Шрамы, амортенция и «Клуб Слизней»

Шестой курс в Хогвартсе начался под знаком странного затишья. Война бушевала вовне, но стены школы, казалось, пытались сохранить хрупкую иллюзию нормальности. Самой большой неожиданностью стал новый профессор зельеварения. Им оказался не кто иной, как Гораций Слизнорт — пухлый, тщеславный, обожающий звезд и выгоду, но при этом блестяще знающий свой предмет. Снейп, к всеобщему изумлению (и тайной радости большинства), наконец получил кафедру Защиты от Тёмных искусств. Слизнорт сразу же заявил о своём стиле. Он воссоздал «Клуб Слизней» — элитарный кружок для самых талантливых и «перспективных». На первом же уроке он с восторгом отметил работу Гермионы Грейнджер («Блестяще, просто блестяще, мисс Грейнджер! Настоящая жемчужина!») и, к его явному удивлению, работу Грейс Поттер («О! Ещё одна Поттер? И в Слизерине! Как интригующе! Ваше зелье от бородавок имеет идеальный перламутровый оттенок!»). Но настоящей сенсацией стал Гарри. В первый же день ему достался потрёпанный учебник по зельеварованию с пометками на полях, подписанными «Принц-полукровка». И с этой книгой Гарри Поттер, обычно едва справлявшийся со стандартными рецептами, превратился в виртуоза котла. Их первым серьёзным зельем было «Зелье Смерти» — сложный, опасный состав, требующий безупречной точности. Гермиона, как всегда, склонилась над своим котлом с научной тщательностью. Грейс, с её аналитическим умом и опытом из Гриммо, действовала быстро и без суеты. А Гарри… Гарри просто следовал указаниям Принца. Он делал то, чего не было в учебнике: помешивал против часовой стрелки ровно семь раз после добавления корня асфоделя, толок жабросли не в ступке, а плоской стороной кинжала. И когда Слизнорт подошёл проверять работы, он ахнул. Зелье Гарри было не просто правильным. Оно было совершенным. Густая, чёрная как смоль жидкость с идеальным серебристым паром, поднимающимся кверху спиралью — признак высшего качества. — Невероятно! — провозгласил Слизнорт, его щёки покраснели от восторга. — Мистер Поттер, это… это шедевр! Лучшее зелье, которое я видел за все годы преподавания у шестикурсников! Вы должны непременно вступить в мой Клуб! Грейс смотрела на брата, её зелёные глаза были широко раскрыты от изумления. Она видела, как он колдовал — с нехарактерной для него уверенностью, почти автоматически. Это было неестественно. Это было пугающе. — Как ты это сделал? — прошептала она ему после урока, пока они собирали вещи. — Не знаю, — пожал плечами Гарри, но в его глазах светилась гордость и азарт охотника за секретами. — В учебнике были… подсказки. Очень хорошие подсказки. Теодор Нотт, проходя мимо, не удержался. — Поттер, — сказал он с преувеличенным почтением. — Ты не ожидал, скажи? Всё лето, пока мы наслаждались светской жизнью, ты, оказывается, зубрил учебники. Или, — он понизил голос, — у тебя появился тайный покровитель в мире зелий? Блейз, идущий рядом, фыркнул. — Может, он просто наконец-то использовал те извилины, что дала ему природа, вместо того чтобы влетать головой в каждую опасную ситуацию. Чудо, да и только. Гарри покраснел, но не стал спорить. Его успех был для него отдушиной, козырем в рукаве в мире, где он чувствовал себя всё более беспомощным. На этом фоне полного погружения в себя Драко Малфоя выглядел особенно мрачно. Он стал призраком самого себя. Он не участвовал в подколках Теодора, не бросал язвительных комментариев на уроках. Он просто был. Его успехи в зельеварении (всегда безупречные) теперь казались механическими, без искры былого соперничества с Грейс. Он пропускал совместные ужины в гостиной, ссылаясь на головную боль или дела старосты. Но дела эти, как замечала рыжеволосая, часто были фикцией. Он избегал её. Не грубо, но настойчиво. Их редкие разговоры были короткими, натянутыми. Он не отвечал на её прикосновения, кроме самого лёгкого, мимолётного касания. Его серые глаза, когда он смотрел на неё, были полны такой мучительной боли и чего-то, что она не могла определить — стыда? страха? — что у неё сжималось сердце. Она пыталась говорить с ним, застать наедине, но он был неуловим. Единственной отдушиной в этой тревоге стало письмо, которое Кассиопея получила как-то утром за завтраком. Небольшая, аккуратная посылка без обратного адреса. Внутри лежала коробка все тех же розовых и белых зефирок «Уизли-Уизли» и записка: «Чтобы в Слизерине было не так кисло. Слышал, ваш капитан по квиддичу теперь Забини. Надеюсь, не слишком вас замуштрует. Ф.У.» Касси не сказала ни слова, просто спрятала зефирки и записку в карман, но Грейс заметила, как на мгновение на её губах появилась редкая, мягкая, почти счастливая улыбка, а пальцы невольно потянулись к высокому воротнику, под которым скрывался шрам-буква «Б». Квиддичная команда Слизерина претерпела изменения. Драко официально заявил об уходе, сославшись на «нехватку времени». Капитаном стал Блейз Забини — решение, которое все сочли логичным. Блейз был не самым виртуозным игроком, но он был тактическим гением, хладнокровным и уважаемым. Его первым решением было провести жёсткие, почти армейские отборы для новых игроков. Теодор, как опытный охотник, и Кассиопея, как одна из лучших загонщиц, помогали ему. Они устроили настоящие испытания на выносливость, скорость и умение думать в воздухе. — Нет, нет и ещё раз нет! — кричал Теодор с земли, наблюдая, как очередной кандидат в загонщики промахивается бладжером по мишени. — Это же не маггловский волан для бадминтона! Ты должен чувствовать его ярость и направлять! Представь, что это голова Поттера! — Концентрация! — холодным тоном командовала Касси, парируя летящий в неё квоффл. — Вы на поле, а не на чаепитии у бабушки! Если вы отвлечётесь на крики трибун, мы проиграем ещё до того, как я забью первый гол! Блейз наблюдал молча, делая пометки на пергаменте. Его вердикты были безжалостны, но справедливы. Команда, которую они собирали, обещала быть не просто умелой, а сплочённой и дисциплинированной — грозной силой. Отсутствие Драко на поле было заметно, как будто что-то важное, привычное, теперь отсутствовало, создавая тревожный пробел.

***

Урок, который все шестикурсники ждали с смесью любопытства и смущения, наконец настал. — Амортенция — самое мощное приворотное зелье в мире. Оно не создавало любовь, но вызывало мощнейшую, навязчивую одержимость. И его уникальная черта — его аромат. Для каждого человека он пахнет тем, что тот больше всего любит или желает, — объяснял профессор. Кабинет зельеварения был наполнен сладковатым, дурманящим запахом ещё до того, как студенты начали варить. Слизнорт, потирая руки, объяснял тонкости: «…и помните, класс, индивидуальный аромат — это ваш сокровенный секрет! Никогда не спрашивайте друг у друга, что вы почуяли! Это верх неприличия!» Грейс, как всегда, работала методично. Её зелье должно было получиться идеальным — у неё был личный интерес. Когда она добавила последний ингредиент и помешала три раза по часовой стрелке, от её котла потянулся лёгкий, почти невесомый пар. Она наклонилась, чтобы вдохнуть, как велел учебник. И мир сузился до одного запаха. Это был его запах. Не конкретный парфюм или одеколон — он не пользовался такими глупостями. Это была сложная, мужская смесь: чистый крахмал от свежевыглаженных мантий (он всегда был безупречен), тонкая, едва уловимая нотка дорогого мыла с кедром и мятой, и что-то глубинное, тёплое, мускусное — сама его кожа, его сущность. Запах Драко Малфоя, очищенный от высокомерия и яда, оставивший только суть, которую она так безумно, так безрассудно любила. От этого запаха у неё перехватило дыхание, и по спине пробежали мурашки. Она отшатнулась от котла, стараясь скрыть покрасневшие щёки. Рядом, за своим котлом, Драко стоял неподвижно. Его зелье тоже было готово. Он наклонился, его лицо оставалось каменным. Но Грейс, знавшая каждую его микромимику, увидела, как его ноздри чуть дрогнули, а веки на мгновение сомкнулись. Когда он выпрямился, в его глазах стояло не просто изумление, а настоящая, животная тоска. Он посмотрел на неё через пар, поднимающийся между их столами. Их взгляды встретились. В его серых глазах она прочитала то же самое. Его амортенция пахла ею. Рыжими волосами, яблочным шампунем, чернилами и пергаментом (от их писем), и тем неуловимым, чистым, зелёным ароматом, который был просто… Грейс. Он первый отвернулся, будто обжёгшись. Но связь была установлена. Ароматы не солгали. В мире лжи, предательства и страха, их зелья выдали самый сокровенный секрет: они всё ещё были тем, что любили больше всего на свете. А через два стола Кассиопея Блэк, вдыхая пар от своего идеально сваренного зелья, замерла. Она ожидала чего угодно. Запах старых книг из библиотеки Гриммо. Запах дождя на каменных стенах Хогвартса. Но то, что ударило ей в ноздри, было совершенно иным. Это была взрывная, весёлая смесь: сахарной ваты и жжёной карамели, древесной стружки и свежей краски, дикого, дерзкого одеколона, в котором угадывались нотки корицы и чего-то запретно-сладкого, и… розовых зефирок. Это был запах бесшабашности, цвета, взрывного смеха и тёплых, шершавых от работы рук. Запах Фреда Уизли. И от этого осознания Кассиопея не смутилась. Она просто слегка приподняла бровь, и в глубине её тёмных глаз вспыхнула искорка изумлённого признания самой себе. Да. Это было так. Абсурдно, невозможно, но — так. Теодор, закончив своё зелье (от которого, как он позже с вызовом заявит, пахло «свободой, дорогим коньяком и приятной неожиданностью»), окинул взглядом класс. Он увидел отстранённую ярость на лице Драко, смущённую нежность на лице Грейс и тот редкий, задумчивый вид Касси, который появлялся у неё, когда она сталкивалась с чем-то, что ломало её привычные схемы. Он ухмыльнулся про себя. Шестой курс обещал быть чертовски интересным. Ароматы не врали. И они предвещали бурю. После урока Грейс не могла больше терпеть. Она догнала Драко в пустом коридоре возле астрономической башни. — Драко, остановись. Он замер, но не обернулся. — Твоя амортенция, — тихо сказала она, подходя ближе. — Она пахла мной. Он вздрогнул, будто её слова были ударом. — А твоя, — его голос прозвучал хрипло, — мной. — Так почему же ты бежишь? — в её голосе прозвучала боль, которую она больше не могла скрывать. — Что происходит? Ты мне не пишешь, ты не смотришь на меня, ты ушёл из квиддича… Гарри говорит… — она запнулась. Он резко обернулся. Его лицо было искажено такой мукой, что ей стало страшно. — Что говорит Поттер? — выдохнул он. — Что я Пожиратель? Что у меня Метка? Грейс молчала. Её молчание было ответом. Драко засмеялся. Это был короткий, безрадостный, отчаянный звук. — Пусть думает, что хочет. Это не имеет значения. — Он сделал шаг к ней, и в его глазах вспыхнул знакомый огонь, но теперь он горел не страстью, а отчаянием. — Ты чувствовала запах? Это всё, что осталось, Грейс. Запах. Воспоминание. Всё, что между нами может быть сейчас. — Дай мне помочь тебе! — воскликнула она. — Мы можем что-то придумать! Мы с Касси, Блейзом, Тео… — НЕТ! — он крикнул так громко, что эхо покатилось по камням. — Ни слова им. Ни слова никому. Ты должна держаться подальше. От меня. От всего этого. Ради всего святого, просто… забудь. Забудь амортенцию. Забудь кладовку. Забудь всё. Он схватил её за плечи, и его пальцы впились в ткань мантии с такой силой, что было больно. — Если со мной что-то случится… если я… — он не договорил. Он просто смотрел на неё, и в его глазах она прочитала всё: задание, страх за мать, ужас от того, во что он превращается, и безумную, искажённую любовь, которая была единственной правдой в его лживой жизни. — Ты должна выжить. Ты должна закончить это. Без меня. Он отпустил её, отшатнулся, будто её прикосновение было ядом, и быстро зашагал прочь, оставив её одну в полумраке коридора. Она стояла, обхватив себя руками, всё ещё чувствуя на плечах отпечаток его пальцев и в ноздрях — призрачный, сладкий запах амортенции, который был запахом его любви и его прощания. Вечером в гостиной Слизерина царила странная атмосфера. Тема амортенции висела в воздухе, но её никто не касался — это было табу. Блейз изучал тактические схемы для квиддича. Теодор с вызовом рассказывал о своём «аромате свободы», но его шутки звучали немного натянуто. Кассиопея сидела, уставившись в огонь, время от времени её пальцы бессознательно тянулись к воротнику. Грейс вошла последней, бледная и молчаливая. Она села рядом с Касси. — Ты… почувствовала что-то неожиданное? — тихо спросила Касси, не глядя на неё. — Да, — так же тихо ответила Грейс. — А ты? Касси кивнула, и на её губах мелькнула та же загадочная, почти невесомая улыбка, что и утром. — Полная неожиданность. И полная… определённость. В этот момент Теодор не выдержал. — Ладно, хватит мрачных мистерий! — он вскочил. — Мы все знаем, что амортенция воняла нашими самыми постыдными слабостями. У Блейза, я уверен, пахло лоснящейся шкурой нового модного мантикора, которого он хочет заполучить для своей коллекции. У Касси — чернилами для составления смертельных планов мести. А у Грейс… — он сделал драматическую паузу, — старыми носками Гарри Поттера, потому что только такая жертвенная сестринская любовь может быть столь сильна! Несмотря на тяжесть на сердце, Грейс не смогла сдержать смешок. Блейз фыркнул, а Касси уже смеялась, как не в себе. Теодор, как всегда, нашёл способ сбросить напряжение дурацкой шуткой. — А где, кстати, наша вторая половинка руководящего дуэта? — спросил Теодор, оглядываясь. — Малфой опять пропал. — Он… неважно себя чувствует, — сказала Грейс, и её голос дрогнул. Теодор и Блейз обменялись быстрым взглядом. Они всё понимали. Им тоже было не по себе от перемен в Драко. Но они были слизеринцами. Они знали, когда не стоит лезть в чужие тайны. Иногда выживание означало умение не замечать того, что происходит у тебя под носом. Они сидели у огня, четверо друзей в подземелье, в то время как над ними сгущались тучи настоящей войны. У каждого был свой шрам: у Касси — буква на шее, у Грейс — трещина в сердце, у Теодора — бремя семейного имени, у Блейза — ответственность за команду. И где-то в замке бродил пятый, с самым страшным шрамом — на душе, шрамом от выбора, который ему не давали сделать. Но пока они были вместе, у огня, под зелёным светом ламп, они могли делать вид, что всё будет хорошо. Хотя бы до завтра. Отлично, вот большая и драматичная глава, раскрывающая новые грани напряжённых отношений и приводящая к взрыву.

***

Первый матч сезона, Слизерин против Когтеврана, прошёл в промозглый, туманный ноябрьский день. Видимость была отвратительной, ледяная изморось забивалась под одежду и слепила глаза. Но это была стихия Слизерина. Команда под руководством Блейза Забини действовала как отлаженный, безжалостный механизм. Блейз, как капитан и охотник, не парил в вышине для красоты — он был точкой опоры, отдавая короткие, резкие команды, которые были слышны даже сквозь вой ветра. Его броски были не самыми сильными, но невероятно точными, находившими лазейки в обороне когтевранского вратаря. Теодор Нотт на роли охотника был воплощением терпения и хитрости. Но настоящей грозой в воздухе была Кассиопея Блэк. Её стиль изменился. Исчезла изящная, почти балетная грация, сменившись агрессивной, стремительной яростью. Она летала на пределе возможностей своей метлы, её виражи были резкими, передачи — жёсткими, почти болезненными для принимающих. Казалось, она вымещала на игре всю накопившуюся злость, страх и боль от шрама на шее. Грейс, сидевшая на трибунах в толпе слизеринцев, сжимала кулаки от гордости и нервного напряжения. Они победили со счётом 320:70, а новый ловец поймал снитч эффектным пике из облака прямо у самой земли, когда казалось, что когтевранец его вот-вот опередит. В раздевалке царило приглушённое ликование. Блейз хвалил команду коротко и по делу. Теодор уже отыгрывался за былую серьёзность, разливая «победное» сливочное пиво и отпуская шутки про «орлов, которые оказались всего лишь мокрыми курицами». Касси, вытирая пот и грязь с лица, позволила себе редкую, усталую улыбку. Победа была сладка, но не могла заполнить ту пустоту, что образовалась в их маленьком кругу. Драко Малфоя на трибунах не было. Грейс знала, что он наблюдал, скорее всего, из окна библиотеки или своего тайного укрытия. Их разлука стала физической болью. Раньше они спорили, сталкивались, обменивались колкостями — это было живое, острое взаимодействие. Теперь между ними лежала ледяная, непроходимая пустыня. Она ловила его взгляд в коридорах — быстрый, полный невыразимой муки, и тут же отведённый. Он стал призраком, тенью, бледной копией того надменного, язвительного мальчика, который когда-то дразнил её за рыжие волосы. И от этого её тоска была лишь острее. Ей не хватало даже его яда. Не хватало его прикосновений в кладовке, его уверенных рук на её теле. Она перечитывала его старые письма, и слова о любви теперь казались эхом из другой, невозвратной жизни. Кассиопея справлялась иначе. Её связь с Фредом Уизли никогда не была громкой или публичной. Это была тонкая нить, протянутая через пропасть между их мирами. Она начала писать письма. Не любовные послания, а… отчёты. Сухие, сдержанные, полные её острого ума. Сириусу и Римусу она писала о делах в Хогвартсе, о настроениях в Слизерине (опуская самые мрачные детали), о своих успехах в защитной магии. Это были письма дочери и ученицы, ищущей одобрения и совета. Фреду она писала иначе. Коротко, почти как телеграммы. «Ф.У. Матч выигран. Туман, грязь. Ваш „Ледяной порошок“ был бы кстати для когтевранского вратаря. К.Б.» «Ф.У. Слизнорт продолжает набирать свой „клуб“. Отказываться невыгодно, соглашаться — противно, но меня никто не зовёт и от этого хорошо. Есть идеи по нейтрализации навязчивых поклонников? К.Б.» «Ф.У. Получила зефирки. Спасибо. Они… сладкие. К.Б.» Она никогда не писала о чувствах. Но само факт того, что она писала ему, был признанием. Это была её форма привязанности — интеллектуальной, основанной на уважении к его изобретательности и на том невысказанном понимании, что возникло между ними. Он отвечал с такой же лаконичностью, но всегда с той самой ухмылкой, которую можно было прочесть между строк. Это была их игра. Без признаний, без обещаний. Но игра, в которую оба очень хотели играть. Профессор Слизнорт, окрылённый успехами «своих» слизеринцев (особенно после триумфа Гарри на уроках), объявил о первом большом собрании обновлённого «Клуба Слизней». Это был полуформальный вечер с угощениями и общением. Приглашения получили самые «перспективные»: Грейс Поттер (как талантливый зельевар и сестра знаменитого Гарри), Блейз Забини (как капитан команды и представитель знатного рода), а также, к удивлению многих, Теодор Нотт (Слизнорт оценил его острый ум и связи) и Кассиопея Блэк (её фамилия и холодная красота делали её «жемчужиной» любого собрания). Приглашения предполагали наличие пары. Блейз, с его прагматичным подходом, сразу пригласил Кассиопею. Это было логично и безопасно: они друзья, их не заподозрят в романтике, и это избавляло Блэк от необходимости идти с кем-то. — Сыграем роль светской пары? — спросил он её просто, поднимая бровь. — С условием, что мы можем уйти, как только это станет невыносимо, — ответила Касси. — Договорились. Грейс оказалась в затруднительном положении. Естественным выбором был бы Драко. Но он отстранился, и пригласить его было немыслимо. Он даже не смотрел в её сторону. Оставаться без пары было неловко. И тогда Теодор, с характерным для него жестом, предложил ей руку. — Что скажешь, Поттер? Сыграем в «очаровательную парочку, которая терпеть не может друг друга, но вынуждена поддерживать светскую беседу»? Уверен, мы будем лучшими актёрами вечера. И я обещаю не отравлять твой напиток, если ты обещаешь не толкать меня в фонтан. Грейс, ценя его попытку разрядить обстановку и спасти её от неловкости, согласилась с лёгкой улыбкой. Она видела в этом лишь дружескую услугу. Как и тогда, на Святочный бал. Драко узнал об этом. Он всегда узнавал обо всём, что касалось Грейс. Кто-то из слизеринцев, возможно Пэнси, с ядовитой улыбкой проболталась. — Смотри-ка, твоя Поттерша идёт на вечеринку Слизнорта с Ноттом. Видимо, смирилась с твоим исчезновением. Или просто вспомнила, как хорошо они смотрелись вместе на балу. Эти слова сработали как запал. В его воспалённом от страха, ненависти к себе и постоянного напряжения мозгу, картина сложилась мгновенно и уродливо: Грейс, отчаявшись до него достучаться, возвращается к Нотту. К тому, кто всегда был рядом, кто был безопасным, кто не тащил за собой шлейф из Азкабана и Тёмной метки. Ревность, чёрная и иррациональная, смешалась с его собственным чувством вины и отчаяния, и смесь взорвалась. Он нашёл её в пустом классе древних рун, где она занималась после уроков. Он ворвался внутрь, хлопнув дверью. — С Ноттом? — его голос был низким, хриплым, полным немой ярости. — С Ноттом, Грейс? Это твой ответ? Когда дела становятся трудными, ты просто находишь замену попроще? Грейс, оторвавшись от пергамента, смотрела на него с изумлением, которое быстро сменилось гневом. — О чём ты говоришь? — О вечеринке Слизнорта! — выкрикнул он. — Я слышал! Ты идёшь с ним! Как тогда, на балу! Что, вспомнила, как он смотрел на тебя? Как ухаживал? Удобно, правда? Никакого багажа. Только лёгкий флирт и шутки! — Это не флирт! — вскочила Грейс, её зелёные глаза вспыхнули. — Это дружба! Он помогает мне, потому что ты… ты оттолкнул меня! Ты сам создал эту пустоту, Драко! А Теодор просто… не даёт мне утонуть в ней! — Не даёт утонуть? — он засмеялся, и это был ужасный звук. — Или пользуется моментом? Ты думаешь, он такой уж бескорыстный? Все Нотты знают, как считать выгоду! — Хватит! — крикнула она, и в её голосе впервые прозвучали слёзы — слёзы ярости и боли. — Ты не имеешь права! Ты отказался от всех прав, когда начал играть в эту ужасную игру молчания и самопожертвования! Ты даже не спросил! Ты сразу решил, что я способна на подлость! Может, это ты видишь вокруг только подлость, потому что сам погрузился в неё с головой?! Её слова попали в цель. Он побледнел ещё больше, его лицо исказила гримаса боли. — Ты не понимаешь, что происходит, — прошипел он. — Я ПЫТАЮСЬ ПОНИМАТЬ! — закричала она в ответ. — Но ты не даёшь! Ты строишь стены и ждёшь, что я буду бесконечно в них биться! А потом злишься, что у меня находят силы жить дальше! Я устала, Драко. Я устала от твоих намёков, от твоей боли, от этой… этой пытки! Они стояли, тяжело дыша, разделённые всего парой шагов, но пропасть между ними казалась теперь непреодолимой. — Тогда живи, — прошептал он, и в его глазах не осталось ничего, кроме ледяной пустоты. — С Ноттом. Со всеми. Забудь. Я тебе больше не помеха. Он развернулся и вышел. На этот раз Грейс не побежала за ним. Она опустилась на стул, трясясь от рыданий, которые не могла сдержать. Это был конец. Не временная размолвка, а окончательный, жестокий разрыв. Любовь, пахнущая амортенцией, была растоптана ядом ревности и невысказанной правды.

***

Вечеринка в кабинете Слизнорта была, как и ожидалось, невыносимо слащавой и лицемерной. Профессор сиял, представляя своих «звёзд» друг другу. Грейс и Теодор держались образцово: она — холодно-вежливая, он — обаятельный и остроумный, отбивая любые намёки на их «роман» шутками. Кассиопея и Блейз выглядели как идеальная, недоступная пара аристократов — безупречные, сдержанные, общающиеся только друг с другом и Слизнортом. Но под масками кипели иные эмоции. Грейс чувствовала, как каждый нерв оголён после ссоры с Драко. Теодор, видя её состояние, незаметно подсовывал ей самые крепкие напитки из проносимых под мантиями и отвлекал болтовней. Касси, ловя на себе восхищённые или завистливые взгляды, думала о коротких письмах с Косого переулка и о том, насколько здесь всё фальшиво по сравнению с тем хаосом, где царил Фред. Именно в этот вечер, пока элита Клуба Слизней вела светские беседы, Аргус Филч, подозревавший неладное (и ненавидевший Слизнорта за его снисходительность), устроил облаву. Он не полез на сам праздник, но тщательно проверял коридоры вокруг. И ему повезло. Он поймал Драко Малфоя не на вечеринке, а в совершенно другом крыле замка — в заброшенном классе на седьмом этаже, где тот что-то яростно и безуспешно пытался починить или спрятать (Филч не разобрал). Драко был бледен, взволнован, его мантия была в пыли, а на руках — царапины. Он не смог дать внятного объяснения, что делает так далеко от своей гостиной в такой час. Филч, сияя от злорадства, повёл его в кабинет к профессору МакГонагалл. Драко получил неделю запрета покидать территорию замка после шести вечера и двадцать баллов со Слизерина. Мелкое наказание, но оно стало ещё одним гвоздём в крышку его гроба. Каждое его подозрительное действие привлекало внимание. А внимание было последним, чего он хотел. Когда вечер закончился и четвёрка слизеринцев возвращалась в подземелья, атмосфера была тяжёлой. Блейз и Касси шли молча. Теодор пытался разрядить обстановку. — Ну что, мисс Поттер, как наш дебют? Думаю, мы заслужили «П» за актёрское мастерство. Особенно в сцене, где ты делала вид, что интересуесь коллекцией слизней Слизнорта. Грейс попыталась улыбнуться, но улыбка получилась кривой. — Спасибо, Тео. За всё. Он кивнул, и в его обычно насмешливых глазах мелькнуло понимание. Он знал, что дело не в вечеринке. Позже, в гостиной, когда Теодор и Блейз ушли, Кассиопея подошла к Грейс, которая сидела у огня, уставившись в пламя. — Его поймал Филч, — тихо сказала Касси. Она не уточняла, кто «он». Не нужно было. — Не на вечеринке. Где-то ещё. Получил наказание. Грейс закрыла глаза. Даже сейчас, после всего, после его ужасных слов, эта новость вызвала в ней приступ острой тревоги. Что он делает? Куда он лезет? — Он сходит с ума, — прошептала Грейс. — И я не могу ему помочь. И он не хочет, чтобы я помогала. Касси села рядом, положив руку ей на плечо. — Иногда помочь можно только на расстоянии, — сказала она неожиданно мягко. — Иногда нужно просто ждать. И быть готовой подобрать осколки, когда всё это закончится. Как бы оно ни закончилось. В ту ночь Грейс не спала. Она думала о Драко — об его ярости, о его боли, о том, как он выглядел, когда уходил. И думала о Касси, которая писала письма человеку, с которым их разделяла целая война, но который, кажется, понимал её лучше многих. Любовь, оказывается, могла принимать самые разные формы: взрывную страсть, тихую привязанность, яростную ревность, отчаянное молчание. И все они вели к одному — к боли и к надежде, смешанным в коктейле, который был не слаще амортенции, но гораздо, гораздо горше.