Всё тайное становится явным?

Выходные в Хогсмиде выдались промозглыми, с колючим ветром, гнавшим по улицам опавшие листья и запах жареных сосисок из «Трёх мётел». Но для Кассиопеи Блэк этот день был отмечен не погодой, а нервным, ёкающим в животе ожиданием. Она получила короткую записку, доставленную не совой, а крошечным, самоуничтожающимся бумажным самолётиком: «Хогсмид. «Дыра». 2 часа. Буду ждать. Ф.У.» «Дыра» была невзрачным, почти заброшенным пабом на окраине деревни, куда не заглядывали ни студенты, ни преподаватели. Идеальное место для тайной встречи. Она увидела его у входа, прислонившегося к стене в простом, но дорогом тёмно-бордовом плаще, без фирменного оранжевого свитера Уизли. Фред Уизли. Он выглядел старше. Не по годам, а по взгляду. В его глазах, обычно полных озорства, теперь жила тень усталой серьёзности, но она исчезала, едва он её заметил, сменяясь широкой, знакомой ухмылкой. — Леди Блэк, — он сделал преувеличенный поклон. — Вы украсили этот унылый уголок своим ледяным величием. — Уизли, — она кивнула, стараясь, чтобы голос не дрогнул. — Твой выбор места впечатляет. Прямо как твой вкус в декорациях. — Конфиденциальность, дорогая, — он открыл перед ней дверь, и внутрь ворвался запах старого дерева, пива и чего-то жареного. — Золото нашего бизнеса. Внутри было темно, пусто и удивительно уютно. Они заняли столик в самом дальнем углу. Фред заказал два сливочных пива, хотя Касси знала, что он предпочитает что-то покрепче. — Ну, как дела в империи Уизли-Уизли? — спросила она, разворачивая салфетку. Глаза Фреда загорелись. Он говорил. О безумном успехе магазина, о новых разработках («Мы сейчас работаем над чем-то, что заставит шляпы петь гимны, но только у тех, у кого злые намерения — для фильча идеально!»), о проблемах с поставщиками и о том, как Джордж влюбился в девушку, которая пришла покупать пиротехнику для дня рождения своего младшего брата. — Он пишет ей стихи, — с невозмутимым видом сообщил Фред. — Плохие. О взрывах и любви. Это одновременно и отвратительно, и трогательно. Касси слушала, позволяя его словам омывать её, как тёплую ванну после долгого дня в холодных стенах Слизерина. Его энергия, его безумная, жизнеутверждающая вера в хаос были ей нужны как воздух. Потом она начала говорить сама. Сначала о делах: о победе в квиддиче, о тактиках Блейза, о тщеславном Слизнорте и его дурацком Клубе. Голос её был ровным, аналитическим. Но потом, глядя в свою кружку, она сказала тише: — Ты раздражал меня до безумия. С твоими дурацкими шутками, твоим шумом, твоими… зефирками. Ты был как стихийное бедствие в моём упорядоченном мире. И я ненавидела это. Потому что это заставляло меня чувствовать, что я теряю контроль. Фред не перебивал. Он просто смотрел на неё, и в его глазах не было насмешки. — А потом, — продолжала она, поднимая на него взгляд, — я поняла, что этот контроль… он был клеткой. А твой хаос… он был не разрушением. Он был… освобождением. И зефирки перестали быть просто глупой сладостью. Они стали напоминанием, что в мире может быть что-то простое. И сладкое. Даже когда всё вокруг горькое. Он протянул руку через стол и накрыл её ладонью своей. Его пальцы были шершавыми от работы с порохами и деревом, тёплыми и твёрдыми. — Знаешь, Касси, — сказал он мягко, без тени привычного балагурства. — Я всегда знал, что подо льдом там где-то есть огонь. Просто нужен был правильный… подход. Они провели вместе несколько часов. Говорили, смеялись, спорили о эффективности различных заклинаний для магазинной безопасности. Он рассказал о том, как волнуется за семью, за Гарри, за всех, кто в Ордене. Она рассказала о своих письмах Сириусу и Римусу, о шраме на шее, который теперь почти не болел, но всегда напоминал. Когда стало смеркаться, он проводил её до самых ворот Хогвартса. Они стояли у каменной арки, в тени, где их не было видно с замковых стен. — Возвращайся к своим змеям, — сказал Фред, и его улыбка была уже не такой широкой, но более тёплой. — И смотри, чтобы у тебя там всё было… сладко. — Постараюсь, — ответила Касси. И прежде чем разум успел остановить её, она встала на цыпочки и быстро, почти нежно, поцеловала его в щёку. — Спасибо. За всё. Она развернулась и пошла к замку, не оглядываясь. Она знала, что он смотрит ей вслед. И в этот момент ей не было холодно. Пока Касси была в Хогсмиде, Грейс пыталась заглушить боль от ссоры с Драко. Её спасли Блейз и Теодор. Они устроили импровизированное «заседание» в пустом классе ЗОТИ. Блейз принёс шахматы. Не волшебные, а простые, магловские, тяжёлые деревянные фигуры. — Чтобы думать, а не колдовать, — пояснил он, расставляя их. — Иногда нужно дать мозгу отдохнуть от магии. Они играли. Блейз — методично и безжалостно, Теодор — с неожиданными, блестящими, но рискованными комбинациями, Грейс — с рассеянной точностью. Теодор, между ходами, развлекал их историями. — …и тогда моя тётя Друэлла, — говорил он, жуя принесённое из кухни печенье, — решила, что лучший способ произвести впечатление на посла из Трансильвании — это устроить бал, где все гости будут одеты как вампиры. Она сама нарядилась графиней Дракулой. Всё было прекрасно, пока настоящий вампир, приглашённый по ошибке, он был в списке под видом «доктора Ночного», не принял это за приглашение к ужину. Пришлось вызывать мракоборцев. Теперь у нас в имении висит его портрет. Он очень мило улыбается. Грейс слушала, и на время её тяжёлые мысли отступали. В этих двоих была своя магия — магия нормальности, дружбы, которая не требовала объяснений и не приносила боли. Блейз был как скала, Теодор — как отвлекающий манёвр. И вместе они создавали для неё убежище. Как старосте, Грейс полагалось совершать вечерние обходы. В этот раз она патрулировала седьмой этаж — место тихое, пыльное, с малоиспользуемыми классами. Воздух пах старыми книгами и плесенью. Услышав шум и хихиканье из-за гобелена, она заглянула туда и застала пару шестикурсников из Пуффендуя, которые явно искали уединения не для учёбы. — После отбоя вне спален, пять баллов с Пуффендуя с каждого, — сказала она ровным, бесстрастным тоном, показывая значок старосты. — И марш по комнатам. Сейчас же. Ошеломлённые ученики быстро ретировались. Грейс вздохнула и пошла дальше. И тут она увидела нечто странное. В самом конце коридора, напротив огромного гобелена с дурацкими троллями, балетно танцующими в пачках, в стене… появилась дверь. Она не возникла внезапно, а будто проступила из камня, став видимой, когда Грейс в третий раз прошла мимо, размышляя о слизеринских отчётах. Это была большая, красивая дверь из тёмного дуба с изящной бронзовой ручкой. Сердце Грейс екнуло. Она вспомнила о Выручай-комнате и об Отряде Дамблдора. Что она могла потребовать сейчас? Убежища? Ответов? Спокойствия? Осторожно, она нажала на ручку. Дверь бесшумно подалась внутрь. Комната, в которую она вошла, была гигантским, захламлённым складом. Горы пыльной мебели, сломанных артефактов, сундуков и статуй уходили ввысь, теряясь в полумраке. Воздух был густым от пыли и магии. И в центре этого хаоса, при свете одинокой свечи, стоял Драко Малфой. Он был повёрнут к ней спиной, склонившись над большим, мрачным предметом — высоким шкафом из тёмного дерева с треснувшим зеркалом на одной из створок. Он что-то яростно правил палочкой, бормоча заклинания. Его мантия была сброшена, рукава рубашки закатаны, на его обычно безупречной одежде были пятна грязи и масла. Он не слышал, как она вошла. — Драко? — тихо произнесла Грейс. Он вздрогнул так сильно, что чуть не уронил палочку. Резко обернувшись, он уставился на неё. На его лице смешались шок, паника и та самая ярость, что была в их последней ссоре. — Ты! — прошипел он. — Как ты нашла?.. Вон! Убирайся отсюда! Сейчас же! — Что ты делаешь? — её голос был твёрдым, хотя ноги подкашивались. Она смотрела на шкаф. На его трещины, на странные, зловещие руны, выцарапанные на дереве. Она вспомнила слухи. Истории. «Исчезающий шкаф». Пара. Один был уничтожен в Хогвартсе… Другой… — Это не твоё дело! — он шагнул к ней, пытаясь заслонить собой шкаф. Его лицо было искажено отчаянием. — Ты всё испортишь! Всё! — Драко, это… это Исчезающий шкаф, да? — выдохнула она, и кусочки пазла в её голове стали сходиться в ужасающую картину. Его исчезновения. Странные царапины. Паника. Наказание Филча. — Ты… ты чинишь его. Зачем? Он замер. Вся буря на его лице сменилась ледяным, мёртвым спокойствием. Он понял, что скрывать бесполезно. — Да, — сказал он просто. Его голос был пустым. — Чтобы они могли пройти. И убить Дамблдора. Или кого угодно ещё. Это моё задание. Испытание. Искупление для моего отца. Он говорил это ровным тоном, как будто зачитывал приговор. Грейс чувствовала, как земля уходит у неё из-под ног. Слова Гарри, его подозрения… они были правдой. Но не всей правдой. — Ты не хочешь этого, — прошептала она, глядя в его глаза. — Я знаю, ты не хочешь. — ХОЧУ Я ИЛИ НЕТ — НЕ ИМЕЕТ ЗНАЧЕНИЯ! — он взорвался снова, но теперь в его крике была не злость, а агония. — Они убьют её! Мою мать! Если я не сделаю этого! Он пообещал! Он сказал, что убьёт её на моих глазах! А потом и меня. Он тяжело дышал, его плечи тряслись. И тогда, словно сорвав последний клапан, он дико рванул рукав своей рубашки вверх, к локтю. На бледной коже его левого предплечья, чуть ниже локтя, красовалось клеймо. Чёрная, отвратительная метка: Череп, из пасти которого выползала змея. Тёмная метка. Свежая, чуть воспалённая по краям. Грейс ахнула, отшатнувшись. Слышать слухи — это одно. Увидеть эту мерзость на коже человека, которого она любила — это было невыносимо. Её тошнило. Буквально. Она отвернулась, сглотнув горький комок, оперлась о пыльный каркас кровати. — Видишь? — его голос теперь звучал с горьким, безумным торжеством. — Видишь, во что я превратился? Я — один из них. Убийца. Теперь ты поняла? Теперь ты видишь, почему я отталкивал тебя? Я — яд, Грейс. Яд, который рано или поздно отравит всех, кто рядом. Он стоял, выставив напоказ своё клеймо, и по его грязному, осунувшемуся лицу текли слёзы. Тихие, бесшумные, от которых становилось ещё страшнее. Он не рыдал. Он просто плакал, как ребёнок, который сделал что-то ужасное и не знает, как это исправить. В этот момент что-то в Грейс Поттер переломилось. Страх, шок, отвращение — всё это было. Но поверх этого поднялось что-то другое. Сильнее. Любовь? Да. Но ещё и ярость. Ярость на того, кто это с ним сделал. На Волан-де-Морта, на Беллатрису, на его отца, на весь этот безумный мир, который сломал её гордого, сложного, невыносимого мальчика. И решимость. Стальная, холодная, слизеринская решимость. Она выпрямилась. Подошла к нему. Не обращая внимания на его слёзы, на метку, на грязь. Она взяла его лицо в свои руки, заставив посмотреть на себя. — Слушай меня, Драко Малфой, — её голос был тихим, но в нём звучала такая сила, что он замер. — Ты не яд. Ты — жертва. И я не позволю им сломать тебя до конца. Я не позволю тебе стать убийцей. — Ты ничего не можешь сделать! — прошептал он, но в его глазах, помимо отчаяния, мелькнула слабая, безумная искорка надежды. — Ошибаешься, — сказала Грейс. Она отпустила его лицо и указала на шкаф. — Ты его чинишь? — Да… почти. Но что-то не так. Он не работает стабильно. Иногда что-то проходит, но чаще нет… или проходит не то, что нужно. — Хорошо, — кивнула Грейс, её мозг уже работал на пределе, анализируя, строя планы. — Значит, у нас есть время. Ты продолжишь его «чинить». Но ты будешь делать это медленно. Очень медленно. Ты будешь тянуть время. А я… я буду помогать — Что? — он смотрел на неё, как на призрак. — Мы найдём способ спасти твою мать. Мы найдём способ вытащить тебя из этого. Но для этого ты должен довериться мне. До конца. Никаких больше ссор. Никаких отговорок. Мы вместе. Как и должно было быть с самого начала. Он смотрел на неё, и по его лицу текли слёзы, смывая частицы пыли. Он был сломлен. Гордый Драко Малфой был окончательно разбит, и на его руинах стояла она — его рыжая, упрямая, единственная надежда. — Они убьют тебя, если узнают, — прошептал он. — Тогда они не узнают, — просто сказала Грейс. Она наклонилась и, не боясь уже ни метки, ни грязи, поцеловала его в лоб. — Теперь ты не один. Никогда больше. Она отступила, окинула взглядом комнату, шкаф, его измученное лицо. — Я вернусь сюда завтра. В это же время. Она повернулась и вышла из Комнаты Требований, оставив его одного со сломанным шкафом, тёмной меткой и новой, хрупкой, безумной надеждой. Дверь бесшумно закрылась за ней, снова слившись со стеной. Грейс Поттер шла по тёмному коридору, её сердце бешено колотилось, а в голове роились планы. Любовь оказалась сильнее страха. Сильнее метки. И теперь у неё была миссия: спасти его. Ценой чего угодно.

***

Выручай-комнатп, отвечая на их нужду, изменилась. Теперь это была не просто свалка, а нечто среднее между мастерской, кабинетом и… убежищем. В одном углу, под призрачным светом магических шаров, которые Грейс принесла сюда, стоял зловещий, молчаливый Исчезающий шкаф. Вокруг него на развернутых холстах лежали схемы, начерченные нервным почерком Драко, с пометками на полях, сделанными уже уверенной рукой Поттер. В другом углу комнаты материализовался небольшой, но уютный уголок: глубокий, мягкий диван темно-зеленого бархата, низкий столик, лампа с тёплым светом и даже небольшой камин, в котором беззвучно пылали магические языки пламени, не дающие дыма, но дающие тепло. Здесь, в этой тайной комнате, они проводили часы после занятий. Работа была нервной, молчаливой, прерываемой только редкими, сдержанными репликами. Драко склонялся над шкафом, его лицо в свете люминорис-шара было бледным и сосредоточенным. Он водил палочкой по трещинам в дереве, бормотал заклинания, проверял резонанс магии в зеркалах. Он действительно пытался его починить — у них не было выбора, подозрения уже могли пасть на него. Но теперь каждый его жест был двойным: с одной стороны — выполнение приказа, с другой — тонкая, почти невидимая саботаж, задержка, которую подсказывал ему аналитический ум Грейс. — Попробуй сместить фокус заклинания не на трещину, а на целостность древесных волокон вокруг неё, — говорила она, не отрываясь от книги. — Если ты будешь «лечить» дерево, а не «заклеивать» дыру, процесс займёт втрое больше времени и будет выглядеть как кропотливая работа перфекциониста. Она лежала на диване, укутанная в плед (Комната предусмотрительно создала и его), окружённая фолиантами, добытыми из Запретного отдела с помощью Теодора. «Магия пространственных тоннелей», «Искривления и порталы: теория и практика», «Семейные реликвии Борджинов: проклятые артефакты». Она читала, делала выписки, сопоставляла данные со схемами Драко. Она искала не способ починить шкаф, а способ его обезвредить. Или найти альтернативный путь для спасения Нарциссы Малфой. Драко иногда оборачивался и просто смотрел на неё. На её рыжие волосы, рассыпавшиеся по бархатной спинке дивана, на хмурый, сосредоточенный взгляд, на губы, что-то бормочущие про себя. И в эти моменты его переполняла странная, болезненная смесь вины, благодарности и такой острой любви, что дыхание перехватывало. Он, который привык всё получать по праву рождения, сейчас был в неоплатном долгу перед этой девушкой, которая рисковала всем ради него. Однажды, после особенно изнурительной попытки настроить зеркальный портал, Драко отложил палочку и прислонился к холодному дереву шкафа. Он смотрел на Грейс, и в голове, помимо отчаяния и страха, поплыли обрывки воспоминаний. Разговоры с матерью. Нарцисса Малфой всегда была для него тихой гаванью, существом, понимающим его без слов. Первый курс, каникулы. Он, ещё пацан, с надутыми губами. «Мама, там эта… Поттер. Девочка. Рыжая, как Уизли. И она в Слизерине! Это позор! Она смотрит на меня как-то… не так. И брат её — тот выскочка, что хвастается шрамом». Нарцисса, вышивающая у камина, подняла на него спокойный взгляд. «Грейс Поттер. Дочь Лили. Умная девочка, судя по письмам профессора Снегга. А рыжие волосы… они говорят о сильном характере. Не торопись судить, Драко. Иногда то, что кажется позором, оказывается… интересным вызовом». Четвёртый курс, перед Святочным баллом. Он ходил по кабинету отца, нервно теребя манжет. «Мама… как… пригласить девушку? Чтобы она не отказала?» Нарцисса улыбнулась своей тонкой, едва заметной улыбкой. «Зависит от девушки, дорогой. Если она ценит прямолинейность — будь прям. Если она ценит изящество — прояви его. А главное — смотри ей в глаза. И будь готов принять любой ответ. Это и есть настоящее мужество». Он тогда так и не решился. Пригласил Пэнси. И всю ночь злился, глядя, как Грейс танцует с Ноттом. Пятый курс, лето после озера. Он писал матери редкие, осторожные письма. В одном, самом смелом, проговорился. «…и возможно, я начинаю понимать, почему отец так не одобряет некоторые связи. Они слишком сложны. И слишком… важны». Ответ пришёл быстро. «Дорогой Драко. Сердце — не советник в политике, но единственный проводник в том, что действительно имеет значение. Если эта связь делает тебя сильнее, честнее, лучше — то какая разница, что скажет мир? Даже если этот мир — твой отец. Будь счастлив. Это всё, чего я хочу для тебя». Он вспоминал эти строки сейчас, в пыльной комнате, и они жгли сильнее, чем любое заклятие. Он подвёл её. И мать, и Грейс. — О чём думаешь? — тихий голос вывел его из омута воспоминаний. Грейс отложила книгу и смотрела на него через комнату. В её глазах не было осуждения, только усталость и та самая пронзительная зелёная ясность. — О матери, — честно ответил он, отходя от шкафа. — О том, как я всё испортил. Он подошёл к дивану и сел на его край. Без слов, почти машинально, его рука легла на её ногу, накрытую пледом. Он начал гладить её через ткань — медленно, ритмично, как будто это движение успокаивало не её, а его самого. Сначала просто ладонью, потом пальцы начали прощупывать контур колена, икры, щиколотки. Это был жест не страсти, а потребности в подтверждении реальности, в связи, в том, что он ещё не полностью превратился в монстра. Он не говорил ничего. Просто гладил её ногу, пальцы слегка надавливали на уставшие мышцы, снимая напряжение. Это было не эротично. Это было… бережно. Благодарно. Как будто через это прикосновение он говорил то, чего не мог вымолвить: «Спасибо, что ты здесь. Спасибо, что не сбежала. Спасибо, что всё ещё моя». Грейс не шевелилась, позволяя теплу его руки растекаться по её телу, растворяя часть ледяного страха, что сидел в ней постоянно. Потом она приподнялась на локте и посмотрела на него. Он встретил её взгляд. В его серых глазах не было привычной насмешки или ярости. Только уязвимость и та самая, давно забытая нежность. Она потянулась к нему. Нежно коснулась его щеки, проводя пальцем по резкой линии скулы. Он наклонился, и их губы встретились. Это был не жадный, отчаянный поцелуй, как в кладовке. Это был медленный, глубокий, говорящий поцелуй. Поцелуй, в котором была вся боль прошедших месяцев и вся надежда на будущее, которое они отвоюют. Поцелуй разжёг то, что тлело под спудом страха и напряжения. Он стал глубже, увереннее. Его руки скользнули с её ног на бёдра, потом на талию, притягивая её ближе. Она отвечала ему, её пальцы впились в его волосы, сминая уже давно потерявшую смысл безупречную укладку. Он перевернул её, уложив на спину на мягкую кожу дивана, не прерывая поцелуя. Его тело прижалось к её, и сквозь слои одежды она почувствовала его жар, его желание, его дрожь — не от страха, а от чего-то нового, чистого, что пробивалось сквозь толщу отчаяния. — Грейс, — прошептал он, отрываясь от её губ, чтобы заглянуть ей в глаза. — Я… я не хочу ничего портить. Но я не могу больше просто… — Я знаю, — прервала она его, целуя снова. — Я тоже. Не бойся. Они раздевали друг друга медленно, с непривычной осторожностью, будто боялись спугнуть хрупкое заклинание. Каждый снятый предмет одежды был шагом через очередную преграду — стыд, страх, боль. Когда он снял с неё последнюю преграду, он замер на мгновение, глядя на неё, лежащую на тёмной коже дивана в тусклом свете светильников. Её рыжие волосы раскинулись вокруг, как пожар, а кожа казалась фарфоровой в полумраке. — Ты прекрасна, — выдохнул он, и в его голосе не было привычной напускной галантности, только искреннее изумление. — Ты тоже, — прошептала она в ответ, протягивая к нему руки. Он был нежен. Невероятно, мучительно нежен. Его поцелуи покрывали её тело, как будто он заново наносил на карту каждую родинку, каждый изгиб, стирая память о грязи и боли. Его губы опускались на её шею, ключицы, грудь, живот. Каждое прикосновение было вопросом и обещанием одновременно. Он заботился о ней, стараясь, чтобы её первый раз не был связан с болью. Когда он вошёл в неё, было немного больно, но боль быстро сменилась чем-то иным — чувством полного, абсолютного соединения. Он двигался медленно, глядя ей в глаза, читая в них каждую эмоцию. Они не говорили. Звучали только прерывистое дыхание, сдавленные стоны, шепот её имени на его губах. Это не было страстным, безумным сексом. Это было что-то большее. Ритуал. Подтверждение. Акт веры друг в друга и в то, что они ещё могут быть не только сообщниками по несчастью, но и любовниками. Он искал не просто удовлетворения, а утешения, подтверждения, что он ещё человек, а не орудие. А она дарила ему это подтверждение всем своим существом, каждым движением, каждым вздохом. Когда волна накатила на неё, она вскрикнула, вцепившись ему в плечи, а он, почувствовав её спазмы, наконец позволил себе отпустить контроль, уткнувшись лицом в её шею с глухим стоном. Они лежали, сплетённые, тяжело дыша, потные и настоящие. Он не откатился сразу. Он остался внутри неё, лёжа сверху, его вес был уютным бременем. Потом он осторожно перевернул их на бок, не разъединяя, и прижал её к себе. — Я люблю тебя, — прошептал он ей в волосы. Это были не те слова, что он говорил под звёздами в башне. Это было тихое, окончательное признание. — И я буду сражаться. За тебя. За нас. Я найду способ выбраться из этого. Я обещаю. Грейс, прижавшись щекой к его груди, слушая бешеный стук его сердца, постепенно успокаивающийся, просто кивнула. Слёзы текли по её щекам, но это были слёзы облегчения. Она верила ему. Впервые за долгое время, она верила, что они смогут победить. Потому что теперь они были по-настоящему вместе. Телом и душой. Поздно ночью Грейс вернулась в свою спальню в подземельях Слизерина. Она чувствовала себя одновременно опустошённой и переполненной, её тело помнило каждое прикосновение, а душа была отягощена и огромной тайной, и огромной надеждой. В комнате горел одинокий светильник. На её кровати, прямо посреди покрывала, сидела Кассиопея. Она была в простой шёлковой ночной рубашке, а на коленях у неё, свернувшись клубком, мурлыкал и топтался Куки. — Ты вернулась, — сказала она, не оборачиваясь. — Поздно. — Да, — Грейс сбросила мантию и села на кровать рядом. Куки недовольно фыркнул, но не сдвинулся с места. — Я была у Фреда, — неожиданно сказала Касси. Её голос был ровным, но в нём слышалась лёгкая, непривычная теплота. — Не в Хогсмиде. Он… нашёл способ. Временный портал. Ненадёжный, дымный, пахнет жжёной резиной. Но он работает. Грейс удивлённо посмотрела на неё. — Он показывает мне магазин. Лабораторию. Говорит о планах. Он начал оставлять… вещи. Не зефирки. Книгу по древне-египетским оберегам. Потом заколку для волос — простую, деревянную, но с вырезанным на ней крошечным фейерверком. Он говорит, что это «для настроения». — Касси покачала головой. — Он встраивается. В мою жизнь. Медленно. Настойчиво. И самое странное… я не хочу, чтобы он останавливался. Она наконец посмотрела на Грейс. — Это глупо, да? Блэк и Уизли. Лёд и огонь. Война на пороге. — Это правильно, — тихо сказала Грейс. — Потому что это настоящее. Касси кивнула, как будто получила подтверждение своей догадке. — А ты? — спросила она. — Ты… примирилась с Хорьком? Вопрос был задан прямо. Грейс почувствовала, как по спине пробежал холодок. Она не могла рассказать правду. Не могла подвергать Касси такой опасности. Но и врать ей не хотелось. — Да, — честно сказала Грейс. — Мы… поговорили. По-настоящему. Он… он в отчаянном положении, Касс. Она подчеркнула последние слова. Кассиопея, с её острым умом, поняла намёк. Её тёмные глаза внимательно изучили лицо подруги. Она видела в нём усталость, но также и новую, стальную решимость. И… что-то ещё. Какую-то внутреннюю умиротворённость, которой не было раньше. — Хорошо, — просто сказала Блэк. Она не стала допытываться. Она доверяла Грейс. — Просто… будь осторожна. — Я знаю, — Грейс улыбнулась, и это была уставшая, но счастливая улыбка. Они сидели в тишине, слушая, как мурлыкает Куки и гудит в стенах древний замок. Две девушки, две тёмных волшебницы, каждая со своим опасным, невозможным, но таким настоящим чувством. Одна любила огонь, который мог сжечь, но также и согреть. Другая любила тень, которая могла скрыть, но также и поглотить. И в этой тишине, в этой разделённой, но взаимной исповеди, они черпали силы для новых битв, которые ждали их за стенами этой комнаты. Битв за любовь, за жизнь, за будущее, которое они отказывались отдавать без боя.