Часть 22

О семье Дурслей в Литтл-Уингинге знали все: чопорная, высокая женщина, не обделенная умением вести светские беседы, великолепно гармонировала с массивным мужем, который мало того, что имел бизнес и крепко стоящую на колесах «Мини», так еще и выразиться мог крепче любого матроса. В плохом настроении, конечно, но местное представление о мужчинах было именно таким. Даром, что в ретро-машинку Вернон втискивался постольку поскольку — смотрелось потрясающе. Гарри даже иногда казалось, что это не шины бодро шуршат по дороге, а дядины ботинки. Дадли нравился взрослым в «костюмчике»: этакий милый мальчик с дипломатом — просто вылитый адвокат! И это в то время, когда сам кузен продолжал питать страсть к футболу, ненавидел математику вкупе в английской литературой и буквально тащился от рваных джинс. Как тетя могла позволить себе купить такое — загадка века, но Гарри не спрашивал. Лили Поттер была частью Дурслей, жила неподалеку и частенько становилась мишенью соседских сплетен. Красивая, молодая женщина с ребенком на руках не стремилась к общению (мама вообще не могла разговаривать без чашки кофе утром, а уж если у фирмы случались проблемы или «завихрения», как метко выразился дядя, то и вовсе пробегала мимо заборчиков с прытью бассета). Но продолжала стабильно вызывать страсти в городке. — Какая умничка! — вздыхали кумушки, взращивая тетино эго. — И все-то успевает! Ах, Петунья, у тебя та-а-акая семья!.. Миссис Дурсль благосклонно кивала: дескать, не жалуемся. Каким-то образом сюда же примостился Сириус — однажды, когда окончательно пал жертвой дадлиного увлечения и дядиной хватки. Заключив полноправный договор о совладении, он быстро прижился в обществе Литтл-Уингинга, и даже грозно ревущий мотоцикл не мог помешать молодым девушкам (и некоторым приличным дамам) вздыхать вслед красавчику. Гарри хихикал. Главный аврор старательно не замечал, с каким рвением его угощают соседи: то пироги напекут, то лазанью под фольгой притащат… Цирк. Самого Поттера любили… благосклонно. В раннем детстве он был тощим, вертким мальчишкой с вечно растрепанными волосами — этакий Том Сойер, обаятельный, с шилом в одном месте (а то, что затейником многих проказ был Дадли, к делу не относилось). Его подкармливали едва ли не чаще Сириуса, при этом умудряясь не обидеть тетю Петунью, что было очень сложно, ведь та денно и нощно нависала над своей семьей как дракон над сокровищем. Полкисс, Деннис и Малкольм в такие моменты противно подвывали за углом, выторговывая кусочки. Что поделать — растущий организм требовал еды почти постоянно, а эта троица ни внешностью, ни обаянием взять не могла. Куда им тягаться с популярными Дурслями! Так и жили до злополучного Хогвартса: весело, свободно и легко, а после — только на каникулах (летних) вспоминали, каково это, когда тебя любят всем Литтл-Уингингом. Правда, был еще один персонаж, имеющий к семейству Дурсль самое что ни на есть прямое отношение. Марджори Эйлин Дурсль. Она же — тетушка Мардж. Что у них случилось с Петуньей — не знал никто, но в дни, когда грузная женщина с голосом, отдаленно напоминающим гудок пароходной сирены, высаживалась на ровный газон, милым становился даже Дадли. Причем по-настоящему, со всеми прилагающимися атрибутами: круглую голову стискивала шляпка, на шее, точно приклеенная, сидела бабочка-удавка, а тело было тщательно упаковано в самый приличный костюмчик на свете. Гарри наряжали в нечто похожее, благо, что без головных уборов — смотрелось бы это так, словно они с Дадли были членами кружка баянистов-частушников. Такого позора не выдержал бы никто. Мама надевала пиджак, юбку-карандаш и на время превращалась в истинно-деловую женщину, говорящую мало, но строго в тему. Дядя сиял, кланялся, целовал руки, забывал про сигары в верхнем ящике стола и вплоть до вечера вел себя так образцово, что впору было думать о брате-близнеце, выросшем где-нибудь у старо-английской аристократии. Тетя… ну, это тетя. Петунья никогда не позволяла себе вольностей в одежде, но одна угроза в лице прибывшей Мардж усиливала эту ее черту характера в стократном объеме. А самым забавным было то, что Марджорин Дурсль вела себя ровно наоборот: она курила, выпуская дым на манер заводской трубы, щедро разбавляла кофе бренди и не спускала с рук толстого, слюнявого бульдога. Сколько клумб истоптал мистер Злыдень — не сосчитать! Манеры же хозяйки продолжали желать лучшего… Ей не нравилось все! Газон лысоват или, наоборот, слишком лохматится, сервиз не блестит, в доме ремонт не обновляли со времен постройки — и дальше по списку. Доставалось стряпне тети Петуньи, ее прическе, нарядам и даже родственникам, причем высказывалось это в одной-единственной форме: во всем виновата только хозяйка. А кто ж еще? Мама благоразумно не лезла. У них с тетей Мардж было нечто вроде пакта о ненападении: одна соблюдает идиотские правила, вторая — делает вид, что никого, кроме Дурслей не существует. Гарри Поттера, например, тетка всего раза два «обласкивала» взглядом. И где была собака зарыта (не в обиду Сириусу) Гарри не знал. Он торопился высидеть положенные застольные часы, а после — с благодарным кузеном на руках сбегал поглубже во двор, где их хватали товарищи, чтобы пинками выбить всю дурь. Возвращались вечером, воровато, через черный ход, сбрасывали потрепанную одежду, получали легкие тычки от тети Петуньи и встречались только утром, отыгрывая следующий акт безумной пьесы за авторством Мардж. Но когда-нибудь и этому должен был прийти конец.

***

В доме творился тихий ужас: такой, что Лили удивлялась, как крыша не оторвалась от стен вслед кипящей негодованием Петунье. Сестра никогда не обладала ангельским характером, она даже родилась какой-то не по-младенчески сморщенной, с пристальным, недовольным взглядом. С возрастом это только усилилось, перейдя в маниакальную увлеченность порядком. Причем, под «порядком» Петунья понимала все: и внешность, и манеры, и образ мыслей. Она лихо строила мужчин, на манер цветущих клумб устраивая ближним своим счастье. А за ее острым языком поспеть могла, разве что, циркулярная пила. Именно поэтому Лили искренне не понимала, как одна-единственная Мардж умудрилась столько лет продержаться в целости и невредимости. — Она. Меня. Достала, — проникновенно прошипела сестра, бухнув ноги на стол. Носки больших мягких тапок возмущенно поддакнули, взлетев вверх. — Помяни мое слово: Мардж не выдержит даже преподобный и первым отправит в ад. — Конечно, — осторожно согласилась Лили, по случаю маленького бунта снимая пиджак. — Ты совершенно права. — Еще бы я не была права! — Но я не понимаю, ради чего ты ее терпишь? Петунья раздраженно повела плечом: она делала так с детства, когда не хотела отвечать на очевидный и глупый вопрос. Лили хорошо знала эту привычку, обычно, хватало одного раза, чтобы бросить попытки разговорить сестру, но не сейчас. Какая-то тайна связывала двух совершенно разных женщин, стабильно отравляя каждые полгода жизнь тихого и мирного семейства. Мардж храпела в гостевой комнате, аккурат напротив спальни, что автоматически лишало Петунью милого времени с мужем. И это, поверьте, бесило ровно так же, как градом бьющие придирки. Если не больше. Вернон, бедный Вернон! Он явно чувствовал, что сегодня произойдет взрыв, поэтому благополучно умотал на работу, вознамерившись заночевать прямо в кабинете. И Лили его ни в чем не винила, поскольку в этом году Мардж превзошла саму себя. Мальчикам исполнилось четырнадцать. Вернее, Дадли вот-вот должен был перейти порог в пятнадцать, а Гарри только успел окончить четвертый курс на приличные оценки — время неслось особенно быстро, когда его не отравляли Тролли, Церберы, Василиски и прочие твари. Лили ненадолго выпала из разговора, вспоминая все, чем аукнулись первые годы обучения. Сын менялся, заводил друзей и регулярно попадал в такие переделки, что собственная ранняя седина совсем не удивляла. Оборотень… Петтигрю… Лили до сих пор не могла справиться с желанием немедленно прибить каждого причастного. Сколько часов она провела у постели своего мальчика, отвлекаясь только на Северуса, который был рядом ровно столько же — вливал зелья, сжимал безвольные руки и уговаривал, уговаривал вернуться. Он буквально силком отправил ее отдохнуть и первым встретил Гарри, который не был напуган, но очень и очень хотел выяснить, кто и за что собирался его убить. Лили не знала точно, о чем они говорили — Северус молчал как партизан (сказывалось шпионское прошлое), а сын отнекивался, отвлекая болтовней про морской колледж. Сговорились. Благо, что Сириус прекрасно знал, что ангельским характером Лили, равно как и Петунья, не обладала, поэтому выложил все как на духу: беседовали они с Ремусом долго. Люпин был… идиотом, но из таких, что злиться на него при всем желании не получалось. После смерти Джеймса он резко пропал, отговорившись волчьим недомоганием — это действительно было так, полнолуние еще со школы угнетало веселый характер. А потом… не смог прийти, не выдержал бы воспоминаний. Лили понимала — ей хватало редкой переписки из разряда: «Живы-здоровы, береги себя», поэтому они взаимно не встречались, но надеялись на целительную силу времени. Ремус жил не то что бы прекрасно — перебивался случайными заработками и иногда, прячась в лесах, позволял себе дольше положенного выть на луну. От тоски, боли и чего-то еще, что понять мог бы только такой же волк, потерявший дорогого человека. А потом случился Питер. Нагнал, паскуда такая, в баре, когда Ремус позволил себе пропустить стаканчик за здоровье Гарри: пусть они толком не виделись, но мальчик был частью Джеймса, Лили и Сириуса, а, значит, почти его собственной. Питер подошел со спины (крыса — она и в Африке крыса), бросил Империо и был таков. Планом его разжиженные в Азкабане мозги не озаботились, их хватило только на команду: «Добейся расположения Поттера» — и все. А ведь у мерзавца было множество шансов убить мальчика, но он пошел по самой бредовой дорожке, понадеявшись на силу старых связей. Ремус действительно вел себя в духе блудного друга: пришел сам, покаялся, получил прощение и сблизился с Гарри на почве рассказов об отце. Все было идеально. Даже изменения в характере ребенка не вызывали у взрослых подозрений: подумаешь, дети поссорились — в их возрасте это нормальная стадия любых отношений. А то, что физические нагрузки начали приобретать маниакальность, все равно было в духе Гарри. Если он загорелся мечтой о морфлоте, то и горы готов был свернуть. Лили старалась не вмешиваться — иначе кем она стала бы? Курицей-наседкой? Только однажды поговорила с сыном, настояв на передышке. Питер забеспокоился, трусливая, подлая душа рискнула привести план в исполнение как можно раньше — ну, насколько это было возможно. В общем, дальнейшее описывать не имеет смысла. Ремус под действием заклинания не выпил зелье, Гарри уже ему доверял как родному, а Визжащая Хижина, куда они часто ходили, стала идеальным местом для будущего преступления. Сириус предположил, что Питеру изначально нужна была не смерть мальчика, а послушание — дело в ритуале или в чем-нибудь другом, но оборотень в клетке служил только для устрашения. Потом же мозги Петтигрю окончательно потекли. Он был взбешен отказом, он жаждал мщения за себя, за Волдеморта и еще, черт его знает, что. Гарри не должен был умирать. По крайней мере, не так быстро, но все решилось не в его пользу. Клетка открылась, Питер сбежал. Стал ли он досматривать сцену «казни» — история умалчивает, Сириус тщательно проверил след, но выйти на преступника так и не смог. Пока. Ремус же, очнувшись, сначала спросил о мальчике, жив ли он — и это спасло его от темпераментного, закаленного предательствами Сириуса, поэтому тот ограничился только Веритасерумом, а не своими блэковскими пытками. Лили не питала иллюзий насчет родственника, она сама бы кинула что-нибудь запрещенное в оборотня, если бы не сидела рядом с сыном. И только потом спросила бы, какого черта произошло. В общем, Люпин сожалел. Обо всем и сразу: о том, что потерял бдительность, о своем самобичевании, мешающем заново выстроить отношения с Поттерами… Сожалел — искренне и страстно. Сириус едва не стал свидетелем истерики, быстро переросшей в клятву найти «ублюдка Питера» и растерзать. На этом договорились. Ремус утек как вода сквозь пальцы — восстанавливаться, но клятвенно обещал больше не исчезать. Встречались теперь правда чаще, по крайней мере, милый Сириус предупредил, что в случае долгого молчания терпеть не будет — сразу шкуру снимет и скажет, что так оно и было. Ремус согласился. Затем дорогой родственник ураганом прошелся по Министерству, вытряхивая все, что можно и из кого можно. Особенно его волновала информация о воскрешении Волдеморта, которая — вот сюрприз, прошла мимо ушей Главы Аврората. Остановился в Отделе Тайн. Поорал, разнес пару стеллажей и, кажется, вступил в дуэль с местным Начальником, продолжая костерить и склонять на разные лады всех присутствующих. Потому что таки-да — знали, сволочи. С самого начала. Кто ж еще проводил опыты над канувшем в небытие Квирреллом? В оправдание надо сказать, что приказ «не поднимать шумиху» шел сверху, причем, сильно сверху. Фадж на такое был не способен, трусливая задница. В общем, история складывалась примерно так: каким-то образом его темнейшество не умерло в доме Поттеров, а отправилось гулять по миру в виде бесплотного духа, который весьма удачно пленил, в конце концов, Квиррелла в Албании и благополучно просуществовал в нем до истории с Троллем. Кто ж знал, что не в меру деятельный Блэк с Лили Поттер потащат в замок авроров вместе с Отделом Тайн, которые за версту чуют неладное? А уж связки крупного чеснока, отбивающие запах нежити, вполне могли отличить от забавной странности нового профессора. Короче, выпотрошили этих двоих на славу, под конец Квиринус мог только пускать пузыри на потолок, а вот Волдеморт перед обрядом изгнания прошипел нечто киношное, напоминающее «это еще не конец!». Невыразимцы заинтересовались. Сложили два и два, почитали литературу и пришли к неутешительному выводу: смерть для всех одинакова, а если человек вдруг превращается в дух, то это «ж-ж-ж» неспроста. Значит, создала эта сволочь крестражи. Почему во множественном числе? Все просто: умирать никто не любит, и сама Лили, будь так же безумна — клепала бы их без остановки. Крыс говорил Гарри правду. Волдеморт возродился, но был, видимо, слишком слаб, что бы немедленно идти и сеять смуту. А еще он по-прежнему помнил о мальчике, но совершенно не понимал, почему проиграл (Лили, кстати, тоже), и в славу героини верил как в летающих соплохвостов. Раз уж извергла из себя Трелони пророчество — значит, так тому и быть, сойтись ему в схватке с ребенком и точка. На этом моменте Сириус матерился будь здоров, потому что бегство Петтигрю прошло мимо него наравне с последними новостями. Надо ли говорить, что Азкабан дружно дрогнул? И преступники, и авроры, и даже дементоры — таким сильным оказался гнев Блэка. Впрочем, отговорка власть имущих подозрительно напоминала предыдущую: некая верхушка приказала молчать. Опять же — явно не Фадж. Так что последние два года Сириус носился как угорелый по Министерству, устраивая проверки в своей вотчине и исподтишка сканируя остальные. Параллельно приходилось искать следы преступника с довеском в виде Волдеморта, что радужного настроения не прибавляло. Кто-то искренне не хотел, что бы лучший работник правопорядка раскопал правду. В Хогвартсе же тем временем все было относительно спокойно, не считая скандала, учиненного Люциусом. Лили его полностью поддерживала. Причем, официальной версией было попустительство директора (пришлось закрыть глаза на то, что в замке, кроме Альбуса, о «пушистой проблеме» знал весь коллектив). А неофициально Малфой возмущался тому, как такой великий волшебник допустил к преподаванию околдованного мужчину. Про преступника, шастающего по территории Хогвартса, и говорить не стоило — все было понятно и так. В суд Дамблдора вызывали. В Попечительском комитете, в конце концов, состояли именно те маги, кто своих детей любил и искренне боялся потерять. Но даже это не послужило достаточным основанием для поиска нового директора. К великому сожалению присутствующих. Они старались, безусловно, но у обвиняемого была слишком хорошая репутация. Волшебная Англия (обывательская часть) сплошь состояла из идиотов. Так что Альбус вернулся и продолжил мило улыбаться за столом каждому и всем сразу. Спасибо, хоть на третьем и четвертом курсах Гарри удалось проучиться без приключений — Лили следила, а с ней следили дерганный Сириус и мрачный Северус. Должность преподавателя по Уходу, в конце концов, занял Хагрид, проверенный раз двести на предмет зловредных артефактов, неучтенных питомцев и заклинаний подчинения. Они умели учиться на своих ошибках. В общем, Гарри исполнилось четырнадцать, а Дадли вот-вот должно было стукнуть пятнадцать, и лето общими усилиями решили провести в Литтл-Уингинге, куда так «вовремя» высадилась Мардж. С каждым годом ее умение выводить из себя Петунью только совершенствовалось, поэтому не удивительно, что терпение последней дало сбой. Сестра сидела за столом в абсолютно нехарактерной позе — бунтовала, бедная, как могла. Левый глаз подозрительно дергался, а чашка в пальцах вот-вот должна была разлететься на кусочки от силы, с которой ее сжали. Лили выдохнула. Все началось вполне знакомо: пароходная сирена Мардж взвыла с порога, «обласкав» цветочки, цвет стен и, собственно, выстроившихся по стойке «смирно» мальчишек. Гарри досталось меньше всего — за компанию, потому что Лили вполне за секунду могла дойти до стадии взбешенной мантикоры, и Мардж это знала. Чувствовала. — Это что такое? — подозрительно начала она, подцепив двумя пальцами ворот дадлиного пиджака. — Что за старье? Неужто вы живете так бедно, что милого Дадлипусечку приходится одевать в секонд-хендах? «Дадлипусечка», вымахавший в шкаф, на секунду сцепил зубы, чтобы не высказать здесь и сейчас, что он думает об этом прозвище: мама не поймет. Сама же Петунья с буддийским смирением пропустила мимо ушей первый артиллерийский залп. И приготовилась выслушать следующий. Мардж со вкусом проехалась по «костлявости» племянника (при всем уважении, Дадли вытянулся, оброс мускулатурой и ел как не в себя, восполняя затраченную энергию), затем небрежно спросила, как долго Петунья собирается стричь мальчика садовыми ножницами, шустро подсунула визитку парикмахерской и зашла в дом. Но, то ли погода переменилась, то ли в машине ее перетрясло, тему воспитания Марджорин так и не оставила. За время обеда Дадли выслушал все: и как ему, бедному, не повезло расти в спартанских условиях (Гарри по соседству аж крякнул, притворившись, что захлебнулся чаем), и как ни одна хорошенькая девочка никогда не сможет выйти за него замуж, потому что вынуждена будет чахнуть рядом с безрукой Петуньей. Дадли терпел долго. Почти столько же, сколько терпели Поттеры: оскорбляла Мардж просто виртуозно — вроде гадость сказала, но с такими кружевами, что более глупый человек воспринял бы это как искреннюю заботу. В общем, терпел племянник около часа, а потом Гарри просто отбуксировал его на улицу. Во избежание. И Лили осталась с Мардж практически наедине. Сестра в напарники не годилась — она продолжала сидеть с занесенной чашкой, с каждой минутой обрастая толщей холодного, незамутненного бешенства. — А что твой сын? — вдруг переключилась гостья, покрепче перехватив свисающего бульдога. Злыдень согласно хрюкнул, капнув слюной на диван. Петунья точно выбросит его сразу после сцены прощания — в этом Лили не сомневалась. — А что с Гарри? — Ну, — Мардж неопределенно пожала плечами, вынимая из кармашка бутыль бальзама. — Я понимаю, как трудно растить мальчишку без отца: не всем же должно везти как Дадличку. — В каком смысле? — Я имею ввиду, что без мужчины в доме и сын разбалтывается, и женщина звереет. Я это по собачкам своим замечаю. Что ж, Лили определенно зверела. И дело тут было вовсе не в отсутствующей интимной жизни. — Не помню, что бы вас это хоть как-нибудь касалось… — Ой, не переживай! Мы же не чужие друг другу! Глаза Марджорин, вопреки сказанному, налились злорадным удовольствием. Похоже, она почувствовала новую жертву, потому что доставать Петунью на протяжении пятнадцати с хвостиком лет все-таки надоедает. — И я понимаю, как вам повезло: если бы не Вернон, куда бы вы подались? Без работы, без дома, без мужа… «Сука» — читалось на лице стремительно бледнеющей Петуньи. И дело было вовсе не в сравнении родственницы с обожаемой ею собачками. — Мардж, — прошипела на грани слышимости, — Марджж… Но та уже закусила удила, с наслаждением описывая темное будущее без деятельного Вернона, ведь «мужчины, достойные мужчины, я имею ввиду, на дороге не валяются». Им всем сказочно повезло иметь под боком адепта святости и безгрешности. Конечно, рациональное зерно в словах Марджорин было — Лили многим была обязана своему зятю, но тот совсем не тянул на преподобного и нимба у него над головой как не было, так и нет. Вернон был обычным мужчиной, который искренне любил свою семью, свой бизнес и крепкий алкоголь на пару с кубинскими сигарами. Так что… не понятно, какая каша варилась в голове магглы, но бред, исторгаемый ею, великолепно сводил на нет все попытки цивилизованного разговора. Петунья сдержалась чудом — не иначе, выслушала все причитающееся, дождалась, пока Мардж доковыляет по лестнице, и с первым храпом взорвалась. — Ненавижу! — чашка-таки треснула от удара по столу. Скатерть немедленно украсилась темным пятном. — Не-на-ви-жу! — Почему ты ее терпишь? Это было совершенно не в духе Петуньи — кто как не Лили мог знать? Сестра дернулась, махнула рукой, села удобнее, вспомнив вдруг про приличия и… выругалась. Затем еще раз и еще, пока не перешла на малопонятные междометия. — Потому, — выдохнула, наконец. — Потому что Мардж спасла наш брак. — В каком смысле? Лили не помнила, что бы Вернон хотя бы раз поругался с супругой — по-настоящему, закатывая громкие сцены с пятью чемоданами на руках. В этом смысле зять был покладистее щеночка, реагируя на любой мало-мальский конфликт с тактом опытного психолога. Петунья могла на тонкие полосочки изорвать салфетки, могла вытоптать круги на ковре, но тоже никогда не позволяла себе хлопнуть дверью. — Это случилось за пару лет до рождения Дадли. Ты знаешь, мы старались как могли — для всех отговаривались желанием пожить для себя, но на самом деле больше всего хотели ребенка. Когда стало понятно, что два взрослых, молодых человека испытывают трудности… Мы отправились в больницу, где доктор ясно и четко сказал: «Никаких детей». Нет, с Верноном все было в порядке, это я как всегда отличилась. Бесплодие, Лили, шанс зачатия — ноль из ста. — Но… — Да, — Петунья горько улыбнулась. — Приговор. Я знаю, Вернон любил бы меня и без ребенка, но он так хотел семью — настоящую, полную, что бы за домом следила жена, была хорошая работа, а в ногах копошился карапуз. Для него это важно, ведь кроме Мардж никого не осталось — оба слишком рано потеряли родителей и были вынуждены цепляться друг за друга. Мы не ругались, ты не подумай, я даже не осмелилась сказать ему. Да и как можно, когда он трепетно и нежно заботился обо мне, не оставляя попыток… В общем, врачи множились, и с каждым днем находиться рядом с мужем было все ужаснее и ужаснее. Я ведь обманывала его, с какой стороны ни посмотри. — А потом? — А потом случилась Мардж. Ее любовь к брату безгранична, настолько, что даже «безрукая Эванс» была предпочтительнее страданий Вернона. Я рассказала все, показала результаты, помню, плакала у нее на плече. И Мардж пообещала, что перероет каждую клинику: в Англии ли, в Америке, но найдет способ. И нашла. — Как?.. — Не спрашивай. Я улетела в Израиль на полгода — Вернону отговорилась желанием отдохнуть вместе с Мардж. Хорошая шутка, правда? Но она была со мной от начала и до конца, держала за руку во время каждой процедуры и отпаивала после результатов. Чаем, конечно, на алкоголь был строгий запрет. Мы договорились, что по истечению срока я разведусь с Верноном и исчезну. — Это она так сказала?! Петунья утомленно закрыла глаза: — Не горячись, в этом вопросе мы были абсолютно согласны. Приемного ребенка, я знаю, не хватило бы, чтобы закрыть дыру в сердце Вернона… — Дура! — вскричала Лили, на секунду прервав умопомрачительные рулады Мардж. Храп затих, затихли и женщины на кухне, но вскоре звуки возобновились. — Как ты могла?! Думаешь, Вернон смог бы отпустить тебя? Вот так просто?! — Он понял бы. Пусть не сразу, но однажды… Мардж помогла бы ему. Но нам повезло. Последняя попытка увенчалась успехом — мои шансы повысились с нуля до пятнадцати процентов. Максимум, которого удалось добиться благодаря огромной сумме денег. Я вернулась домой, пообещала себе, что если в течение года не получится… ты понимаешь? Это была жизнь на чемоданах, а Мардж дежурила на другом конце провода, чтобы приехать, когда все пойдет прахом. Вернон чувствовал — мы никогда еще так не говорили друг с другом. Он умолял меня рассказать, просил поделиться, а я притворялась и плакала, запираясь в ванной. — Но ведь… Лили не знала, что сказать. — Да, да… Получилось. Опять на исходе срока, буквально в последние недели я ощутила вдруг, что не могу съесть ни кусочка, но не от волнения, а просто потому, что Дадли решил прийти в нашу жизнь. Если бы не Мардж… Не знаю, что было бы со мной без моих мальчиков. Поэтому раз в полгода потерпеть склочную родственницу — это ведь небольшая плата, правда? — Ох, дорогая… Лили обошла стол, обнимая дрожащую Петунью — беззащитную, настрадавшуюся Петунью, которая никогда не позволяла себе быть слабой. Даже под угрозой расторгнутого брака. — Все получилось, Лили… Получилось. Мне жаль, что сегодня Мардж позволила себе высказаться в вашу сторону, правда… — Ничего страшного. Я ведь не маленькая девочка, как-нибудь справлюсь. Если тебе важно сохранять с Мардж отношения — потерпим. Пусть говорит гадости, сколько душе угодно. — Спасибо… Петунья… Девочка, привыкшая быть старшей сестрой, девочка, которая всегда отвечала за тех, кто рядом. Ей не к кому было пойти, когда случилась беда — ни к маме, ни к ней, и если рядом оказалась Мардж — значит, так тому и быть. В конце концов, эта стерва правда сделала все возможное ради семьи своего брата, даже если это значило помочь презираемой невестке. Но напомнить о правилах приличия все-таки нужно. В этом доме никому не позволено страдать — или она не Лили Поттер!

***

Ночью, когда Петунья ушла наверх, поддерживаемая громогласным храпом, Лили накинула кардиган поверх блузки. Она понимала, что переходит личные границы, но, равно как сестра, собиралась сделать это, чтобы восстановить душевное равновесие. В конце концов, ради близких ты пойдешь на все. Поэтому, переместившись к дверям бизнес-центра, с готовностью продемонстрировала пропуск-карту заспанному охраннику. — А-аа, миссис Поттер… Мистер Дурсль у себя в кабинете. Пятнадцатый этаж. Она прекрасно помнила, где заседает начальство, могла даже с закрытыми глазами найти дорогу, но вот такое ненавязчивое уточнение вдруг пробежало холодком где-то у позвоночника. Возможно, уже завтра будет грандиозный скандал… Петунья с детства не любила, когда Лили трогала ее вещи или — вдруг, забегала в комнату без приглашения. Сейчас, конечно, все было несколько иначе, но смысл не менялся. Она собиралась нарушить границы сестры. Варварски жестоко. Вернон не спал, когда она постучалась: смотрел в договор, перечитывая в сотый раз одни и те же строки, это успокаивало, не давало пропустить ни единого слова. Только сейчас казалось, будто он не видит ничего из написанного, просто сидит над листками, медитирует почти. — Кхм-м… — Лили? — обернулся так резко, что стул едва не опрокинулся, опасно завалившись вбок. — Что-нибудь случилось… дома? И то, как осторожно Вернон сказал это, давало понять, что взрыв — вроде сегодняшнего, однажды повторится, но с куда большими масштабами. В конце концов, уже давно между женой и сестрой совершен выбор. Да, больно, да, немного жестоко — но Вернон преданный и терять Петунью ради бессмысленных склок не намерен. — Ничего серьезного. — А ты пришла, — насмешливо откликнулся зять, повернувшись к столу. — Кофе будешь? — Буду, — покорно согласилась Лили, пройдя немного вперед, устраиваясь на кожаном, просто гигантском диване. — С сахаром и… — Сливками, да-да, я помню. Ну, только не говори мне, что ночью вдруг захотела поработать. Ты, конечно, трудоголик, но не до такой же степени! — Могу сказать то же самое. — Туше, — фыркнул Вернон, подталкивая чашку к краю стола. Такого широкого, начальственного стола с продолговатой частью — специально для совещаний. Лили благодарно кивнула, согревая пальцы о горячую керамику. — Так сильно достала? — Смотря о ком ты говоришь… — Больно большой выбор! В жизни не помню, что бы ты ссорилась с Петуньей! И он был чертовски прав — даже во время споров Лили не сбегала на другой конец города. А теперь вот сидит тут, мучительно размышляя, как бы донести до Вернона весь трагизм ситуации. — Знаешь, — начать следовало издалека, — все удивляюсь, как же вы сами не ругаетесь? — Ну почему же — ругаемся. Тихо-мирно треплем друг друга, потом успокаиваемся и понимаем, что ничего на свете не стоит дороже семьи. — И ты никогда не думал о разводе? Вернон весь подобрался, мгновенно преображаясь из уставшего добряка в матерого начальника, под таким взглядом, помнится, половина офиса божилась, что никогда, ни при каких обстоятельствах не допустит ошибки. Но на Лили это не действовало, она пришла сюда за правдой, и она ее получит. — Никогда, — процедил Вернон. — Пусть хоть до конца жизни мне придется изображать пай-мальчика на семейных застольях. Вот как. Похоже, и его допек цирк, возглавляемый Мардж. Лили вздохнула, бросаясь с места в карьер (ну не умела она ждать подходящего момента, если дело касалось любимых людей!). — А вот Петунья думала. Всерьез, Вернон, и даже готова была бежать с багажом наперевес. Все, тушите свет. Вернон бульдожьей хваткой вцепится и не отстанет, пока не выяснит подробности случившегося, потому что лишиться Петуньи: сейчас, в прошлом или будущем — смерти подобно. Такая любовь, она навсегда, что бы кто ни думал. — «Готова была»? Ты сказала именно так, потому что все изменилось? Лили? — Помнишь… помнишь, у вас не получалось зачать ребенка?.. Она рассказывала и рассказывала, прерываясь, чтобы смочить горло, и видела, как краски медленно стекают с лица, превращая его в подобие маски. Смотрелось жутко. — Она готова была уйти?! — прогремело если не на весь офис, то на этаж точно. — Моя Петунья из-за такой нелепости?! Да я… Что ж, гнев мистера Дурсля во всей красе. Хорошо, что они оба далеки от дома — то есть, на таком расстоянии, которое даже на большой скорости преодолеть получится за полчаса. «Мини» мог бы и минут за двадцать, в крайнем случае Вернон просто выбил бы дно ногами и побежал сам, опираясь на колеса. В общем, хорошо, потому что такой гнев Петунья едва выдержала бы — сама бы превратила разговор в скандал, и кто знает, чем это кончится. Оба супруга в ярости себя не контролировали, а Вернон был по-настоящему взбешен. Лили поспешила рассказать про клинику, особенно, про шансы на зачатие и новое условие — дождаться окончания года. В этот раз Вернон не кричал, он вообще больше ничего не говорил, но руки с таким хрустом сжали борт стола, что сомнений не оставалось — будь здесь сейчас Петунья, и это в самом деле могло закончится разводом. Просто от обиды, от боли, которую она неосознанно причинила своей любовью. Дадли «получился» аккурат в конце отведенного срока. — Все. Помолчи минуту, — Вернон утер пот со лба, погрузившись в раздумья. И Лили его прекрасно понимала. Ведь, наверняка, с Мардж проводились беседы… воспитательного толка. Вопрос — «почему они не привели к нужному результату?», решался быстро: до сих пор не было такого повода, чтобы по-настоящему разругаться с сестрой. Вернон любил ее, и каждый раз метался на линии огня, мысленно благодаря Петунью за проявленное благоразумие. Но теперь оказалось, что где-то внутри она осталась критичной к себе девочкой, способной на большие, но страшные поступки. Жанна Д’арк недоделанная! — Пора с этим заканчивать, — высказался, наконец, Вернон. Холодно и жестко. — Не могу сказать, что рад был услышать твой рассказ, но горькая пилюля бывает хороша, если правильно ее проглотить. А в этом мы все поднаторели. — Вернон… — Нормально, — отмахнулся, — я зол, ты просто не представляешь, насколько. Во-первых, Петунья собиралась исчезнуть — и не уйти, как полагается приличной жене, а именно исчезнуть, чтобы я заработал инфаркт в двадцать лет или спился от горя, не представляя, чем не угодил. А во-вторых, в этом ее поощряла моя не в меру деятельная сестра. Заботливая, надо сказать, ведь Дадли случился благодаря ее поддержке, но… Это не отменяет того, что я зол, Лили. А самое противное, что каждая из них искренне причиняла мне «благо» из большой любви. Пора рассаживать эту банку с пауками раз и навсегда. Лили покоробило сравнение Петуньи с пауком — Мардж, например, оно отлично подходило. Но и Вернона можно было понять. Такая решимость от любимого человека была сродни предательству, даром, что за ним вправду лежала любовь. — Хорошо, что ехать нам с тобой минут двадцать, — хмыкнул зять, поднимаясь, — и что-то мне хочется растянуть это время до часу. Хочу успокоиться, или разнесу все к чертям собачьим. Не против прокатиться, милая? — Конечно. Вернон подал ей руку, запер кабинет на ключ и прогулочным шагом направился к выходу, словно внутри ничего не сжималось от желания немедленно отправиться домой и высказать всем и каждому, что он о них думает. Лили… понимала. Ей по-детски захотелось переночевать в своем доме, а еще лучше — схватить Гарри в охапку и аппарировать в Блэк-холл, чтобы переждать бурю. Петунья точно завтра спасибо не скажет. — Кто бы что ни думал и кто бы что ни сказал, знай: ты поступила правильно, — Вернон словно мысли читал, усаживаясь за руль и выгоняя машину с парковки. Его лицо при этом сохраняло такую холодную сосредоточенность, которая обычно бывает у тех, кто гоняет по ночному городу: самоубийственная решимость. — И Петунья тоже это поймет. Может быть, не сразу, но в любом случае, у тебя есть прекрасная отговорка: ты сделала это из любви к ней. Его глаза при этом на секунду озарились злорадством, до боли сделав похожим на сестру. Больше он не проронил ни слова, в самом деле превратив дорогу до дома в чрезвычайно медленное путешествие. Распрощались на лестнице — по случаю приезда Мардж вся семья спала в одном доме, благо, размеры позволяли. Точно нашкодившая школьница, Лили прокралась в свою комнату, поразившись тишине: храпа не было слышно, только звуки тяжелых шагов какое-то время раздавались на этаже — это Вернон возвращался в родную постель, к женщине, которую любил так сильно, что на мгновение почти возненавидел. А утром наступил второй акт марлезонского балета.

***

Нет, Вернон не кричал, но это и было плохо, потому что чем тише он говорил, тем становилось яснее: за ночь буря никуда не делась, только приобрела вполне конкретные очертания. Завтрак прошел в тревожной обстановке, даже Мардж почувствовала, что сейчас лучше помолчать. Она проглотила омлет, выпила кофе, погладила Злыдня и выпустила на улицу вместе с мальчишками. «Правильно, — подумала Лили, — нечего им видеть семейные разборки». — А теперь, — медленно сложил руки «домиком» Вернон, — вы мне все расскажете: от начала и до конца. — О чем это ты, братец? — хмыкнула Мардж, закуривая. Благодушное настроение уже возвращалось к ней. — Что опять случилось? — Ну как же, — еще никогда Лили не доводилось видеть настолько желчную улыбку в исполнении Вернона. — Я хочу знать, как и когда стал заложником любимых женщин. Хочу понимать, чем заслужил такое отношение. Они посмотрели на него, обе: и обе со странным единодушием, настоящим страхом в глазах. А зять тем временем понизил голос. — По какой причине вы начали считать меня пускающим слюни идиотом? — Дорогой… — Молчи, Богом тебя заклинаю. Сейчас говорю я. Петунья побледнела, сжавшись. А Вернон, ее судья и палач, продолжил: — По какому праву вы решили, что можете выбирать: кого, когда и за что мне любить; с кем жить и с кем разводиться? Мардж… Он перешел почти на шепот: — Я долго, сын мне свидетель, очень долго не вмешивался, считал, что поступаю правильно: ты взрослая женщина, ты вхожа в мой дом и мою семью. Если бы пришлось, я бы без промедления доверил тебе свою жизнь — так и случилось, но как ты с ней поступила, Мардж?.. — Вернон… — Молчи. Я не просил тебя выбирать мне жену, не умолял подарить сына — все произошло само собой, верно? Так мне казалось. В любом случае, я благодарен тебе за годы поддержки, за Дадли, наконец, но не больше. Ты слышишь? Не больше. Потому что, Мардж, это переходит все границы. За свою семью я сделаю что угодно, и никто, я повторяю: никто не смеет указывать ни мне, ни моим любимым людям на место. Лили украдкой посмотрела на Мардж: ее трясло почище осинового листа. По всем законам должен был произойти взрыв — в конце концов, характер у Дурслей был один на двоих, родная кровь как-никак, но… — Вернон Генри Дурсль! Немедленно забери свои слова обратно! — но это Петунья вернулась: строгая, верная принципам и «порядку». — С чего бы это? — вполне закономерно выгнул бровь Вернон. — Поведение Мардж, ее поступки… — Плевать! — да, она определенно была зла, если перешла на ругательства. — Ты не будешь ссориться с сестрой из-за мелочных обид! — Мелочных? — Именно! Мардж столько сделала для тебя, для нашей семьи… ты не имеешь никакого права выговаривать ей! Да если бы… — Хватит, — вышеупомянутая Мардж подняла руку, хлопнув по столу. — Очевидно, брат все-таки узнал нашу тайну, и я понимаю, почему он топорщит загривок. Ее собачьи сравнения были поразительны. Лили скривилась, припомнив последний разговор. А Мардж, тем временем, снова набивала трубку — водилась за ней такая привычка: порой, вместо сигар она предпочитала долго и со вкусом тянуть табак из трубки, что абсолютно не подходило английским женщинам, но ей почему-то шло. — Еще вы рассорьтесь, и подайте документы на развод. Вернон побагровел. Лили предполагала, что даже скандал, с ночи переросший в утро, не заставит его пойти на такой шаг. Но Мардж со слоновьим тактом била в нужные точки. — Конечно, он узнал — тоже мне секрет Полишинеля… — Но… — Никаких «но», дорогуша, времени прошло — вспомнить страшно, а оно вон как, всплывает все равно. Лучше сейчас, боюсь, потом он бы и слушать тебя не стал. Больно горячи мы в нашей семейке. Поведение как Мардж, так и Петуньи, казалось, искренне питавших друг к другу не самые нежные чувства, деморализовало Вернона. Он только сидел, поминутно открывая и закрывая рот. — Вешай на меня собак, — продолжала тем временем гостья, — я уж со столькими навозилась, что и эти лишними не будут. Ну и… все. А что еще надо, если Петунья — по сути, девочкой еще, полгода плакалась на жестком плече донельзя вредной женщины, и от нее же получила поддержку. Сына и мужа, наконец. И это при условии, что Мардж последние пятнадцать с хвостиком лет не забывала поддеть невестку. Теперь же — внушительным бюстом спасала от семейного скандала. Вернон вздохнул, потер виски и сказал, наконец, самое главное: — Чхать я хотел, можешь ты родить мне ребенка или нет, в конце концов, есть множество вариантов. Самым главным было — твое счастье. И никакого развода: по крайней мере, по таким глупым причинам. Думаешь, много бы я выдержал без тебя? — Скопытился бы как пить дать, — ввернула язвительная Мардж. — Но… тогда зачем?.. — Да чтоб мозги у тебя на место встали, идиотка! Если мой братец кого-то любит — это навсегда, хрен потом оттащишь, всю щеку исслюнявит. — Мардж! — А что? — хохотнула она. — В детстве так и было. Короче, Петунья: характер у меня не сахар, я понимаю, но живете-то вы неплохо, в сущности, куда лучше остальных. А ворчу я для удовольствия, хоть бы раз ответила — поругались бы от души! — Зачем? — А какое тогда веселье? Мы ж родственники — нам Богом дано собачиться! На этом можно было закончить, потому что Мардж — это Мардж. Единственное, что стоит добавить — это заметно снизившийся дискомфорт от ее пребывания, потому что Петунья впервые за все годы по-настоящему выдохнула и отпустила себя. И ругалась вдоволь, вворачивая такие фразы, что Мардж вместо обиды пуще прежнего заливалась басистым хохотом. Стены дрожали — что уж тут скрывать. А Лили была прощена раньше, чем Петунья успела обидеться. Потому что когда еще удалось бы махом во всем разобраться? Вернон только головой качал, но тоже умиротворенно. Дурсли такие… Дурсли.