… Теодор преобразился. Его лёгкость и остроумие никуда не делись, но теперь они служили тактике. Он был мастером отвлекающих манёвров и нестандартных решений. — Зачем ломать дверь, если можно убедить её, что она — окно? — говорил он, демонстрируя заклинание, которое заставляло замок на учебном сундуке не открываться, а… исчезать в тонкую щель в пространстве на три секунды. — Противник ждёт атаки в лоб. А мы ударим сбоку. С изяществом. Их сплочённость росла. Они не просто учились сражаться — они учились чувствовать ритм друг друга, предугадывать действия. Они стали настоящей командой, элитным отрядом в тени официального сопротивления. За день до Рождества, Гарри с криком проснулся в поту за, схватившись за шрам. Видение было настолько ярким и болезненным, что его крик услышали все. Через час в Гриффиндорской гостиной царила паника. Профессор МакГонагалл, бледная как смерть, сообщила всем Уизли, что на Артура Уизли, стоявшего ночную вахту в Министерстве, напала гигантская змея. Его жизнь висела на волоске. Семья Уизли, Гарри — все были срочно эвакуированы через каминную сеть в Лондон, а оттуда — в больницу Святого Мунго. Грейс, наблюдая из-за колонны во время ночного патруля, как уносят её брата с пустым, испуганным лицом, почувствовала ледяную волну страха. Не за Артура (хотя и за него тоже), а за Гарри. Он снова был в эпицентре кошмара. Она сделала шаг вперёд, но её остановил лёгкий жест Снейпа, который заметил её и мрачно кивнул: «Позже. Сейчас не время».

***

Каникулы в Гриммо 12 начались в тревожной тишине. Сириус метался между собраниями Ордена и попытками выяснить новости о здоровье Артура. Грейс и Кассиопея оказались заложницами этого напряжённого ожидания. Но Рождество было Рождеством. Накануне праздника они с Касси устроили настоящую мастерскую по заворачиванию подарков в комнате Грейс. Пол был завален блестящей бумагой, лентами и магическим скотчем. — Для Тео, — сказала Грейс, аккуратно завязывая бант на небольшой изящной коробочке. — Новый набор для каллиграфии с самозатачивающимися перьями. Он вечно жалуется, что школьные перья «уродуют его стиль». — Идеально, — кивнула Касси, заворачивая в тёмно-зелёную бумагу с серебряными звёздами что-то тяжёлое и прямоугольное. — А это Блейзу. Редкий фолиант по боевой тактике дуэлей XVIII века. Он рыщет по нашей библиотеке уже месяц в его поисках. Грейс достала плоскую продолговатую коробку, перевязанную простой чёрной лентой. — Для Драко. Это… — она запнулась, слегка покраснев. — Это портсигар. С его инициалами. И с защитными рунами внутри. Чисто символически. Кассиопея подняла бровь, и на её губе дрогнула улыбка. — Практично и с намёком на заботу. Очень по-твоему. А это — тебе от меня. Она протянула Грейс маленький бархатный мешочек. Внутри лежала тонкая серебряная цепочка с кулоном в виде двух переплетённых змей, чьи глаза были крошечными изумрудами. — Чтобы помнила, кто ты, — тихо сказала Касси. — И чтобы это «кто» всегда было под защитой. Утром под елкой в гостиной Гриммо (которую с боем украсили Грейс, Касси и скептически настроенный Сириус) их ждала целая гора подарков. Грейс получила от Теодора изысканный блокнот, страницы которого меняли цвет в зависимости от настроения пишущего; от Блейза — пару непробиваемых перчаток из кожи дракона-шарлотана; от Гарри — новый набор чернил, меняющих оттенок в зависимости от сказанного над ним заклинания. И, конечно, подарок от Драко. Аккуратная коробочка. Внутри, на чёрном бархате, лежало изящное серебряное кольцо с камнем цвета тёмного нефрита. К нему прилагалась записка, написанная безупречным почерком: «Чтобы было что терять. И что защищать. С Рождеством. Д.» Она надела его на цепочку, спрятав под свитер. Его холодок грел её изнутри. Кассиопея тоже разбирала свои дары: от Теодора — коллекцию редких засушенных ядовитых растений с юмористическими пояснениями от лица каждого; от Блейза — старинный серебряный кинжал для разрезания страниц с рукоятью из чёрного дерева; от Грейс — набор дорогих духов с ароматом дождя, кедра и чего-то неуловимого, холодного. Но был ещё один пакет, без подписи. Небольшой, мягкий. Внутри лежала коробка самодельных зефирок «Уизли-Уизли» — не тех, что взрываются, а обычных, сладких, розовых и белых. И приписка на клочке пергамента, знакомым размашистым почерком: «Чтобы было слаще. А.П.» Касси замерла, держа в руках коробку. «А.П.» Анонимный Подарок. Но она знала. Знала по тому, как дрогнуло что-то внутри. Она не сказала ни слова, просто спрятала зефирки в глубине своего комода, рядом с серебряной фляжкой. Секрет, который грел холодными зимними вечерами. Через несколько дней после Рождества пришло приглашение от Молли Уизли. Артур пошёл на поправку, и в Норе решили устроить скромное празднование. Сириус настоял, чтобы Грейс и Касси поехали — «подышать воздухом, который не пахнет плесенью и паранойей». В Норе царила атмосфера облегчённой, уставшей радости. Гарри, увидев сестру, сначала отвернулся, все ещё нося в себе обиду за её молчаливое осуждение. Но вечером, когда все разошлись по комнатам или к Артуру, они столкнулись на крошечной кухне. — Ты всё ещё злишься, — сказала Грейс, не как вопрос. — А ты всё ещё считаешь, что я был не прав, — парировал Гарри, наливая себе какао. — Да. Ты был не прав. Ты наказал всех за вину одного. Ты поступил как Амбридж, только с другой стороны. Гарри вздрогнул, как от пощечины. Он поставил кружку. — Они ненавидят нас, Грейс. Всех нас. — Они — это кто? Пэнси? Крэбб? — её голос зазвучал острее. — Тео, который дрался, но который рискует здесь же, в Ордене? Блейз, который шлёт отцу письма, полные безразличной лжи, чтобы не вызывать подозрений? Касси, чей отец — самый разыскиваемый преступник министерства, но который борется на нашей стороне? Или Драко?.. Она запнулась. Это был момент. — Что насчёт Драко? — Гарри прищурился. Грейс сделала глубокий вдох. Она сняла с шеи цепочку, показала кольцо с нефритом. — Мы встречаемся. Официально. Уже несколько месяцев. На лице Гарри промелькнули все стадии горя: шок, недоверие, ярость, отчаяние. — Ты… ты с Малфоем? СЫНОМ Люциуса Малфоя? Ты в своём уме?! — Он не его отец! — вспылила Грейс, но тут же взяла себя в руки. — Он боится его. Ненавидит то, во что тот превратил их семью. Он на нашей стороне, Гарри. Так же, как и я. — Он может врать! Он может использовать тебя, чтобы выведать… — Он спас меня, когда Амбридж пытала меня! — выкрикнула она, и в её глазах блеснули слёзы ярости. — Он приходит на секретные тренировки, которые мы устроили, потому что твой отряд нас выгнал! Он рискует ВСЕМ! И ты смеешь сомневаться в нём? В нас? Они простояли так несколько минут, дыша тяжело, как два боксёра после раунда. Гнев в глазах Гарри медленно сменился на боль и растерянность. — Я просто… я боюсь за тебя, — прошептал он. — Всё становится так сложно. И опасно. — Я знаю, — голос Грейс смягчился. — Я тоже боюсь. За тебя. Всегда. Но мы не можем выбирать, кого любить, исходя только из безопасности. Иногда любовь — это и есть самый смелый поступок. Гарри отвернулся, глядя в тёмное окно. Прошло несколько долгих дней. Он отстранялся, был угрюм, бросал на сестру колкие взгляды. Но однажды вечером, когда они вдвоём мыли посуду после ужина, он тихо сказал, не глядя на неё: — Просто… будь осторожна. Пожалуйста. И если он когда-нибудь… если он причинит тебе боль… — Он не причинит, — уверенно сказала Грейс. — А если и причинит… у меня есть старший брат, который громит Тёмных Лордов до завтрака. Мне кажется, с одним Малфоем он справится. Уголок рта Гарри дрогнул в подобии улыбки. Это было не прощение. Но это было начало принятия. Собрания Ордена в Гриммо участились. И если раньше Фред и Кассиопея мастерски изображали взаимную невидимость, то теперь, в тесном пространстве, среди серьёзных лиц, это стало невозможным. Они были вынуждены взаимодействовать — передавать поручения старших, готовить ужин. Их разговоры, начавшиеся с вымученно-деловых, постепенно обрастали острыми репликами, почти-шутками, долгими взглядами в полумраке коридоров. Фред уже не мог отрицать очевидного — ни для себя, ни для Джорджа. — Она, — сказал он однажды брату, когда они настраивали очередную сигнализацию на окнах, — она как… очень сложный, очень опасный фейерверк. Ты не знаешь, взорвётся ли он у тебя в руках или взметнётся в небо самым невероятным образом. Но смотреть хочется. Всегда. — И ты хочешь быть тем, кто её запустит? — ухмыльнулся Джордж. — Я хочу быть тем, кто поймёт, как она устроена, — серьёзно ответил Фред. — Чтобы она взорвалась для наших врагов, а не для нас. Касси, со своей стороны, ловила себя на том, что ждёт этих дежурств. Его присутствие перестало раздражать. Оно будоражило. Он был полной её противоположностью — шумный, открытый, импульсивный. И в этой противоположности была своя, дикая гармония. А тем временем Сириус, видя, как его дочь тоскует в этом доме-склепе, решился на долгий разговор. Он привёл её в библиотеку, к огромному, зловещему гобелену с фамильным древом Блэков. Чёрные ветви, выжженные имена… Но это она уже видела, когда жила с Вальбургой. Он показывал ей колдографии. — Смотри, — сказал он, и его голос был неожиданно мягким. Он ткнул пальцем в одну из колдографий. «Розалин (Розали) Блэк». — Твоя мать. На ней изображена красивая девушка с темными волосами и такими же темными глазами, она была одета в мантию и форму Слизерина. Кассиопея замерла. Она почти ничего не знала о ней. Только обрывки от Люпина — что она была умна, добра, и что её смерть сломила что-то в Сириусе. А её колдографию видела впервые. — Она была не похожа на них, — начал Сириус, глядя на имя, а не на дочь. — На Слизеринцев, каки ты. Розали была… как первый луч солнца на инее. Тихой, но не слабой. У неё был дар — она понимала животных. Настоящих, магических. Разговаривала с фестралами, когда другие их даже не видели. Она могла успокоить гиппогрифа одной песней. — Он усмехнулся, и в усмешке была бездна тоски. — Твой дед, её отец, считал это даром недостойным, «низким». Хотел выдать её замуж за Лестрейнджа. Но она сбежала. Ко мне. А я… я был безнадёжно влюблён. Сириус закрыл глаза. — Это была не история с молнией и громом. Это было тихое, глубокое понимание. Два одиноких сердца, нашедших друг в друге причал. Мы поженились тайно. А потом… потом ты родилась. И Розали… она так любила тебя. Мы любим тебя, Касси. А потом... — Её убили Пожиратели, — добавила брюнетка. Он наконец посмотрел на Кассиопею. В его глазах стояли слёзы, которые он не стеснялся. — У тебя её глаза. Тот же тёмный, глубокий цвет. И её упрямство. И её ум. Иногда, когда ты смотришь на меня с этой своей холодной усмешкой, я вижу её. И это одновременно самая большая боль и самое большое счастье, которое у меня есть. Кассиопея не плакала. Она никогда не плакала. Но сейчас по её щеке, вопреки всем внутренним запретам, скатилась одна-единственная, чёткая, серебристая слеза. Она не была слезой горя. Это была слеза обретения. Впервые в жизни она не просто знала имя матери — она почувствовала её. Как живое, тёплое присутствие в этом холодном доме. Как тихую песню в крови. Она подошла к гобелену и очень осторожно, почти благоговейно, прикоснулась пальцами к вышитому имени «Розалин». — Спасибо, папа, — прошептала она. И в этом «папа» было больше доверия и близости, чем за все предыдущие годы. За окном Гриммо падал снег, укрывая мрачный Лондон белым, чистым покрывалом. В доме призраков и фениксов кипела своя жизнь — опасная, сложная, полная тайн и боли. Но в нём также рождалась любовь, крепла дружба, находились утраченные истории. И это давало надежду. Надежду на то, что даже самая холодная зима когда-нибудь кончится. Возвращение в Хогвартс после каникул, проведённых в относительной теплоте Гриммо и Норы, было похоже на погружение в ледяную воду. Стены, увешанные указами Амбридж, казались ещё более враждебными. А изгнание из Отряда Дамблдора, которое сначала сплотило слизеринцев, теперь начало проявлять свою тёмную сторону. Обида, злость и чувство несправедливости, которые Грейс, Драко, Кассиопея, Блейз и Теодор сублимировали в секретных тренировках, у остальной части Слизерина выливались в откровенную, мелкую агрессию. Особенно доставалось гриффиндорцам, и в первую очередь — Рону Уизли, чья неуверенная игра вратаря стала притчей во языцех. Насмешки, толчки в коридорах, «случайно» опрокинутые чернильницы — атмосфера накалялась с каждым днём. Грейс и её друзья пытались сдерживать худшие проявления. Финальная игра сезона, Слизерин против Гриффиндора, должна была определить победителя кубка. Напряжение витало в воздухе гуще грозовых туч, нависших над стадионом. Гриффиндорцы вышли с решительными, но напряжёнными лицами. Слизеринцы — с холодной, злой уверенностью. Игра была жестокой с первых секунд. Бладжеры летели не в бланжи, а в игроков. Столкновения на грани фола стали нормой. Гарри и Драко, как два магнитных полюса ненависти, сцепились в воздушной дуэли за снитч, игнорируя всё вокруг. А потом случилось то, что переполнило чашу. После того как Гриффиндор забил трудный гол (не без ошибки Рона, который всё же дотянулся до квоффла), на трибунах слизеринцев внезапно зазвучала песня. Сначала тихо, нараспев, а потом громче, подхваченная десятками голосов: «Рональд Уизли — наш король, Рональд Уизли — наш герой, Перед кольцами дырой Так всегда и стой! Квоффл Рон поймать не может, Победить он нам поможет, На помойке он родился, Слизерину пригодился.» Это была не просто насмешка. Это был психологический расчленённый удар, рассчитанный на самое больное место. Рон на вратарских воротах побледнел, затем побагровел. Его руки затряслись. Он выглядел абсолютно раздавленным. Анжелина Джонсон что-то кричала ему с поля, но он, казалось, её не слышал. Для Гарри это стало последней каплей. Он увидел лицо сестры на трибуне — бледное, с выражением ужаса и отвращения, — и что-то в нём сорвалось. Он бросил погоню за снитчем и направил свою метлу прямиком в Драко, который в этот момент снижался. Столкновение было жёстким. Они сцепились и рухнули на сырую землю поля. И тут начался ад. Джордж Уизли, видевший, как его брата уничтожили на глазах у всей школы, ринулся в бой первым, сбив с ног пытавшегося встать Драко. За ним бросился и Гарри. Это была уже не драка, а избиение. Теодор Нотт, чьё лицо исказила холодная ярость, двинулся на Гарри, оттаскивая его от Драко. — Хватит, Поттер! — зарычал он, и в его голосе не было ни намёка на привычную лёгкость. Но Гарри был невменяем. Они сцепились в грубой, яростной схватке. Блейз и Кассиопея бросились не в драку, а на удержание. Они встали между дерущимися и остальной командой Слизерина, которая рвалась в бой, чтобы добить гриффиндорцев. Касси кричала что-то остальным игрокам её команды, пытаясь образумить их, её обычно бесстрастное лицо было искажено отчаянным усилием. Блейз, могучий и непоколебимый, просто отшвыривал самых горячих, не давая конфликту перерасти в массовую потасовку. С другой стороны, Фреда Уизли схватили и держали за руки Алисия Спинеет и Кэти Белл. Он вырывался, лицо его было багровым от ярости, он орал что-то нечленораздельное в сторону слизеринцев, но его удерживали. Профессор Амбридж, сидевшая на трибуне для почётных гостей, вначале застыла в сладкой улыбке, но когда драка стала массовой, её лицо исказилось гримасой гнева. Она заковыляла к полю, сопровождаемая членами Инспекторского отряда. Когда всё было наконец прекращено, картина была ужасна. Драко лежал на земле, его лицо было в крови, форма порвана. Гарри и Теодор стояли, тяжело дыша, с подбитыми глазами и рассечёнными губами. Над всем этим висел гул трибун – смесь возмущения, восторга и ужаса. Вечер. Пустой коридор возле больничного крыла. Кассиопея, ища кого-то из своих, наткнулась на Фреда. Он стоял, прислонившись к стене, его кулаки всё ещё были сжаты. Увидев её, он выпрямился, и в его глазах вспыхнул холодный, чуждый ему огонь. — Ты знала? — выпалил он без предисловий, его голос был хриплым от крика. — Про эту… эту мерзкую песню? Это же чистый Слизерин, Блэк. Чистая, низкая подлость. Кассиопея не отступила под его взглядом. — Нет. Не знала. Если бы знала, я бы сделала всё, чтобы это не прозвучало. Рон не заслужил такого. Никто не заслуживает. Он изучал её лицо, ища следы лжи, но видел только усталую искренность и что-то ещё – сожаление. Часть его гнева угасла, сменившись тяжёлой усталостью. — Ладно, — прошептал он. — Верю. Они стояли в неловком молчании. Потом Касси, глядя куда-то мимо него, тихо спросила: — Это ты прислал зефирки на Рождество? Уголки губ Фреда дрогнули в тени ухмылки, но в его глазах появилась привычная озорная искорка. — Зефирки? — он сделал удивлённое лицо. — Понятия не имею, о чём ты. Возможно, у тебя есть тайный поклонник с дурным вкусом в сладостях. Она поняла игру. Он не отрицал и не признавался. Он оставлял это в зоне невысказанного, где и было сейчас безопаснее всего. Она кивнула, почти незаметно. — Возможно. Спасибо. Кто бы это ни был. Она развернулась и ушла, чувствуя его взгляд на своей спине. На следующий день. Последствия были жёсткими. Профессор Амбридж, воспользовавшись случаем, вынесла вердикт с сладкой, но неумолимой жестокостью. Гарри Поттер, Фред и Джордж Уизли были пожизненно отстранены от игры в квиддич за Гриффиндор. Услышав приговор, Анжелина Джордан разрыдалась прямо в кабинете директора – не от страха, а от ярости и бессилия. Лучшие игроки команды, её надежда на кубок, были вырваны из строя по прихоти этой розовой жабы. Раздевалка Слизерина. Вечером, когда суматоха улеглась, Грейс нашла Драко там. Он сидел на скамье, прислонившись головой к холодным шкафчикам. Его лицо было очищено от крови, но нос явно был сломан, под глазами наливались синяки. Рядом валялась окровавленная тряпка. Не говоря ни слова, Грейс подошла, взяла с полки бутыль с мазью и села рядом. Она нанесла её на свои пальцы и осторожно, с сосредоточенным видом, начала обрабатывать его повреждённый нос и скулы. — Ты веришь мне? — тихо спросил он, не открывая глаз. Его голос был глуховатым из-за опухшего носа. — В чём? — Что это не я. Не моя идея. Эта песня… это уровень Паркинсон, Булстроуд или Гойла. Не мой. Я бы… — он замолчал, искажая слова. — Я знаю, — просто сказала Грейс, её пальцы были нежны, несмотря на всю ярость дня. — Ты жесток, Драко. Ты высокомерен. Но ты не мелкий. Не такой. Ты бьёшь в лицо, а не плюёшь в спину. Он открыл глаза. В серой глубине, помимо боли, читалось облегчение. — Они избили меня, — прошептал он без тени самобичевания, просто как констатацию. — И Поттер, и этот рыжий урод. И я даже не смог как следует дать сдачи. — Ты выстоял, — поправила она. — И не дал этому превратиться в бойню. Хотя, — в её голосе прозвучала тень укора, — ты мог бы остановить эту песню. Если бы услышал раньше. — Я был в воздухе, — пробормотал он. — И я не думал, что они опустятся так низко. Ошибся. Она закончила с мазью и вытерла руки. Тишина в пустой раздевалке была густой, звонкой. Он смотрел на неё – на её спутанные рыжие волосы, на серьёзные зелёные глаза, на губы, сжатые в тонкую линию. Она видела в его взгляде боль, унижение, злость и что-то ещё – дикую, собственническую нежность. — Грейс, — прошептал он. Это было всё, что было нужно. Она наклонилась и поцеловала его. Нежно, осторожно, стараясь не задеть его раны. Это был поцелуй-утешение, поцелуй-оправдание, поцелуй-причастие. Он ответил ей с той же осторожной жаждой, его руки поднялись, чтобы обнять её, но одна из них вместо этого легла на её талию, а другая – на её щёку, большим пальцем проводя по линии скулы. Потом поцелуй углубился, стал менее осторожным, более требовательным. Он откинул голову назад, к шкафчикам, и потянул её за собой. Его пальцы спустились с её щеки на шею, скользнули под воротник мантии, ощущая тёплую, пульсирующую кожу у ключицы. Его прикосновения были нежными, почти робкими в своей дерзости, но в них чувствовалась вся накопившаяся за день ярость и страх, преобразованные в это единственное разрешённое проявление чувств. Они целовались в полумраке раздевалки, пахнущей потом, травой и кровью, а за дверью бушевали последствия их общих и личных войн. Но здесь, сейчас, для них существовали только сбитое дыхание, вкус мази и меди на губах и твёрдая, нерушимая уверенность в том, что что бы ни случилось дальше, они будут встречать это вместе.