Лето 96

Лето 1996 года стало для Грейс и Гарри Поттеров временем странной, тревожной, но глубокой семейной близости. Гриммо, 12, из мрачного склепа превратился в военный штаб, но также и в убежище. Сириус, хотя и был ограничен стенами дома, словно пытался наверстать упущенные годы. Он был не столько строгим опекуном, сколько старшим братом, полным безумных идей и горькой мудрости. Римус Люпин, частый гость, стал тихим, но прочным якорем. Он помогал Гарри с экстра-занятиями по Защите, обсуждал с Грейс сложные защитные руны и историю магии, а с Кассиопеей говорил о её матери – Розали. Эти разговоры за чаем в залитой солнцем (насколько это было возможно в этом доме) маленькой гостиной стали для Кассии чем-то священным. Она узнавала не просто факты, а чувства: как Розали смеялась, как боялась грозы, как умела находить общий язык с самым агрессивным гиппогрифом. Сириус, обычно такой едкий, говоря о ней, смягчался, и в его голосе звучала любовь, не приглушённая годами. Они стали семьёй. Неидеальной, искалеченной войной, но семьёй. Гарри учился быть не просто героем, но и братом. Грейс – не только защитницей, но и дочерью, которая может позволить себе расслабиться. Кассиопея, наблюдая за ними, понемногу оттаивала, её ледяная броня давала трещины, сквозь которые пробивалось тепло. Но даже здесь, в безопасности, тень войны настигала их. Грейс ежедневно переписывалась с Драко. Письма приходили зашифрованные, через доверенных сов. В них было всё: тоска, сарказм, воспоминания о кладовке в день рождения. Но в середине июля пришло письмо иного рода. Почерк был неровным, буквы – острыми, как будто их выводили с силой. «Г. Отец в Азкабане. Мать… она не выходит из своей комнаты. Дом похож на гробницу. Она молчит. Но я вижу страх в её глазах. Она боится не только министерства. Она боится Его. И тех, кто приходит теперь в наш дом. Я должен их принимать. Я должен улыбаться. Я должен быть «настоящим Малфоем». А я просто хочу, чтобы она перестала бояться. Чтобы ты была здесь. Это эгоистично. Прости. Д.» Грейс перечитала письмо десятки раз, и каждый раз в груди сжималось холодное, тяжёлое предчувствие. Она не могла приехать. Она не могла его защитить. Она могла только писать в ответ слова поддержки, которые казались жалкими и беспомощными на фоне его реальности. Частыми гостями в Гриммо, а затем и в Норе Уизли, были Фред и Джордж. Их магазин «Всёвозможные Вредилки Уизли» на Косом переулке стал сенсацией. Он был ярким, шумным, взрывоопасным гимном анархии в мрачные времена. И он стал неожиданным местом сближения для Кассиопеи Блэк и Фреда Уизли. Фред больше не делал вид, что её не замечает. Он уделял ей внимание настойчивое, но уважительное. Он находил причины прикоснуться: поправить мантию, когда она задевала за полку с «персональными метеоритами», подать руку, спускаясь по крутой лестнице в подвал-лабораторию. Он спрашивал её мнение о новых разработках с деловой серьёзностью, которой Джордж никогда в нём не видел. — Что думаешь о «Порошке Перманентного Пурпура»? — мог спросить он, показывая ей фиолетовое, дымящееся вещество в колбе. — Не слишком кричаще для тотальной перекраски волос профессора Снейпа? — Зависит от цели, — отвечала Блэк, изучая реакцию. — Если цель — вызвать у него апоплексический удар, то идеально. Если же скрыть следы преступления – рекомендую что-то менее… огненное. Джордж, наблюдая за ними, покачивал головой. — Он влюблён, — как-то заявил он Грейс и Гарри, пока Фред объяснял Касси устройство «запоминающей перчатки», которая била током того, кто последним её украл. — Настояще, до мозгов костей, безнадёжно влюблён. И что самое странное – кажется, она ему отвечает. Тихо. По-своему. Но отвечает. Торжественное открытие магазина было хаотичным праздником. Народу было море, взрывы фейерверков, смех. Кассиопея, одетая в элегантный темно-синий свитер и джинсы (подарок Молли, которая, кажется, начала смотреть на неё с материнской теплотой), казалась чужеродным, прекрасным астероидом в этом веселом безумии. В разгар веселья, когда Джордж отвлёк толпу демонстрацией «носок-сюрпризов», Фред поймал Касси за руку и, не говоря ни слова, увёл её вглубь магазина, в самый дальний угол за стеллажами с зельями сомнительного свойства. Там, в полумраке, среди бутылочек с розоватым «Эликсиром влюблённости» и зелёным «Зельем страсти единорога», пахло пылью, сушёными стрекозиными крыльями и его одеколоном – древесина и что-то сладкое. Он не стал говорить. Он просто прижал её к стеллажу, который зазвенел бутылочками, и поцеловал. Это был не поцелуй нежности, а поцелуй-утверждение, поцелуй-договор. В нём была вся накопившаяся за месяцы игра в невидимость, весь страх за неё после Министерства, вся дикая радость от того, что она здесь, с ним, в его мире хаоса и цвета. Она ответила ему с той же яростью, её пальцы впились в его рыжие волосы, сминая идеальную причёску. Они разошлись, услышав приближающиеся шаги Джорджа. Ничего не было сказано. Но всё было понятно. Граница была пересечена. За неделю до возвращения в Хогвартс Гарри застал Грейс одну в библиотеке Гриммо. — Мне нужно тебе кое-что сказать, — его лицо было суровым. — И ты не поверишь. Но я должен. Он рассказал ей о своей слежке за Малфоем. А затем выпалил самое страшное. — Я видел его, Грейс, с его мамашей. Он стал одним из них! Мир для Грейс замер. Сердце упало в бездну. — Нет, — выдохнула она. — Не может быть. Ты ошибся. — Я знаю, что видел! — настаивал Гарри, его голос дрожал от отчаяния и злости. — Он стал Пожирателем! Он на их стороне! — Он боится за свою мать! — крикнула Грейс, вставая. — Его отец в Азкабане! Его шантажируют! Ты не понимаешь, какое на него давление! — Давление – не оправдание! — парировал Гарри. — Я тоже под давлением! Но я не бегу становиться убийцей! — Он не убийца! — её собственный голос сорвался. Они смотрели друг на друга – брат и сестра, разделённые пропастью непонимания и ужаса. Грейс не верила. Не могла и не хотела верить. Но зерно сомнения, чёрное и ядовитое, было посеяно. Первого сентября атмосфера в поезде была гнетущей. Слухи о войне, об атаках, об Азкабане витали в воздухе. В купе, которое они заняли, Грейс и Кассиопея первыми встретили Блейза Забини и Теодора Нотта. Они изменились. Блейз казался ещё более сдержанным, почти замкнутым, в его тёмных глазах появилась тень постоянной настороженности, но когда он улыбался Касси и Грейс, в них теплилось настоящее тепло. Он был одет безупречно, но без вычурности – практичная элегантность воина, а не щёголя. Теодор же… Тео будто сбросил последние остатки мальчишеской лёгкости. Он был по-прежнему обаятелен, но его шутки стали острее, циничнее, и в них не было прежней беззаботности. Он выглядел взрослее, его движения были увереннее. Когда он обнял девушек, это были объятия не просто друга, а соратника. — Ну что, леди, — сказал он, разваливаясь на сиденье. — Каково ваше лето в обществе призраков и фениксов? У меня – бесконечные светские рауты, где все делают вид, что не замечают, как мир катится в тартарары. Одна тётка спросила меня, правда ли, что Поттер лично откусил ухо одному пожирателю. Я сказал, что нет, только палец. И мизинец. Она выглядела разочарованной. Дверь купе открылась, и вошёл Драко. Он был бледен, как полотно, с тёмными кругами под глазами. Он молча кивнул всем и сел рядом с Грейс, уставившись в окно. Он казался пустым, выжженным изнутри. Грейс, сердце сжимаясь от боли и тех чудовищных слов Гарри, молча взяла его руку в свою. Он не отстранился, но и не ответил на пожатие. Его пальцы были холодными. Чтобы разрядить атмосферу, Кассиопея и Теодор затеяли перепалку, стараясь отвлечь всех. — Итак, Тео, — начала Касси с притворной серьёзностью. — Правда ли, что на балу у Розье ты так увлёкся обсуждением свойств яда аконита с дочерью хозяина, что она предложила тебе провести частные… исследования? — Клевета, — парировал Теодор, с лёгкостью жонглируя яблоком. — Мы обсуждали сравнительную токсичность обычного и волшебного аконита. Она оказалась девушкой с тонким умом. А вот ты, Касс, как я слышал, провела лето, тестируя продукцию неких предпринимателей. Неужели леди Блэк опустилась до роли подопытной болванки? — Я оказывала консультационные услуги, — холодно ответила Касси, но уголки её губ дрогнули. — Кто-то должен был объяснить этим гениям хаоса, что даже «Слизняковый сироп с эффектом пения» должен иметь обратимый эффект. А то бы вся Косой переулок ходила, распевая похабные частушки басом. Блейз фыркнул, а на лице Драко промелькнула тень чего-то, отдалённо напоминающего улыбку. Грейс сжимала его руку, молясь, чтобы Гарри ошибся. Поезд нёсся к Хогвартсу, когда в их купе ворвался чёрный, едкий дым. Кто-то из младшекурсников подорвал «Карманную тучу отчаяния» – новинку от Уизли. В купе воцарилась паника, смех и кашель. В суматохе Драко резко поднял голову. Его взгляд, острый и параноидальный, устремился в угол купе, где, казалось, ничего не было. Но занавеска слегка колыхалась не от движения поезда. Когда туман рассеялся и все вышли в коридор, готовясь к прибытию, Драко задержался, сделав вид, что поправляет чемодан. Его глаза сузились. Он чувствовал взгляд. Чужой, пристальный. И он знал, чей он. Только один человек в этой школе был настолько одержим им, что стал бы следить под мантией-невидимкой. Ярость, копившаяся в нём всё лето – страх за мать, давление, ненависть к себе, отчаяние, – наконец нашла выход. Чёрный, всепоглощающий, слепой выход. После прибытия, пока все толпились у повозок, Драко отстал. — Драко? Тебя ждать? — спросила его Грейс, на что он ответил, что догонит их. Он не стал говорить. Не стал задавать вопросов. Он просто набросился. Его первый удар, точный и жёсткий, пришёлся Гарри в челюсть, сбивая его с ног. Потом был град ударов – кулаками, ногами. Это была не дуэль. Это было избиение. Драко вымещал всё: свою беспомощность, свой страх, свою ненависть к тому, во что его превращают, и дикую, ревнивую злость за то, что Поттер посмел сомневаться в нём, следить за ним, знать. — Прекрати следить за мной, Поттер! — хрипел он, всаживая очередной удар в живот. — Ты ничего не понимаешь! Ничего! Гарри, застигнутый врасплох и ослеплённый яростью, пытался отбиваться, но Драко был быстрее, отчаяннее, его движения отточены летними тренировками и безысходной злобой. Когда Гарри наконец сумел отползти, вытирая кровь с лица, Драко уже стоял над ним, тяжело дыша. — Подойди ещё раз, — прошептал Драко ледяным, безжизненным голосом, в котором не осталось ничего от того мальчика, что целовал Грейс в кладовке. — И я сделаю то, чего от меня все ждут. Он развернулся и пошёл прочь, к сверкающим вдалеке огням Хогвартса, оставив Гарри лежать в грязи. Он не чувствовал триумфа. Только пустоту и леденящий ужас от того, что он только что сделал, и от того, что ему ещё предстоит сделать. И где-то глубоко внутри, под всеми слоями гнева и страха, точил червь вины – за каждую каплю крови Поттера, за боль, которую это причинит Грейс. Но остановиться он уже не мог. Колесо было запущено.