Слизеринцы умеют веселиться

Шестнадцатый день рождения Драко Малфоя выпал на хмурую субботу в середине марта. В обычных обстоятельствах его отец устроил бы пышный приём в Малфой-Мэноре, куда съехались бы сливки чистокровного общества. Но обстоятельства были далеко не обычными. Вместо бального зала — гостиная Слизерина в подземельях Хогвартса. Вместо изысканных гостей — сокурсники с пятого по седьмой курс, те, кто ещё не считал Малфоя-младшего предателем за его связь с Поттер и странную отстранённость от политики Амбридж. Идею тайной вечеринки подала Грейс. —Мы все живём в напряжении, — сказала она своей маленькой группе. — Нам нужна передышка. Хотя бы на один вечер. Касси и Теодор идею поддержали мгновенно. Блейз, после секундного раздумья, кивнул: «Контролируемый хаос лучше неконтролируемого. И он это заслужил». Они действовали как спецагенты. Теодор, с его обаянием и связями, обеспечил «поставки» — несколько ящиков сливочного пива «Сладкий Рой», припасённых с Хэллоуина, и бутылки огневиски, добытые неведомыми путями через Хога. Блейз, используя свою репутацию невозмутимого авторитета, договорился с Филчем, чтобы тот «не заметил» лишнего шума до определённого часа. Кассиопея занялась логистикой и безопасностью: расставила незаметные чары-сигнализаторы на подходах к гостиной и разработала план быстрого «заметания следов» в случае визита Инспекторского отряда. Грейс же взяла на себя самое сложное — самого именинника, который в последнее время был мрачнее тучи над Северным морем. Когда Драко вечером вошёл в гостиную, его ждал сюрприз. Приглушённый свет (обычные факелы были заменены на мягкие, разноцветные шары-светильники), громкая, но не раздражающая музыка (магический аналог волшебного радио), и несколько десятков однокурсников, которые встретили его дружными возгласами. На его обычно высокомерном лице на миг отразилось неподдельное изумление, а затем — редкая, почти неуверенная улыбка. — С днём рождения, старик! — Теодор Нотт, уже слегка навеселе, обнял его за плечи, сунув в руку фужер с огневиской. — Попробуй, это не та кислятина, что твой отец пьёт. — Мы решили, что ты слишком серьёзно относишься к своему величию, — добавил Блейз, стоя рядом с невозмутимым видом, но с одобрительным блеском в глазах. — Пора разбавить его чем-то земным. — С днём рождения, Драко, — тихо сказала Грейс, появляясь у него за спиной. Её зелёные глаза сияли в полумраке теплом, которое было предназначено только для него. Вечеринка набрала обороты. Музыка, смех, вкус запретного алкоголя — всё это действовало как бальзам на измученные нервы. Даже самые замкнутые слизеринцы расслабились. Огневиска разливалась рекой, сливочное пиво пенилось в бокалах. Драко, сначала державшийся с привычной сдержанностью, постепенно оттаял. Он парировал шутки, принимал поздравления, и его смех — настоящий, без привычной язвительности — стал звучать всё чаще. Настало время подарков. Их вручали у камина, создав импровизированный «трон» из самого мягкого кресла. Пэнси Паркинсон, всё ещё пытавшаяся ловить его взгляд, преподнесла дорогую запонку с фамильным гербом Малфоев — безопасно, скучно, предсказуемо. Миллисент Булстроуд подарила книгу по редким зельям. Винсент Крэбб и Грегори Гойл, покраснев, вручили коробку дорогих конфет из магазина в Косом переулке. Но настоящие подарки были от его круга. Теодор, с театральным поклоном, вручил изящный футляр. Внутри лежал комплект для игры в «Шахматы волшебника» — но не простые, а с фигурами, которые могли исполнять миниатюрные заклинания против захваченной вражеской фигуры. «Чтобы тренировать стратегию, — сказал Тео, подмигивая. — И чтобы было чем заняться в следующие скучные лекции Амбридж». Блейз подал плоскую коробку, обтянутую чёрной кожей. В ней лежал тончайший, почти невесомый плащ из шерсти демимиска. Кассиопея протянула маленький, тёмный деревянный ларец. Внутри, на чёрном бархате, лежал старинный серебряный амулет с руной «защиты» и «скрытности». «Это фамильная реликвия, — тихо сказала она, избегая встречи взглядом. — Не главная, не из основной линии. Но… она хранила одного из моих предков в трудные времена. Пусть хранит и тебя». Драко принимал дары с кивками и короткими словами благодарности, но его взгляд то и дело искал Грейс. Она стояла в стороне, держа в руках небольшой свёрток, и ждала. Когда основная волна поздравлений схлынула, она незаметно кивнула ему в сторону дальнего угла гостиной, где за тяжелой портьерой скрывалась дверь в маленькую кладовку для уборочного инвентаря. Они проскользнули внутрь, пока все были заняты. Кладовая была крошечной, пахла мылом и пылью, и в ней едва помещались двое. Дверь закрылась, оставив их в почти полной темноте, прорезаемой лишь узкой полоской света снизу и приглушёнными звуками вечеринки. — Ну? — спросил Драко, его голос в тесноте звучал глухо и интимно. В ответ Грейс вручила ему свёрток. Он разорвал бумагу. Внутри лежала не вещь, а папка с пергаментами. Изумлённо, он открыл её. Это были копии. Старые, пожелтевшие карты поместий, генеалогические древа, выписки из архивов. — Это всё, что мне удалось найти в библиотеке Гриммо и через… определённые каналы, — прошептала Грейс. — О твоей бабушке по матери. О семье Блэк, с которой вас связывает не только политика. О том, что было до… всех этих войн. Чтобы ты помнил, что у тебя есть история. Не только та, что пишет отец. Это был подарок не просто дорогой. Это был подарок, переворачивающий всё с ног на голову. Вместо того чтобы смотреть вперёд, на борьбу, она дарила ему корни. Давала точку опоры. Драко смотрел на пергаменты, а потом на неё. В его глазах, обычно таких холодных, бушевала буря невысказанных эмоций. — Грейс… — его голос сорвался. Он отбросил папку в сторону (осторожно, чтобы не помять), и его руки нашли её лицо в темноте. Поцелуй, который последовал, не имел ничего общего с нежными поцелуями в раздевалке после драки. Это был голодный, жадный, требовательный поцелуй. Поцелуй благодарности, признательности и того дикого влечения, которое копилось месяцами и подпитывалось сегодняшним алкоголем и атмосферой вседозволенности. Огневиски пылал у них в жилах, притупляя осторожность, обостряя чувства. Их дыхание спёрлось, стало тяжёлым и частым. Они не могли оторваться друг от друга. Его руки соскользнули с её щёк на шею, потом на плечи, скользнули под ткань её простого тёмного платья. Её пальцы впились в его волосы, спутанные и мягкие, потом скользнули под мантию, под рубашку, ощущая горячую, гладкую кожу его спины. Темнота и теснота кладовки стирали границы. Шум вечеринки за дверью стал далёким, нереальным фоном. Существовали только они — их губы, их руки, их торопливое, беспорядочное дыхание. Его пальцы, дрожащие от нетерпения, нашли застёжку на её спине, а её рука, скользнула вниз. Они не говорили. Звучали только сдавленные стоны, прерывистое дыхание, шелест ткани. Он отвел бретельку платья, его губы обжигали кожу её плеча, ключицы. Её рука, скользнув внутрь его одежды, и он застонал прямо ей в губы, потеряв остатки контроля. Его собственные пальцы, неуверенные, но решительные, скользнули под юбку платья, под тонкий шёлк нижнего белья, нащупывая влажное, горячее тепло между её ног. Это было неистово, неловко, потрясающе. Алкоголь притупил страх и сомнения, оставив только острое, животное желание. Они доводили друг друга до дрожи, до прерывистых, сдавленных криков, которые глушились в поцелуях. Но в самый последний момент, когда всё тело Драко напряглось как струна, а Грейс впилась ногтями ему в плечо, они остановились. Не договорившись, не глядя друг другу в глаза в темноте. Просто остановились. Вместо финала было мучительно-сладостное облегчение, принесённое ловкими, настойчивыми пальцами и ладонью. Они стояли, прижавшись лбами друг к другу, тяжело дыша, чувствуя, как безумный пульс постепенно замедляется. Стыда не было. Была ошеломлённая, пьяная, липкая от пота и других жидкостей близость. Он нежно, почти благоговейно, поправил сбившееся платье на её плече.Они молча подобрали с пола папку с пергаментами. — Это был лучший подарок, — прошептал он хрипло, целуя её в висок. — И не только из-за… этого. — Я знаю, — она улыбнулась в темноте, чувствуя, как её колени всё ещё дрожат. — С днём рождения, Драко. Когда они, стараясь выглядеть непринуждённо, вернулись в гостиную, вечеринка была в самом разгаре. Теодор пытался научить кого-то из младшекурсников танцевать под магловскую музыку с магической пластинки, что выглядело сюрреалистично. Кассиопея, отбившись от попыток Эдриана Пьюси привлечь её внимание (он пытался предложить ей «более изысканный напиток» в укромном уголке, на что она лишь холодно посмотрела на него и сказала: «Пьюси, твоя изысканность вызывает сомнения даже у этого огневиски», после чего развернулась и ушла), присоединилась к Нотту. Они стояли у стола со снеками, наблюдая за танцполом. И вдруг их взгляды одновременно устремились в один дальний, затенённый угол у книжных полок. Туда, где Дафна Гринграсс, вся в изящных движениях и с лёгкой, победной улыбкой на губах, прижималась к Блейзу Забини. Или, точнее, Блейз Забини держал её за талию, наклонившись, и они целовались. Страстно, но с той же фирменной сдержанностью, что была присуща самому Блейзу. Теодор подавил смех. — Ну что, Касс, — прошептал он, поднося бокал к губам. — Кажется, наша ледяная гора все-таки растаяла. Или Дафна нашла на неё свой персональный ледокол. Десять сиклей на то, что это она его добилась. Кассиопея покачала головой, но на её лице тоже мелькнула удивлённая, почти одобрительная улыбка. — Блейз всегда знал, чего хочет. Видимо, сейчас он этого захотел. И, кажется, это взаимно. Выглядит… цельно. Вечеринка постепенно утихла к условленному часу. Гости, весёлые, уставшие и слегка (а некоторые и не слегка) выпившие, разошлись по спальням. Команда организаторов, воспользовавшись заранее приготовленными заклинаниями, быстро прибрала следы празднества. Воздух очистился от запаха алкоголя, пустые бутылки исчезли, светильники погасли, уступив место привычным факелам. Грейс, Драко, Кассиопея, Блейз и Теодор остались последними, сидя в полуразрушенных креслах у догорающего камина. — Что ж, — сказал Теодор, потягиваясь. — Думаю, это можно считать успешной диверсией против уныния. — Согласен, — кивнул Блейз, его взгляд был спокоен, но в уголках глаз таилось удовлетворение. — Спасибо, — тихо, но отчётливо произнёс Драко. Он смотрел на огонь, его рука лежала на подлокотнике рядом с рукой Грейс, их мизинцы едва касались. — Всем. Правда. Они сидели в тишине, слушая, как трещат угли. Над ними давили тёмные своды подземелья, угрозы Амбридж, тень войны. Но здесь и сейчас, в этом маленьком кругу света и тепла, они были не просто однокурсниками или союзниками. Они были семьёй. Самой странной, самой противоречивой, самой ненадёжной на вид семьёй. Но — семьёй. И этого на сегодняшний вечер было более чем достаточно.

***

Когда Амбридж и её Инспекторский отряд ворвались в Выручай-комнату, застав Отряд Дамблдора на месте преступления, в Хогвартсе что-то окончательно сломалось. Тихое сопротивление было раздавлено грубой силой. Гарри, Рон, Гермиона, Джинни, Невилл, Луна — все оказались в кабинете директора под прицелом леденящих душу вопросов и угроз. Новость разлетелась по замку со скоростью чумы. И если большинство учеников были в ужасе или возмущены, то в Слизерине царила сложная, гнетущая атмосфера. Сторонники Амбридж и те, кто всегда считал «ганг Поттера» сборищем выскочек, ликовали. В их числе был, к своему стыду и не без помощи огневиски, Теодор Нотт. Он застал группу приунывших гриффиндорцев в коридоре возле госпитального крыла (куда их после допроса отправила мадам Помфри для успокоительного). — Ну что, — звонко бросил он, остановившись напротив, его обычно обаятельная улыбка стала острой и ядовитой. — Как ощущения, герои? Думали, что играете в партизан, а оказалось — в салочки с министерством? Очень жаль, что ваше… общество взаимного восхищения так грустно закончилось. Особенно жаль Анжелину. Остаться без кубка и без команды — двойной удар. Гарри, чьи глаза были красными от бессонницы и ярости, шагнул вперёд, но Гермиона схватила его за руку. Рон просто смотрел на Теодора с таким немым презрением, что даже тот на секунду сник. Но лишь на секунду. — Наслаждайтесь последними деньками, Поттер, — бросил он на прощание. — Говорят, Амбридж уже пишет запрос о вашем отчислении. Будет что вспомнить на вшивой магловской работе. Его злорадство было громким, показным и от того ещё более отвратительным. Но те, кто знал Теодора лучше — Грейс, Драко, Касси, Блейз, — видели в этом не истинную радость, а нервную, истерическую реакцию на общий стресс, на страх, на то, что привычный мир рушится, и он, как всегда, пытался спрятаться за маской цинизма. Последующие дни были похожи на кошмар наяву. Амбридж праздновала победу, её указы множились, а школа погрузилась в гнетущее молчание. И тут грянул финальный аккорд безумия — Фред и Джордж Уизли, отстранённые от квиддича, устроили прощальное шоу, превратив выпускные экзамены СОВ в кашу из фейерверков-болот, летающих пирогов и миниатюрных дракончиков из бенгальских огней. Под восторженный рёв всей школы (кроме Слизерина) они влетели в небо на своих мётлах и исчезли в закате, став живой легендой. Идиллию разрушил Гарри. Ему стало плохо среди студентов. Он побежал к сестре. — Грейс! Касси! — его голос был хриплым от паники. — Сириуса… его пытают! В Министерстве! Я видел… в моей голове… Кассиопея побледнела как смерть. Грейс схватила брата за плечи. — Ты уверен? Как ты… — В Зал Пророчеств! — выдохнул он, не слушая. — Они хотят, чтобы я принёс пророчество! Надо лететь. Сейчас! Разум кричал, что это ловушка. Но мысль о том, что Сириуса, её отца, мучают… Кассиопея не думала. Она действовала. Через пять минут они с Грейс, Гарри, Роном, Гермионой и Джинни мчались через парк к Запретному лесу, где Гарри каким-то чудом вызвал стаю костистых, крылатых фестралов. Никто, кроме Гарри и Касси (помнившей рассказ отца о матери), не видел их, но все ощущали леденящий холод и странное чувство обречённости. Зал Пророчеств в Министерстве магии оказался ледяным, пыльным и абсолютно пустым. Ни Сириуса, ни пожирателей. Только бесконечные ряды полок с туманными сферами. — Это была ловушка, — прошептала Грейнджер, и её голос прозвучал эхом в гробовой тишине. — Чтобы заманить тебя сюда, Гарри. Но было уже поздно. Из теней вышли они. Пожиратели смерти. Люциус Малфой, холодный и надменный. Беллатриса Лестрейндж, с горящими безумием глазами. Ещё четверо, чьи лица скрывали маски. Они загнали студентов в угол, окружили. Именно Беллатриса обратила внимание на Кассиопею. Её взгляд, полный болезненного любопытства и собственничества, скользнул по ней. — Поглядите-ка, — просипела она сладким, ядовитым голосом. — Маленькая Блэк. Выросла. Ты должна быть с нами, девочка. Твоя кровь зовёт. Посмотри на этих… грязнокровок и предателей, с которыми ты связалась. Вернись в семью. К силе. Кассиопея, бледная, но не дрогнув, подняла подбородок. Вся её холодность, всё её высокомерие, унаследованное от поколений Блэков, сконцентрировалось в одном взгляде. — Моя семья — это Сириус Блэк, — чётко и громко сказала она. Её голос не дрогнул. — А ты, тётка, просто сумасшедшая, сбежавшая из психушки сука. Иди к чёрту. Ярость, исказившая лицо Беллатрисы, была ужасна. Именно этот момент и стал сигналом к хаосу. Гарри выхватил пророчество с полки. Началась бойня. Заклинания летали во все стороны, разбивая стеклянные сферы, выпуская на волю обрывки забытых предсказаний. Студенты отчаянно отбивались, отступая к выходу. И тут появилась помощь. В Зал ворвались Сириус Блэк, Римус Люпин, Нимфадора Тонкс и Аластор Грюм. Началась настоящая схватка. Беллатриса, словно гиена, учуяла свою главную цель — Сириуса, «пятнавшее» её чистую кровь. Их дуэль была яростной и смертоносной. И когда мужчина, отбивая очередное заклятье, на миг потерял равновесие, Беллатриса с диким хохотом направила на него ярко-зелёный луч «Авада Кедавра»… — Протего! — взревела Кассиопея, отшвырнув в сторону одного из нападавших на нею пожирателей и бросившись наперерез. Её щит, отчаянный и мощный, отразил смертельное заклятье. Но Беллатриса была слишком опытна. Она не стала повторять попытку. Вместо этого она метнула почти незаметное, коварное заклинание плетения. Тёмные, похожие на волосы медузы, нити магии опутали ноги Касси, повалив её на каменный пол. В следующее мгновение Лестрейндж была над ней. — Маленькая дурочка, — прошипела она, прижимая колено к груди Касси, не давая ей пошевелиться. В её руке блеснуло не палочка, а маленький, изящный кинжал с рубином на рукояти. — Ты думаешь, что можешь играть в героиню? Ты — Блэк! Твоё место в грязи, с нами. Или в могиле, с ними. И прежде чем кто-либо успел вмешаться, лезвие мелькнуло. Быстро, точно. Не глубоко, но с ужасающей аккуратностью. На нежной коже шеи Кассиопеи, прямо под ухом, Беллатриса вырезала букву. Не быстрое убийство, а клеймо. Букву «Б». От «Блэк». От «Беллатрисы». Боль была острой и жгучей. Кассиопея вскрикнула, больше от шока и унижения, чем от физической боли. Кровь хлынула тёмной струйкой. Беллатриса отскочила, сливаясь с тенями, пока её прикрывали другие пожиратели. Люциус Малфой выхватил пророчество из ослабевших пальцев Гарри, но уронил его. Сфера разбилась о пол с мелодичным звоном, и тайна испарилась, так и не будучи услышанной врагами. Пожиратели, поняв, что главная цель утеряна, начали отступать под натиском прибывших членов Ордена. В суматохе, под крики Тонкс и рык Блэка, они растворились, используя запасные выходы из Министерства. Всё было как в тумане. Возвращение в Нору на фестралах. Крики Молли Уизли, увидевшей окровавленных, в шоке детей. Сириус, державший без сознания Кассиопею на руках, с лицом, полным такой ярости и боли, что было страшно смотреть. Молли, отбросив все вопросы, взяла ситуацию в свои руки. Она уложила Касси и быстрыми заклинаниями очистила и обеззаразила рану, наложила швы тончайшей волшебной нитью, которая должна была рассосаться, оставив минимальный шрам. Но шрам останется. Навсегда. Буква «Б» — вечное напоминание. Фред Уизли, услышав шум, влетел на кухню. Увидев бледное, безжизненное лицо Кассиопеи и кровавую повязку на её шее, он замер на месте. Всё его балагурство, вся его бравада испарились. Он подошёл и, не говоря ни слова, сел на пол у дивана, прислонившись головой к ножке. Он не отходил от неё, пока она не пришла в себя. И даже когда она открыла глаза, смущённые и полные боли, он не спросил «как дела?». Он просто был там. Его присутствие было молчаливым, твёрдым и очень тёплым. Грейс, убедившись, что с Касси всё будет в порядке, в ту же ночь написала короткое, ёмкое письмо Драко и отправила его со своей совой. «Д. Всё сложно. Мы в Норе. Касси ранена, но жива. Беллатриса. Сириус цел. Пророчество уничтожено. Мы вернёмся в Хогвартс за вещами через пару дней. Уже почти каникулы. Береги себя. Г.» Возвращение в Хогвартс за вещами было похоже на посещение поля боя после битвы. Замок стоял пустой и притихший. Амбридж исчезла (ходили слухи, что её увезли из леса после стычки с кентаврами в самом неприглядном виде). Власть вернулась к Дамблдору, но цена была ужасна. Слизеринцы собирались в почти полной тишине. Даже самые ярые сторонники Амбридж понимали, что произошло что-то большее, чем школьные склоки. Грейс, Кассиопея (с высоким воротником, скрывающим свежий шрам), Блейз и Драко встретились в гостиной в последний раз перед каникулами. Теодор присоединился к ним позже, выглядел он подавленным и виноватым. Его злорадство перед гриффиндорцами теперь казалось ему самому мелким и жалким на фоне настоящей крови и предательства. — Итак, — тихо начала Грейс. — Разъезжаемся. Пишите. Будьте осторожны. — Особенно ты, — сказал Драко, глядя на неё. Его взгляд скользнул к высокому воротнику Касси. — Обещайте. — Легко сказать, — усмехнулась Касси, но усмешка получилась слабой. Она касалась пальцами ткани на шее, как бы проверяя, всё ли ещё там. — Лето в поместьях будет… интересным, — мрачно заметил Блейз. — После такого провала в Министерстве многие отцы будут не в духе. — По крайней мере, у нас есть что вспомнить, — с грустной попыткой шутки сказал Теодор. — Кроме бесконечных званых обедов и лекций о чистоте крови. Они обменялись короткими, крепкими объятиями. Между Грейс и Драко оно затянулось на секунду дольше, их губы почти встретились, но они вовремя отстранились — не время, не место. — До сентября, — прошептал он ей на ухо. — До сентября, — кивнула она. Они выходили из гостиной Слизерина по одному, чтобы не привлекать внимания. Кассиопея шла последней. Она обернулась, окинув взглядом знакомые зелёные лампы, кожаные кресла, портрет Салазара Слизерина. Это было её убежище и её тюрьма. Её факультет. Её дом. Но теперь на её шее навсегда лежало клеймо, напоминающее, что дом может быть очень жестоким. Она вздохнула, поправила воротник и вышла в каменный коридор, навстречу лету, которое сулило не отдых, а новую, ещё более опасную игру. Игру, в которой ставки были уже не школьными, а жизнью и смертью.